Роберт Шекли 
Обмен разумов

«Обмен разумов»: Азбука, Азбука-Аттикус; СПб., М.; 2014
ISBN 978-5-389-08249-6
Аннотация

Шекли умеет и насмешить — не зря его называют мэтром фантастической юмористики, — и при этом приглашает читателя пошевелить мозгами, в чем, кстати, и заключается одна из самых важных задач любой нормальной литературы: заставить человека задуматься, увлечь читателя мыслью. Такое сочетание умного и смешного, такая универсальность Шекли, плюс блестящее исполнение всего, за что бы он ни брался — от коротенького рассказа до романа и большой повести, — выводит фантаста Шекли за искусственные рамки фантастики, делает его литературным космополитом, писателем на любой вкус, а иначе — подлинным классиком.

Роберт Шекли
Обмен разумов

Обмен разумов

Глава 1

На рекламной полосе в «Стэнхоуп газетт» Марвин Флинн вычитал такое объявление:
«Джентльмен с Марса, 43 лет, тихий, культурный, начитанный, желает обменяться телами с земным джентльменом сходного характера с 1 августа по 1 сентября. Справки по требованию. Услуги маклеров оплачены».
Этого заурядного сообщения было достаточно, чтобы у Марвина Флинна залихорадил пульс. Махнуться телами с марсианином!
Идея увлекательная и в то же время отталкивающая. В конце концов любому неприятно, если какой-то пескоядный марсианин станет из его собственной головы двигать его собственными руками, смотреть его глазами и слушать его ушами. Но в возмещение этих неприятностей он, Марвин Флинн, увидит Марс. Причем увидит так, как надо видеть: через восприятие аборигена.
Одни коллекционируют картины, другие — книги, третьи — женщин, а Марвин Флинн стремился охватить сущность всех увлечений, путешествуя. Однако его всепоглощающая страсть к путешествиям оставалась, увы, неудовлетворенной. Он родился и вырос в Стэнхоупе, штат Нью-Йорк. Географически родной городок находился милях в трехстах к северу от Нью-Йорка. В духовном же и эмоциональном отношении между этими двумя пунктами пролегало чуть ли не целое столетие.
Стэнхоуп — милое пасторальное селеньице, расположенное в предгорье Адирондактов, изобилующее фруктовыми садами и испещренное стадами пегих коров на зеленых холмистых пастбищах.
Неуязвимый в своем пристрастии к буколике Стэнхоуп упорно цеплялся за древние обычаи. Дружелюбно, хоть и не без задора, городок держался подальше от каменного сердца страны — суперстолицы. Линия метро ИРТ — Седьмая авеню прогрызла себе путь под землей до Кингстона, но не далее. Исполинские шоссе раскинули бетонные щупальца по всему штату, но не дотянулись до усаженной вязами Мейн-стрит — главной улицы Стэнхоупа. В других городах были ракетодромы — Стэнхоуп хранил верность архаичному аэропорту. По ночам в постели Марвин то и дело прислушивался к мучительно-волнующему отзвуку вымирающей сельской Америки — одинокому воплю реактивного лайнера.
Стэнхоуп довольствовался самим собой. Остальной мир, по-видимому, вполне довольствовался тем, что предоставлял Стэнхоупу романтически грезить об ином, не столь стремительном веке.
Единственным, кого такое положение вещей не устраивало, был Марвин Флинн.
Он совершал поездки, как это было принято, и смотрел то, что принято смотреть. Как и все, он не раз проводил субботу и воскресенье в Европе. Он посетил в батискафе затонувший город Майами, полюбовался Висячими Садами Лондона и поклонился идолам в храме Бахай у залива Хайфа. Во время отпусков он ходил в пеший поход по Земле Мэри Бэрд (Антарктида), исследовал Леса Дождевых Деревьев в нижнем течении Итури, пересек Шинкай на верблюде и даже несколько недель прожил в Лхасе — столице мирового искусства.
Словом, обычный туристский ассортимент. Флинну хотелось путешествовать по-настоящему.
То есть отправиться в космические круизы.
Казалось бы, не такое уж невыполнимое желание. Однако Флинн ни разу не был даже на Луне.
В конечном итоге все сводилось к экономике. Межзвездное путешествие во плоти и крови — удовольствие дорогое, для простого человека оно исключается. Разве что он пожелает воспользоваться преимуществом Обмена Разумов. Марвин старался примириться со своим положением в обществе и с более чем приемлемыми перспективами, которые открывало перед ним это положение. В конце концов он свободный гражданин, почти совсем белый, ему всего тридцать один год, у него высокий рост, широкие плечи, черные усики и мягкие карие глаза. Он получил традиционное образование — начальная и средняя школа, двенадцать лет в колледже, четыре года последипломной практики, — и его считали достаточно хорошим специалистом в корпорации «Рик-Питерс». Там он подвергал флюороскопии пластмассовые игрушки, исследуя их на микроусадку, пористость, усталостный износ и так далее. Возможно, работа не из самых важных, но ведь не всем же быть королями или космонавтами. Должность у Флинна была, безусловно, ответственная, особенно если учесть роль игрушек в нашем мире и жизненно важную задачу высвобождения нерастраченной детской энергии.
Все это Марвин знал и тем не менее был недоволен. Повидать Марс, посетить нору Песчаного Царя, насладиться великолепием звуковой гаммы «Мук любви», прислушаться к цветным пескам Великого Сухого Моря…
Раньше он только мечтал. Теперь дело иное.
В горле непривычно першило от готовности вот-вот принять решение. Марвин благоразумно не стал торопить события. Вместо того он взял себя в руки и отправился в центр, в Стэнхоупскую Аптеку.

Глава 2

Как он и ожидал, его закадычный друг Билли Хейк сидел у стойки с содовой и потягивал фрапп с ЛСД.
— Как ты сегодня, старая сводня? — приветствовал друга Хейк на распространенном в те дни жаргоне.
— Полон сил, как крокодил, — традиционной формулой ответил Марвин.
— Ду коомен мучо-мучо рапидо? — спросил Билли. (В том году считалось остроумным говорить на ломаном испано-голландском диалекте.) — Я, минхеер, — с запинкой ответил Марвин. Ему просто было не до состязаний в остроумии.
Билли уловил нотку раздражения. Он насмешливо приподнял бровь, сложил комикс, посвященный Джеймсу Джойсу, сунул в рот сигару «Кин-Смоук», надкусил ее, выпустил ароматный зеленый дым и спросил:
— Отчего скуксился?
Вопрос, хоть и заданный кислым тоном, был вполне доброжелателен.
Марвин уселся рядом с Билли. У него было тяжело на душе, но все же не хотелось делиться горестями с легкомысленным другом, и потому, воздев руки, он повел беседу на индейском языке знаков. (Многие молодые люди с интеллектуальными запросами все еще находились под впечатлением прошлогодней сенсации — проектоскопического фильма «Дакотский диалог»; в фильме с участием Бьорна Ракрадиша (Безумный Конь) и Мировары Славовивович (Красная Туча) герои изъяснялись исключительно жестами).
Иронически и в то же время серьезно Марвин изобразил разбитое сердце, блуждающего коня, солнце, которое не светит, и луну, которая не восходит.
Помешал ему мистер Байджлоу, хозяин Стэнхоупской Аптеки. Это был человек средних лет (ему уже исполнилось семьдесят четыре), лысеющий, с небольшим, но заметным брюшком. Несмотря на все это, замашки у него были как у юнца. Вот и теперь он сказал Марвину:
— Э, минхеер, кверен зи тамар ля клопье имменса де ла кабеца вефрувенс им форма де мороженое с фруктами?
Для мистера Байджлоу и прочих представителей его поколения было характерно, что они злоупотребляли молодежным жаргоном.
— Шнелль, — оборвал его Марвин с бездумной жестокостью молодых.
— Ну, знаете ли, — только и вымолвил мистер Байджлоу, оскорбленно удаляясь.
Билли видел, что друг страдает. Это его смущало. Ему уже стукнуло тридцать четыре года, еще чуть-чуть, и он станет мужчиной. И работа у него была хорошая — десятник на 23-м сборном конвейере тарной фабрики «Питерсон». Держался он, конечно, по-прежнему как подросток, но знал, что возраст уже налагает определенные обязательства. Поэтому он преодолел свою природную застенчивость и заговорил со, старым другом напрямик:
— Марвин, в чем дело?
Марвин, пожал плечами, скривил губы и бесцельно забарабанил пальцами по столу, затем сказал:
— Ойра, омбре, айн клейннахтмузик эс демасиадо, нихт вар? Дер Тодт ты руве коснуться…
— Попроще, — прервал Билли не по возрасту солидно.
— Извини, — продолжал Марвин открытым текстом. — У меня просто… Ах, Билли, мне просто ужасно хочется путешествовать, право!
Билли кивнул. Ему было известно, какою страстью одержим его Друг. — Ясно, — сказал он. — Мне тоже.
— Но не так сильно, Билли… Я себе места не нахожу.
Принесли мороженое с фруктами. Марвин не обратил на него внимания и продолжал изливать душу своему другу детства.
— Мира, Билли, поверь, нервы у меня на взводе, как пружина в пластмассовой игрушке. Я все думаю о Марсе, Венере и по-настоящему далеких местах вроде Альдебарана и Антареса, и… черт возьми, понимаешь, даже думать не могу ни о чем другом. В голове у меня то Говорящий Океан Проциона-четыре, то трехстворчатые человекоподобные на Аллуи-два, да я просто помру, если не повидаю тех мест воочию.
— Точно, — согласился друг. — Я бы тоже хотел их повидать.
— Нет, ничего ты не понимаешь, — возразил Марвин. — Дело не в том, чтобы повидать… тут совсем другое… гораздо хуже… пойми, не могу я прожить здесь, в Стэнхоупе, всю жизнь. Пусть даже у меня недурная работа и я провожу вечера с первоклассными девчонками. Но, черт побери, не могу я просто жениться, наплодить детей и… и… есть же в жизни что-то еще!
Тут Марвин снова сбился на мальчишечью неразборчивую скороговорку. Однако смятение прорывалось сквозь неудержимый поток слов. Поэтому друг мудро кивал головой.
— Марвин, — сказал он мягко, — это все ясно как дважды два, ей-богу же, гадом буду. Но ведь даже межпланетное путешествие обходится в целое состояние. А межзвездное просто-напросто невозможно.
— Все возможно, — ответил Марвин, — если пойти на Обмен Разумов. — Марвин! Ты этого не сделаешь! — вырвалось у шокированного друга.
— Нет, сделаю! — настаивал Марвин. — Клянусь Кристо Мальэридо, сделаю!
На сей раз шокированы были оба. Марвин почти никогда не употреблял имени божьего всуе.
— Как ты можешь?! — не унимался Билли. — Обмен Разумов — грязное дело!
— Каждый понимает в меру своей испорченности.
— Нет, серьезно. Зачем тебе нужно, чтобы у тебя в голове поселился пескоядный старикашка с Марса? Будет двигать твоими руками и ногами, смотреть твоими глазами, трогать твое тело и даже, чего доброго…
Марвин перебил друга, прежде чем тот ляпнул какую-нибудь пакость.
— Мира, — сказал он. — Рекуэрдо ке на Марсе я стану распоряжаться телом этого марсианина, так что ему тоже будет неловко.
— Марсиане не испытывают неловкости, — сказал Билли.
— Неправда, — не согласился Марвин. Младший по возрасту, он во многих отношениях был более зрелым, чем друг. В колледже ему хорошо давалась Сравнительная межзвездная этика. А жгучее стремление путешествовать сделало его менее провинциальным, чем друга, и лучше подготовило к тому, чтобы становиться на чужую точку зрения. С двенадцати лет — с тех пор, как он научился читать, — Марвин изучал уклады и обычаи множества различных рас Галактики. Больше того, по Симпатическому проецированию личности он набрал девяносто пять очков из ста возможных.
Он вскочил на ноги.
— Разрази меня гром! — воскликнул он, хлопнув себя правым кулаком по левой ладони. — Так и будет!
Загадочная алхимия решения сделала Марвина другим человеком. Без колебаний он вернулся домой, уложил легкий чемодан, оставил родителям записку и сел в реактивный лайнер, следующий в Нью-Йорк.

Глава 3

В Нью-Йорке Марвин сразу пошел в контору Отиса, Бландерса и Клента — маклеров по прокату тел. Его направили в кабинет мистера Бландерса — высоченного детины атлетического сложения, в расцвете лет, в свои шестьдесят три года он был уже полноправным компаньоном фирмы. Этому человеку Марвин и изложил цель своего визита.
— Конечно, конечно, — сказал мистер Бландерс. — Вы ссылаетесь на наше объявление от прошлой пятницы. Джентльмена с Марса зовут Зе Краггаш, у него превосходная рекомендация от ректоров Ист-Скернского университета.
— На что он похож? — спросил Марвин.
— Судите сами, — ответил Бландерс.
Он показал Марвину фото существа с бочкообразной грудью, тоненькими ногами, руками чуть потолще, крохотной головкой и необычайно длинным носом. На фото Краггаш стоял по колено в илистой глине, махал кому-то руками. Внизу была подпись: «На память о Грязевом Рае — лучшем курортном месте на Марсе, где можно отдыхать круглый год».
— Симпатичный парень, — заметил мистер Бландерс.
Марвин в сомнении кивнул.
— Живет он у Уогомстамке, — продолжал Бландерс, — на краю Исчезающей Пустыни в Нью-Саут-Марсе.
Вы, наверное, знаете, что это чрезвычайно популярный туристский край. Подобно вам, мистер Краггаш жаждет путешествий и желает найти подходящее тело-носитель. Выбор он целиком и полностью предоставил на наше усмотрение, оговорил лишь одно обязательное условие — здоровое тело и здоровый дух.
— Что ж, — сказал Марвин, — не хочу зря хвастаться, но меня всегда считали здоровяком.
— Это видно с первого взгляда, — ответил мистер Бландерс. — У меня, конечно, всего лишь предчувствие, а может бить, интуиция, но за тридцать лет работы с людьми я привык доверять своим предчувствиям. Трех желающих произвести данный обмен я уже отверг, основываясь исключительно на своей интуиции.
Этим обстоятельством мистер Бландерс гордился так явно, что Марвин почел своим долгом вставить:
— Да неужели?
— Можете не сомневаться. Вы не представляете, как часто мне по роду моей деятельности приходится выявлять и отклонять неподходящие кандидатуры. Всякие там невропаты, ищущие грязных и недозволительных приключений; преступники, пытающиеся выбраться из зоны действия местных законов; эмоционально неуравновешенные типы. Я их всех выбраковываю.
— Надеюсь, я не подхожу ни под одну из упомянутых категорий? — сказал Марвин со сдавленным смешком.
— Смело могу заявить, что нет, — заверил его мистер Бландерс. — Я склонен считать вас в высшей степени нормальным молодым человеком; даже чрезмерно нормальным, если такое вообще мыслимо.
Вас охватила тяга к путешествиям, что вполне свойственно вашему возрасту, эта страсть сродни влюбленности, или участию в справедливой войне, или мировой скорби и прочим причудам молодежи. Ваше счастье, что природный ум или удача привели вас к нам — самой старой и надежной фирме, занимающейся Обменом Разумов, а не к кому-нибудь из менее щепетильных наших конкурентов; или, упаси боже, вас могло угораздить на Свободный Рынок.
Марвин почти ничего не знал о Свободном Рынке, но промолчал, не желая обнаружить свое невежество.
— А теперь, — сказал мистер Бландерс, — прежде чем мы удовлетворим вашу просьбу, надо выполнить кое-какие формальности.
— Формальности? — переспросил Марвин.
— Безусловно. Во-первых, вы должны пройти полное обследование — телесное, духовное и моральное. Затем вдвоем с марсианским джентльменом вы подпишете акт от ответном ущербе. В акте обусловлено, что всякий ущерб, как умышленно, так и неосторожно причиненный телу-носителю, в том числе и по независящим обстоятельствам, будет: 1, возмещен по расценкам, установленным межзвездной конвенцией, и 2, ответно причинит другому телу, согласно lex talionis.
— Как, как? — не понял Марвин.
— Око за око, зуб за зуб, — пояснил мистер Бландерс. — Допустим, вы, находясь в теле марсианина, сломали ногу. В соответствии с межзвездным правом, когда вы вновь перейдете в свое тело, вам тоже сломают ногу максимально научным и безболезненным способом.
— Даже если это произошло случайно?
— Особенно если это произошло случайно. Мы установили, что Акт об Ответном Ущербе заметно уменьшил число таких случайностей.
— Мне начинает казаться, что это вроде бы опасно, — сказал Марвин.
— Всякое направленное действие содержит элемент опасности, — ответил мистер Бландерс. — Но риск при Обмене Разумов статистически ничтожно мал, только держитесь подальше от Искаженного Мира.
— Я очень мало знаю об Искаженном Мире, — признался Mapвин.
— Все знают столько же, — ответил Бландерс. — Поэтому каждый считает, что надо держаться от него подальше.
Марвин в задумчивости кивнул.
— А еще что?
— Да ничего особенного. Просто бумажная волокита, отказы от особых прав и привилегий, все в таком роде. И конечно, я должен официально предостеречь вас от метафорической деформации.
— Ладно, — сказал Марвин. — Давайте я послушаю.
— Да я же вас только что предостерег, — удивился Бландерс. — Но могу предостеречь еще раз. Берегитесь метафорической деформации.
— Я бы с радостью, — ответил Марвин, — но мне ведь неизвестно, что это такое.
— В сущности, это совсем простая штука, — сказал Блавдерс. — Если хотите, можете считать ее одной из форм ситуационного безумия. Видите ли, наша способность усваивать необычное не беспредельна, а когда путешествуешь на другие планеты, пределы оказываются очень узкими. Слишком много новых впечатлений; их приток становится невыносимым, и мозг ищет отдыха в буферном процессе аналогизирования. Этот процесс как бы создает мост между воспринятым известным и неприемлемым неизвестным, облекает невыносимое неизвестное в желанную мантию привычного. Когда субъект не справляется с притоком новых данных естественным путем концептивного аналогизирования, он становится жертвой перцептивного аналогизирования. Этот процесс известен также под названием «пансаизм». Теперь вам ясно?
— Нет, — ответил Марвин. Почему это называется «пансаизм»?
— Объяснение заложено в самом названии, — сказал Бландерс. — Дон-Кихот считает ветряную мельницу великаном, а Санчо Панса считает великана ветряной мельницей. Донкихотство можно определить как восприятие обыденных явлений в качестве необычайного; противоположное явление — пансаизм, это когда необычайное воспринимается как обыденное.
— Значит, — уточнил Марвин, — я могу подумать, что вижу корову, когда на самом деле передо мной альтаирец?
— Именно, — подтвердил Бландерс. — Но все очень просто, раз уж вы занялись Обменом, значит привыкнете. Распишитесь вот тут и вот тут, и перейдем к делу.

Глава 4

Марсианин — одно из самых странных созданий в Галактике, хоть он и двуногий. Право же, нам с нашими органами чувств, альдебаранские квизы как-то ближе, несмотря на то, что у них две головы и множество лишних конечностей особого назначения. Не по себе становится, когда вселяешься в тело марсианина.
Марвин Флинн очутился в уютно обставленной комнате. В комнате было окно, через которое он глазами марсианина взирал на марсианский пейзаж.
Он зажмурился, так как не ощущал ничего, кроме ужасающего смятения. Несмотря на все прививки, его одолевали тошнотворные волны культур-шока, пришлось постоять неподвижно, пока тошнота не унялась. Потом он осторожно раскрыл глаза и осмотрелся.
Увидел он невысокие, плоские песчаные дюны, переливающиеся сотнями оттенков серого цвета. Вдоль горизонта проносился серебристо-голубой ветер, на него словно шавка набрасывался охряно-желтый встречный ветерок. Небо было красное, и в инфракрасном диапазоне различались бесчисленные непередаваемые тона.
Повсюду Флинн видел паутинки спектра. Земля и небо подарили ему десятки отдельных палитр, порой дополнительных цветов, но большей частью — цветов кричащих. На Марсе природным краскам недоставало гармонии.
Марвин обнаружил у себя в руке очки и нацепил их на нос. Тотчас же рев и буйство красок уменьшились до терпимой степени. Ошеломление, вызванное шоком, прошло, и Марвин стал воспринимать окружающее.
Прежде всего тяжелый гул в ухе и частый грохот — ни дать ни взять дробь тамтама. Он огляделся по сторонам в поисках источника этого шума, но, кроме земли да неба, ничего не увидел. Тогда он прислушался повнимательнее и установил, что шумы доносятся из его собственной груди. Это работали легкие и сердце — такие звуки сопровождали жизнь всякого марсианина.
Теперь Марвин мог детально ознакомиться с самим собой. Он взглянул на свои ноги, тонкие и веретенообразные. Коленный сустав отсутствовал, зато каждая нога сгибалась в лодыжке, в голени, в средней и верхней части бедра. Руки были чуть толще ног, а кисть с двумя суставами увенчивали три обычных пальца и два противостоящих больших. Эти пальцы сгибались и отгибались в самых неожиданных направлениях.
На нем были черные шорты и белый свитер. Аккуратно свернутый нагрудник лежал в разрисованном кожаном футляре. Марвин даже изумился, до чего естественным все ему казалось. А удивляться-то было нечему. Именно умение разумных существ приспособиться к новой среде и сделало возможным Обмен Разумов. Флинн размышлял на эту тему, как вдруг услышал, что у него за спиной открывается дверь. Он обернулся и увидел перед собой марсианина, одетого в полосатую серо-зеленую правительственную форму. В знак приветствия марсианин вывернул ноги под углом сто восемьдесят градусов, Марвин поспешно ответил тем же.
Одна из замечательных особенностей при Обменен Разумов — «автоматическое обучение». На профессиональном жаргоне это формулируется так: «Вселяясь в дом, вы получаете право пользования мебелью». Само собой, под мебелью подразумеваются элементарные сведения, накопленные мозгом носителя. Такие сведения, как язык, обычаи, нравы и этика, общая информация об окружении — общая, безликая, полезная, как справочник, но далеко не всегда надежная. Личные воспоминания, склонности, антипатии остаются, за некоторыми исключениями, недоступными «жильцу» или же становятся доступны лишь в результате неимоверного усилия мысли. Здесь также имеет место нечто вроде иммунологической реакции: между двумя несравнимыми существами возможен лишь самый поверхностный контакт.
— Слабого ветра, — произнес марсианин старинное, классическое марсианское приветствие.
— И безоблачного неба, — ответил Флинн. Он с досадой обнаружил, что его носитель слегка шепелявит.
— Я Миэнгло Орихихих из Туристского Бюро. Добро пожаловать на Марс, мистер Флинн.
— Спасибо, — сказал Флинн. — Ужасно рад здесь очутиться. Это у меня, знаете ли, первый обмен.
— Знаю, — отозвался Орихихих. Он сплюнул на пол (верный признак нервозности) и разогнул большие пальцы. Из коридора донеслись чьи-то возбужденные голоса. — Так вот, относительно вашего пребывания на Марсе…
— Я бы хотел повидать Нору Песчаного Царя, — сказал Флинн. — И, конечно, Говорящий Океан.
— Обе идеи превосходны, — одобрил чиновник. — Но прежде две или три мелкие формальности.
— Формальности?
— Ничего особенного, — сказал Орихихих, изогнув нос налево в марсианской улыбке. — Прошу вас, ознакомьтесь с этими бумагами и опознайте их.
Флинн взял в руки и бегло просмотрел бумаги, о которых шла речь. Они оказались копиями тех бланков, что он заполнял на Земле. Он прочитал их внимательно и убедился в полной достоверности всех сведений.
— Эти бумаги я подписывал на Земле, — заявил он.
Шум в коридоре усилился. Марвин различил слова:
— Кипятком ошпаренный, яйцекладущий сын замороженного пня! Дебил — пожиратель гравия!
Это были чрезвычайно оскорбительные ругательства.
Марвин вопросительно поднял нос. Чиновник поспешно сказал:
— Недоразумение, путаница. Подобные нелепые накладки случаются даже в самых образцовых из государственных туристских учреждений. Но я совершенно уверен, что мы все уладим, не успеет жаждущий выпить пять глотков рапи, если не раньше. Позвольте спросить, вы не…
Из коридора донесся шум какой-то возни, и в комнату ворвался другой марсианин, а за ним — третий, чиновник помельче рангом, он хватал за локоть и тщетно пытался удержать второго марсианина.
Ворвавшийся в комнату марсианин был невероятно стар, о чем свидетельствовало слабое фосфорическое свечение его кожи. Руки у него дрожали, когда он простер их в сторону Марвина Флинна.
— Вот! — вскричал старик. — Вот оно, и клянусь всеми пнями, оно мне нужно тотчас же!
— Сэр, — одернул его Марвин, — я не привык, чтобы обо мне говорили в среднем роде!
— Я говорю не о вас, — ответил престарелый марсианин. — Я вас не знаю, и мне дела нет, кто вы и что вы. Я говорю о теле, которое вы занимаете и которое вам не принадлежит.
— Что вы хотите сказать?
— Этот джентльмен, — вмешался первый чиновник, — утверждает, что вы занимаете принадлежащее ему тело. — Он дважды сплюнул на пол. — Это, конечно, путаница, мы в два счета разберемся.
— Путаница! — взвыл престарелый марсианин. — Это махровое надувательство.
— Сэр, — с холодным достоинством возразил Марвин, — вы сильно заблуждаетесь. Это тело было выдано мне в пользование по всем правилам и согласно закону.
— Жаба чешуйчатая! — вскричал старик. — Пустите меня!
Он стал осторожненько высвобождаться из хватки спутника.
Вдруг в дверях появилась внушительная фигура, с ног до головы облаченная в белое. Все, кто присутствовал в комнате, умолкли, едва их взгляд упал на уважаемого и внушающего страх представителя полиции Южно-Марсианской Пустыни.
— Джентльмены, — сказал полисмей, — взаимные упреки излишни. Пройдемте в полицейский участок. Там с помощью фулжимэянина-телепата мы доберемся до истины и узнаем побудительные мотивы.
Полисмен выдержал эффектную паузу, пристально поглядел каждому в лицо, проглотил слюну, демонстрируя полнейшее спокойствие, и прибавил:
— Уж это я вам обещаю.
Без дальнейших проволочек полисмен, чиновник, старик и Мар-вин Флинн последовали в полицейский участок. Шли они молча, в одинаково тревожном настроении.
По всей цивилизованной Галактике считается избитой истиной, что, когда идешь в полицию, неприятности у тебя только начинаются.

Глава 5

В полицейском участке Марвина Флинна вместе с прочими сразу отвели в полутемную сырую келью, где обитал фулжимэянин-телепат. Это трехногое существо, как и все жители планеты Фулжимэ, наделено шестым телепатическим чувством — скорее всего в виде компенсации за притупленность пяти остальных.
— Пусть будет что будет, — сказал фулжимэянин-телепат, когда все выстроились перед ним. — Выйди вперед, малый, и расскажи о своем деле.
Он строго указал пальцем на полисмена.
— Сэр, — от смущения полисмен выпрямился во весь свой рост, — я не кто-нибудь, а полисмен.
— Это очень интересно, — ответил телепат. — Но для меня остается неясным, какое отношение имеет данное обстоятельство к вопросу о вашей виновности или невиновности.
— Да ведь меня не обвиняют ни в каком преступлении, — отбивался полисмен.
На мгновение телепат задумался, потом сказал:
— Я, кажется, понимаю. Обвиняют вот этих двух. Так?
— Так, — подтвердил полисмен.
— Прошу извинения. Исходящая от вас эманация виновности спровоцировала меня на поспешный вывод.
— Виновности? — переспросил полисмен. — От меня?
Голос у него оставался спокойным, но на коже проступили характерные оранжевые полосы озабоченности.
— Да, от вас, — повторил телепат. — И нечего удивляться. Крупные хищения — это такая штука, после которой чувствуют вину почти все разумные существа.
— Но постойте! — воскликнул полисмен. — Я не совершал никакого крупного хищения!
Телепат закрыл глаза и углубился в собственные мысли. Наконец он сказал:
— Это верно. Я имел в виду, что вы еще совершите крупное хищение.
— В суде ясновидение не считается доказательством, — провозгласил полисмен. — Более того, заглянуть в будущее — значит прямо нарушить закон о свободе воли.
— И это верно, — признал телепат. — Прошу извинения.
— Ничего, ничего, — сказал полисмен. — Когда же я совершу вышеупомянутое крупное хищение?
— Месяцев через шесть, — ответил телепат.
— И меня арестуют?
— Нет. Вы покинете эту планету и укроетесь в таком месте, где закон о выдаче уголовных преступников не действует.
— Гм, занятно, — сказал полисмен. — А скажите, пожалуйста… Впрочем, это мы обсудим попозже. Сейчас вы должны заслушать обе стороны и установить кто виновен и кто невиновен.
Телепат осмотрел Марвина, погрозил ему перепончатой лапой и сказал:
— Приступайте.
Марвин поведал ему свою историю, начав с того, как он впервые прочел объявление, не пропустив ни одной подробности.
— Благодарю вас, — сказал телепат, когда Марвин кончил рассказ. — А теперь, сэр, ваш черед.
Он повернулся к старику, а тот откашлялся, почесал грудь, несколько раз плюнул и приступил к своему повествованию.

ИСТОРИЯ ЭЙЖЕЛЕРА ФРУСА 

— Право, не знаю, с чего начать, так что начну-ка я, пожалуй, со своего имени — меня зовут Эйжелер Фрус, расовой принадлежности — немукфянский адвентист, и занятия — владелец магазина готового платья на планете Ахельс-5. Лавочка у меня маленькая, не очень прибыльная, находится в Ламберсе (это Южный Полярный круг), и я день-деньской продаю одежду рабочим, иммигрантам с Венеры, а это здоровенные, зеленые, волосатые парни, крайне невежественные, вспыльчивые, не дураки подраться, хоть я и чужд расовых предрассудков. Такое занятие, как у меня, располагает к философии; пусть я небогат, зато сохранил здоровье (слава богу), и жена моя Очаровара тоже, если не считать хронического фиброза щупалец. К тому же у меня двое взрослых сыновей, один работает врачом в Сиди-порте, другой — тренер кланнтов. Еще у меня есть замужняя дочь, а значит, само собой, и зять.
Зятю своему я никогда не доверял, потому что он франт, у него двенадцать пар нагрудников, а у моей дочки нет даже приличного комплекта чесательных палочек. Тут уж ничего не поделаешь, сама вырыла себе нору, теперь пусть в нее и лезет. Но все же, когда человек так увлекается нарядами, ароматическими маслами для суставов и прочими роскошествами, и все это на скромное жалованье коммивояжера, торгующего влагой (он-то величает себя инженером-гидросенсором), тут поневоле призадумаешься.
И вечно он пытается раздобыть деньжат на стороне, пускается во всякие дурацкие авантюры, которые я же должен финансировать из своих потом нажитых сбережений, — не так-то просто всучить одежду этим здоровенным зеленым парням. Например, в прошлом году ухватился он за новинку — дворовый тучедел, а я ему говорю: «Да кому это надо?» Но жена настояла, чтобы я поддержал зятя, и, конечно же, он вылетел в трубу. А в этом году у него появился новый план — на сей раз дешевые изделия из переливчато-радужной синтетической шерсти с Веги-2; груз такой шерсти он откопал в Гелигопорте и хотел, чтобы я этот груз выкупил.
Я ему говорю: «Слушай, а много ли эти венерианские крикуны смыслят в щегольстве? Да они рады-радешеньки, если могут себе позволить твидовые шорты или плащ для воскресенья». Но мой зять за словом в карман не полезет, вот он мне и говорит: «Слушай, папа, я ли не изучал венецианские народные нравы и обычаи. Я вот как понимаю: эти ребята выросли в дремучем лесу, они любят обряды, пляски и особенно яркие цвета. Выходит, дело верняк, так или нет?» В общем, если покороче, уговорил он меня на эту авантюру, хоть я и был против. Но я, естественно, решил взглянуть на переливчато-радужную шерсть своими глазами, потому что зятю я бы не доверил судить даже о клочке марли. А это значило, что мне нужно пересечь полгалактики и попасть на Марс, в Гелиго-порте. Вот я и стал готовиться к поездке.
На обмен со мной никто не соглашался. Не то чтобы я кого-нибудь осуждал, ведь по доброй воле на такую планету, как Ахельс-5, никто не рвется, разве что иммигранты с Венеры, но они народ темный. Однако увидел я объявление марсианина Зе Краггаша, который хотел отдать свое тело напрокат, потому что разум он отправлял в холодильник, на длительный отдых. Чертовски дорого, но что оставалось делать? Часть денег я вернул — сдал свое тело приятелю, который охотился на кваренгов, пока его не приковал к постели мышечный диокомиотоз. Потом пошел в Бюро Обмена, и там меня спроецировали на Марс.
Вообразите же мое негодование, когда оказалось, что никакое тело мне не приготовлено! Все сбились с ног, пытаясь выяснить, что стряслось с телом-носителем, норовили даже отослать меня обратно на Ахельс-5; но ничего не вышло, так как приятель в моем теле отправился в экспедицию — охотиться на кваренгов. Наконец подыскали мне тело в Терезиенштадской фирме «Прокат». Они сдают максимум на двенадцать часов, потому что летом на краткосрочный прокат у них отбоя нет от заявок. Да и тело-то никудышное, песок из него сыплется, убедитесь сами, и в придачу содрали за него втридорога.
Пошел я выяснять, где что неладно, и что же оказалось? Этот турист с Земли нахально разгуливает в теле, за которое я уплатил сполна и которое в соответствии с контрактом я должен был бы занимать в эту самую минуту.
Это не только несправедливо, но и в высшей степени вредно для моего здоровья. Вот и вся моя история.

Телепат удалился в свою келью — обдумать решение. Не прошло и часа, как он вернулся и произнес таковы слова:
— Оба вы взяли напрокат, по обмену или иным законным образом получили одно и то же тело, а именно телесную оболочку Зе Краггаша. Тело было предложено его хозяином, упомянутым Зе Краггашем, каждому из вас, а следовательно, сделка осуществлена в прямое нарушение всех соответствующих законов. Действия Зе Краггаша надлежит считать преступными, как по замыслу, так и по исполнению. Поскольку обстоятельства сложились именно так, я распорядился отправить на Землю депешу с требованием безотлагательного ареста упомянутого Зе Краггаша и содержания его под стражей до тех пор, пока не будет оформлена выдача его в руки соответствующих властей.
Оба вы заключили сделку в добросовестном заблуждении. Однако первую, или более раннюю, сделку, судя по бланкам контрактов, заключил мистер Эйжелер Фрус, опередив мистера Марвина Флинна на тридцать восемь часов. Следовательно, мистеру Фрусу, как первому покупателю, и присуждается данная телесная оболочка; мистеру же Флинну предписывается прекратить и прервать незаконное пользование и принять к сведению Уведомление о Выселении, которое я ему передаю и которое вступит в силу через шесть стандартных часов по Гринвичу.
Телепат вручил Марвину Уведомление о Выселении. Флинн взял его с грустью, но покорно.
— По-моему, — сказал он, — лучше будет, если я вернусь на Землю, в свое тело.
— Это самое мудрое решение, — одобрил телепат. — К несчастью, в ближайшее время это не представляется возможным.
— Не представляется? Почему?
— Потому что, — ответил телепат, — по сообщению земных органов власти, чью телепатему я только сейчас принял, ваше тело, одухотворенное разумом Зе Краггаша, не удалось обнаружить. Результаты предварительного дознания внушают тревогу, что Зе Краггаш скрылся с планеты, прихватив с собою ваше тело и деньги мистера Эйжелера.
Дошло далеко не сразу. Но в конце концов Марвин Флинн осознал все последствия, вытекающие из услышанного. — Он застрял на Марсе в чужом теле, которое надо освободить. Через шесть часов он превратится в разум, лишенный тела и почти лишенный надежды обрести таковое.
Разум не может существовать вне тела. Медленно и неохотно Марвин Флинн принял к сведению, что стоит перед угрозой неминуемой смерти.

Глава 6

Марвин не предался отчаянию. Зато он предался гневу — эмоции гораздо более оправданной, хотя столь же безрезультатной. Вместо того, чтобы позорить себя, рыдая в суде, он позорил себя, бушуя в коридорах Федерал-Билдинг, требуя либо справедливости, либо, черт побери, какого-нибудь удачного ее эквивалента.
Молодой человек был глух ко всему. Тщетно втолковывали ему юристы, что если бы справедливость действительно существовала, то отпала бы необходимость в законе и законниках, а тогда исчезла бы одна из благороднейших концепций человечества, и целая профессия оказалась бы ненужной.
Этот вразумительный довод не умиротворил взбешенного Марвина, который являл собой существо, не поддающееся убеждению. В груди его трещало и скрежетало дыхание, когда он громовым голосом обличал судебную машину Марса. В таком настроении он подошел к двери с табличкой «Бюро сыска и задержания. Межзвездный отдел».
— Ага! — пробормотал Марвин и вошел внутрь.
Он очутился в маленькой комнатушке, точно сошедшей со страниц старинного исторического романа. Вдоль стен чинно выстроились старые, но надежные электронные калькуляторы. Возле двери стояла одна из первых моделей преобразователя мысли в машинописный текст. Кресла отличались определенностью формы и пластиковой обивкой пастельных тонов — тем, что ассоциируется с минувшей эрой праздности. Комнатушке не хвата-то только громоздкого «Морэни», чтобы стать точной копией места действия повестей Шекли и других ранних поэтов Переходного века.
В одном из кресел сидел немолодой марсианин и метал стрелы в мишень, очертаниями напоминающую женский зад.
При входе Марвина он поспешно обернулся и сказал:
— Давно пора. Я вас ждал.
— Серьезно? — не поверил Марвин.
— Ну, не то чтобы уж совсем, — признался марсианин. — Но я установил, что такое начало беседы достаточно эффектно и создает атмосферу доверия.
— Зачем же вы губите эту атмосферу, открывая ее секрет?
— Все мы далеки от совершенства, — пожал плечами марсианин. — Я всего лишь простой труженик — сыщик. Урф Урдорф. Садитесь. Кажется, мы напали на след вашей меховой шубки.

— Какой меховой шубки? — удивился Марвин.
— Вы разве не мадам Риппер де Лоу — травести, — которую вчера вечером ограбили в отеле «Красные Пески»?
— Конечно, нет. Я Марвин Флинн. Потерял тело.
— Да, да, разумеется, — энергично закивал сыщик Урдорф. — Давайте-ка по порядку. Вы случайно не помните, где находились, когда впервые заметили пропажу тела? Не спрятали его кто-нибудь из ваших друзей, желая подшутить над вами? А может, вы его сами куда-нибудь заткнули или отправили отдохнуть?
— Вообще-то оно не то чтобы пропало, — сказал Марвин. — По-настоящему — его украли.
— Так бы и говорили с самого начала, — обиделся Урдорф. — Теперь дело предстает в совершенно ином свете. Я всего лишь сыщик; никогда не выдавал себя за чтеца чужих мыслей.
— Очень жаль, — сказал Марвин.
— Мне тоже жаль, — сказал сыщик Урдорф. — Это я о вашем теле. Должно быть, для вас это был форменный удар.
— Да, так оно и было.
— Представляю, каково вам теперь.
— Спасибо, — поблагодарил Марвин.
Несколько минут посидели в дружелюбном молчании. Первым заговорил Марвин.
— Ну?
— Прошу прощения? — ответил сыщик.
— Я говорю «ну»?
— А-а! Извините, первый раз я вас не расслышал.
— Это ничего.
— Спасибо.
— Ради бога, пожалуйста.
Вновь наступило молчание. Затем Марвин опять сказал: «Ну?», а Урдорф ответил: «Прошу прощения?» — Я хочу, чтобы мне его вернули, — сказал Марвин.
— Кого?
— Мое тело.
— Что, что? Ах да, ваше тело. Гм, еще бы вы не хотели, — под-хратил сыщик с понимающей улыбкой. — Но это, конечно, не так-то легко, правда?
— Откуда мне знать, — ответил Марвин.
— Да, знать вам, пожалуй, неоткуда, — согласился Урдорф. — Но смею вас уверить, это не так-то легко.
— Понимаю, — сказал Марвин.
— Я вот и надеялся, что вы поймете.
Произнеся эти слова, Урдорф погрузился в молчание.
Молчание длилось приблизительно секунд двадцать пять плюс-минус секунда или две: к концу этого периода терпение у Марвина лопнуло, и он закричал:
— Черт вас возьми, намерены вы шевельнуть пальцем, чтобы вернуть мне тело, или же будете просиживать свою толстую задницу, не говоря ни единого путного слова?
— Конечно, я намерен вернуть вам тело, — сказал сыщик. — Или, во всяком случае, попытаться. И незачем меня оскорблять. Я в конце концов не машина с готовыми ответами на перфокартах. Я разумное существо, такое же, как и вы. У меня свои надежды и страхи. И свой метод ведения беседы. Вам он может казаться не очень действенным, но я нахожу его в высшей степени целесообразным.
— Это действительно так? — смягчился Марвин.
— Право же, так, — в кротком голосе сыщика не было и следа затаенной обиды.
Казалось, вот-вот наступит очередное молчание, поэтому Мар-вин спросил:
— Как по-вашему, есть ли надежда, что я… что мы вернем мое тело?
— Есть, и большая, — ответил сыщик Урдорф. — Я, откровенно говоря, рискну зайти довольно далеко и заявить, что уверен в успехе. Моя уверенность базируется не на изучении вашего конкретного случая, о котором мне известно очень немногое, а на простейших статистических выкладках.
— А выкладки свидетельствуют в нашу пользу? — осведомился Марвин.
— Вне всякого сомнения! Судите сами: я квалифицированный сыщик, владею всеми новейшими методами, мне присвоен высший индекс оперативности — АА-А. И все же, несмотря на это, за пять лет полицейской службы я еще ни разу не раскрыл преступления.
— Ни единого?
— Ни единого, — решительно подтвердил Урдорф. — Люботытно, не правда ли?
— Да, наверное, — сказал Марвин. — Но ведь это значит…
— Это значит, — перебил его сыщик, — что полоса неудач, самая редкостная из всех мне известных, по статистическому ожиданию должна вот-вот кончиться.
Марвин смешался, а это ощущение непривычно для марсианского тела. Он спросил:
— А что, если полоса все же не кончится?
— Не будьте суеверным, — ответил сыщик. — Теория вероятностей на нашей стороне; в этом вы убедитесь даже при самом поверхностном анализе создавшегося положения. Я завалил сто пятьдесят семь дел подряд. Ваше сто пятьдесят восьмое. На что бы вы поставили, если бы были заядлым спорщиком?
— На то, что и дальше будет так продолжаться, — сказал Мар-вин.
— Я тоже, — признался сыщик с виноватой улыбкой. — Но тогда, заключая пари, мы исходили бы из эмоций, а не из разумного расчета. — Урдорф мечтательно поднял глаза к потолку. — Сто пятьдесят восемь неудач! Фантастическая цифра! Такая полоса неминуемо должна кончиться! Скорее всего я теперь могу сидеть у себя в кабинете сложа руки, а преступник сам найдет ко мне дорогу.
— Да, сэр, — вежливо согласился Марвин. — Но вы, надеюсь, не станете пробовать именно такой метод.
— Да нет, — сказал Урдорф. — Его я испробовал в деле номер сто пятьдесят шесть. Нет, ваше дело я буду расследовать активно. Тем более что здесь налицо преступление сексуальное, а такие вещи меня особенно интересуют.
— Извините? — пролепетал Марвин.
— Вам совершенно не в чем извиняться, — заверил его сыщик. — Не следует испытывать чувство неловкости или вины только оттого, что вы стали жертвой сексуального преступления, пусть даже народная мудрость многих цивилизаций считает, будто в таких случаях на жертву ложится позорное пятно, исходя из презумпции ее сознательного или подсознательного соучастия.
— Нет, нет, я не извинялся, — сказал Марвин. — Я просто…
— Вполне понимаю, — прервал его сыщик. — Но не стыдитесь, расскажите мне самые чудовищные, омерзительные подробности.
Считайте меня безликой официальной инстанцией, а не разумным существом с половыми признаками, страхами, желаниями, вывихами, поползновениями…
— Я все пытаюсь вам втолковать, — сказал Марвин, — что сексуальное преступление здесь ни при чем.
— Все так говорят, — задумчиво произнес сыщик. — Поразительно, до чего неохотно приемлет неприемлемое человеческий разум.
— Вот что, — сказал Марвин, — если бы вы дали себе труд ознакомиться с фактами, то заметили бы, что речь идет о наглом мошенничестве. Мотивы преступления — деньги и самоувековечение.
— Это-то я знаю, — ответил сыщик. — И если бы не процессы сублимации, так бы мы и считали.
— Какими же еще мотивами мог руководствоваться преступник?
— Самыми очевидными, — сказал Урдорф. — Классический синдром. Видите ли, этот малый действовал под влиянием особого импульса, который принято обозначать особым термином. Преступление совершено в тяжелом состоянии давнего проективного нарциссова комплекса.
— Не понимаю, — пробормотал Марвин.
— С таким явлением малоосведомленные люди, как привило, не сталкиваются, — утешил его сыщик. — А что это значит?
— Я не могу углубляться в дебри этиологии. А если вкратце, то синдром вызывает смещение себялюбия. Попросту говоря, больной влюбляется в другого, но не как в другого. Скорее он влюбляется в другого, как в самого себя.
— Ладно, — смирился Марвин. — Поможет это нам найти того, кто украл у меня тело?
— Вообще-то нет, — сказал сыщик. — Но это нам поможет его понять.

— Когда вы приступите? — спросил Марвин.
— А я уже приступил, — ответил сыщик. — Пошлю, конечно, за судебными протоколами и прочими документами, относящимися к делу, запрошу дополнительную информацию у соответствующих органов других планет. Я не пожалею сил, а если будет нужно или полезно — отправлюсь на край вселенной. Это преступление я раскрою!
— Рад, что вы так настроены, — заметил Марвин.
— Сто пятьдесят восемь дел подряд, — размышлял Урдорф вслух. — Слыханная ли штука — такая полоса неудач? Но теперь она кончится. Я хочу сказать, не может же она тянуться до бесконечности, правда?
— Наверное, не может, — согласился Марвин.
— Хорошо бы мое начальство тоже встало на эту точку зрения, — хмуро сказал сыщик. — Хорошо бы оно перестало называть меня недотепой. Такие словечки, да насмешки, да поднятые брови — все это кого угодно лишит уверенности в себе. На мое счастье, я отличаюсь несгибаемой волей и полнейшей уверенностью в самом себе. По крайней мере так было еще после первых девяноста неудач.
На несколько секунд сыщик тяжело задумался, потом сказал Марвину:
— Надеюсь, вы окажете мне всяческую помощь и поддержку.
— Рад стараться, — ответил Марвин. — Беда только в том, что не более чем через шесть часов меня лишат тела.
— Чертовски досадно, — рассеянно произнес Урдорф. Он явно погрузился уже в мысли о следствии и лишь с трудом заставил себя вновь уделить внимание Марвину. — Лишат, вот как? Надо полагать, вы приняли меры? Нет? Ну, тогда, надо полагать, вы еще примете меры.
— Не знаю, какие меры тут можно принять, — угрюмо ответил Марвин.
— Ну, об этом не стоит пререкаться, — сказал сыщик подчеркнуто бодрым голосом. — Найдите где-нибудь другое тело, а главное — оставайтесь в живых! Обещайте мне сделать все от вас зависящее, чтобы остаться в живых.
— Обещаю, — сказал Марвин.
— А я буду продолжать расследование и свяжусь с вами, как только смогу что-нибудь сообщить.
— Но как вы меня отыщете? — спросил Марвин. — Я ведь не знаю, в каком буду теле и даже на какой планете.
— Вы забываете, что я сыщик, — с бледной улыбкой ответил Урдорф. — Пусть мне нелегко отыскивать преступников, зато уж жертв я всегда отыскиваю без малейшего затруднения. Так что выше голову, не допускайте, чтобы у вас душа уходила в пятки, а главное, помните: останьтесь в живых!
Марвин согласился остаться в живых, тем более что на этом строились все его планы. И вышел на улицу, сознавая, что драгоценное время истекает, а своего тела у него по-прежнему нет.

Глава 7

Заметка в «Марс-Солнце-Ньюз» (печатный орган трех планет):
СКАНДАЛ ВОКРУГ ОБМЕНА

Сегодня полиции Марса и Земли стало известно о скандале, разыгравшемся в связи с Обменом Разумов. Разыскивается некий Зе Краггаш (неизвестно, с какой планеты), который, как утверждают, продал, обменял или по иным обязательствам ссудил свое тело двенадцати лицам одновременно. На арест Краггаша выданы ордера, и полиция трех планет не сомневается, что вскоре преступник будет задержан. Дело напоминает знаменитый скандал с «Двухголовым Эдди» в начале 90-х годов, когда… 

Марвин Флинн уронил газету в канаву. Он смотрел, как жидкий песок уносил ее прочь; горькая эфемерность печатного слова казалась символом весьма условного существования самого Марвина. Он стал пристально разглядывать свои руки; голова у него поникла.
— Полно, полно, что у тебя стряслось, а, приятель?
Флинн увидел перед собой добродушное, иссиня-зеленое лицо эрланина.
— Беда у меня, — сказал Флинн.
— Что ж, послушаем, какая именно, — сказал эрланин и свернулся клубком на тротуаре рядом с Флинном.
Как и у всех его компатриотов, у эрланина активное сочувствие сочеталось с бесцеремонностью. Известно, что эрлане — народ грубый, остроумный, склонный к веселому, беззлобному подтруниванию и безыскусным прибауткам. Непревзойденные путешественники и торговцы, эрлане с Эрлана-2 по заветам своей религии имели право путешествовать только in corpore.
Марвин поведал свою историю вплоть до того злополучного мимолетного мгновения, которое именуется «сейчас»; того жестокого и неумолимого «сейчас», того ненасытного «сейчас», что пожирало его скудный запас минут и секунд, приближая время, когда истекут контрольные шесть часов и Марвина, лишенного тела, бросят в неведомую галактику, прозванную людьми «смерть».
— Ух ты! — сказал эрланин. — Ты случайно не жалеешь ли себя?
— Конечно, черт побери, я-то себя жалею, — вспылил Флинн. — Я пожалел бы любого, если он должен умереть через шесть часов. Почему же мне не жалеть самого себя?
— Ставь кастрюлю, как тебе удобней, повар, — ответил эрланин. — Кое-кто обозвал бы это дурным тоном и прочей дребеденью, но я-то стою за учение Гуажуа, а он сказал: «Вблизи тебя гнусавит смерть? Раскровяни ей нос!» Марвин уважал всякую религию и, уж конечно, не питал предрассудков относительно широко распространенной секты антимелодистов. Однако для него оставалось неясным, чем ему помогут слова Гуажуа; так он и заявил.
— Бодрись, — посоветовал эрланин. — При тебе еще остались твои мозги и твои шесть часов, так ведь?
— Пять.
— Вот видишь! Встань-ка на задние лапы и докажи, что ты не размазня, ладно, горячка? Оттого, что ты здесь бродишь, точно беглый каторжник, толку ведь не будет, верно?
— Да, навряд ли, — сказал Марвин. — А с другой стороны, что делать? Своего тела у меня нет, а чужие дороги.
— Увы, твоя правда. Не приходила ли тебе в голову мысль о Свободном Рынке? А?
— Это же, наверное, опасно, — возразил Марвин и вспыхнул при мысли о том, как нелепы его слова.
Эрланин широко ухмыльнулся.
— Дошло, парень? Но, послушай, все не так скверно, как кажется, только возьми тоном выше. Не так уж страшен Свободный Рынок; плетут о нем всякие небылицы, в основном это делают крупные агентства по обмену, они желают сохранить свои взвинченные капиталистические цены. Но знаю я одного малого, он там двадцать лет крутится на краткосрочных сделках, так он говорит, почти все ребята исключительно честные. Так что голову выше, нагрудник не теряй, выбери себе хорошего посредника. Счастливо, малый!
— Постойте! — вскричал Флинн, видя, что эрланин поднялся на ноги. — Как зовут вашего приятеля?
— Джеймс Праведник Мак-Хоннери, — ответил эрланин. — Это тертый, стреляный, тупой, мелкий прохвост, чересчур любит спелый виноград и слишком буен во хмелю. Но играет он некраплеными картами, обслуживает без подвоха, а большего ты ведь не станешь требовать даже от самого святого Кзала. Скажи только, что тебя рекомендует Пенгл-Порох, и желаю тебе удачи.
Флинн горячо поблагодарил Пороха, к смущению этого неотесанного, но мягкосердечного джентльмена. Затем встал и зашагал сперва медленно, потом все быстрее по направлению к Кузину, в северо-западной части которого размещались киоски и открытые ларьки Свободного Рынка. В венах ожидания, только что близких к максимальной энтропии, скромно, но твердо забился пульс надежды.
А рядом в канаве песчаный поток уносил обрывки газет в вечную и таинственную пустыню.

— Э-гей! Э-гей! Новые тела за старые! Приходите, обслужим — новые тела за старые!
Марвин весь задрожал, услышав старинный уличный крик, сам по себе невинный, но вызывающий реминисценции из мрачных готических рассказов. Он нерешительно углубился в запутанный лабиринт дворов и тупиков, из которых и состоял древний район Свободного Рынка. Пока он шел, ему прожужжали уши не менее чем двенадцатью громкими предложениями.
— Нужны сборщики урожая на поля Дрохеды! Предоставляем вполне исправное тело с телепатическими способностями! На всем готовом, пятьдесят кредитов в месяц, и, главное, удовольствия по классу В-З! Сегодня мы заключаем особо льготные двухгодичные контракты! Приезжайте собирать урожай на прекрасную Дрохеду!
— Вербуйтесь в армию на Нейгуин! В наличии двадцать сержантских тел и несколько штук сортом повыше, в чине младших офицеров. Все тела прошли курс военной подготовки!
— А платить-то сколько будут? — спросил какой-то человек у продавца.
— Полное обеспечение и один кредит в месяц.
Человек фыркнул и отвернулся.
— И, — повысил голос зазывала, — неограниченное право грабежа и мародерства.
— Ну, это хоть на что-то похоже, — проворчал человек. — Но вот уже десять лет как Нейгуин терпит в этой войне поражение. Потери большие, а телесная часть войска не пополняется.
— Мы все это коренным образом изменяем, — сказал продавец. — Вы, видно, опытный покупатель?
— Верно, — ответил человек. — Я Шон фон Ардин, побывал почти во всех крупных войнах Галактики, не считая мелких передряг. — Последнее воинское звание?
— Джевальдер армии графа Ганимедского, — отчеканил фон Ардин. — А перед тем был в чине Полного Кфузиса.
— Ишь ты, — продавец был явно ошеломлен. — Полный Кфузис, вот как? И документы сохранили? Ладно, тогда мы вот что сделаем. Предлагаю вам на Нейгуине должность манатея второго класса.
Фон Ардин, хмуря брови, принялся подсчитывать на пальцах.
— Дайте сообразить. Манатей второго класса соответствует циклопскому полудолу, а это чуть выше, чем король знамени на Анакзорее и почти на ползвания ниже дорианского Старика. Значит… Э, да если я завербуюсь, то это для меня сильное понижение в чине!
— Да, но вы не выслушали до конца, — продолжал продавец. — В этом чине вы пробудете в течение двадцатипятидневного испытательного срока, чтобы доказать Чистоту Намерений, — о ней очень заботятся политические лидеры Нейгуина. А потом мы вас сразу повысим на три звания, сделаем меланрамом-супериором, а это даст вам реальную надежду стать временным мечом-джумбайя, и, может быть, даже (я ничего не обещаю, но думаю, что неофициально мы это состряпаем), может быть, я вам устрою должность грабежмейстера, когда будут делить добычу под Эридсвургом.
— Что ж, — фон Ардин был под впечатлением обещаний, как ни пытался устоять, — сделка довольно выгодная… — если вы беретесь ее протолкнуть.
— Пройдемте в помещение, — сказал продавец. — Я позвоню по телефону.

А Марвин все шагал и слушал, как представители доброй дюжины рас препираются с продавцами — представителями другой дюжины рас. Марвину все уши прожужжали сотнями призывов. От оживленности рынка у Марвина поднялось настроение. А услышанные им варианты, хоть порой и отпугивающие, в массе своей были завлекательны:
— Нужен афидмен на пасеку Сенфиса! Хорошая плата, отзывчивая дружба.
— Требуется переписчик для работы над Грязной Книгой Ковенджин! Должен телепатически воспринимать сексуальные побуждения медридарианской расы!
— Ищем садовников-планировщиков на Арктур! Приезжайте на отдых к единственной в Галактике расе разумных овощей!
— Нужен опытный кандальщик на Вегу-4! Пригодятся также полуквалифицированные удержатели! Неограниченные привилегии!
Как много перспектив открывает Галактика! Марвину показалось, что его несчастье на самом деле не несчастье, а замаскированная удача. Он всегда стремился путешествовать… но раньше из скромности позволял себе лишь жалкую роль туриста. Насколько же лучше, насколько плодотворнее путешествовать с ясной целью! Служить в армиях Нейгуина, изведать жизнь афидмена, узнать, каково быть кандальщиком… И даже переписывать Грязную Книгу Ковенджин.
Прямо перед собой он заметил табличку «Джеймс Праведник Мак-Хоннери, маклер по краткосрочным сделкам, с разрешения властей. Успех гарантируется».
За прилавком, скрытый по пояс, стоял и курил сигару ладный, видавший виды, надутый коротышка с пронзительными кобальтово-синими глазами. Это и был, судя по всему, Мак-Хоннери собственной персоной.
Молчаливый и высокомерный, не унижающийся до трепотни, коротышка стоял сложа руки, пока Флинн подходил к его ларьку.

Глава 8

Они очутились лицом к лицу — Марвин с разинутым ртом, Мак-Хоннери со стиснутыми зубами. Несколько секунд прошли в молчании. Затем Мак-Хоннери сказал:
— Слушай, малыш, тут тебе не какая-нибудь занюханная ярмарка, и я тебе не какой-нибудь занюханный урод. Если хочешь что-то сказать, выкладывай. Не хочешь — ступай своей дорогой, пока я тебе хребет не переломал.
Марвин сразу понял, что этот человек не из породы угодливых, медоточивых торговцев телами. В скрипучем голосе не было и тени подобострастия, в очертаниях искривленных губ — ни признака заискивания. Этот человек говорил то, что думал, и не заботился о последствиях.
— Я… я клиент, — выдавил из себя Флинн.
— Повезло же мне, — съязвил Мак-Хоннери. — Прикажешь теперь кувыркаться от радости, что ли?
Его ядовитая реплика и хамоватые манеры знающего себе цену человека вселили во Флинна доверие. Он, конечно, знал, что внешность обманчива, но ему никто никогда не сообщал, как еще можно судить о людях, если не по внешности. Он склонен был отдать себя на милость этого гордого и озлобленного человека.
— Через час-другой меня лишат вот этого тела, — объяснил Марвин. Поскольку мое собственное украдено, мне позарез нужно какое-нибудь взамен. Денег у меня очень мало, но я… я на все согласен и готов работать.
Мак-Хоннери вытаращил глаза, и его сжатые губы искривились в язвительной усмешке.
— Готов работать, вот оно что? Как мило! И кем же ты готов работать?
— Да кем угодно.
— Вот как? А ты умеешь работать на монткальмском металлорежущем станке со светочувствительным пультом и ручным отбором брака? Нет? Думаешь, справишься с экспресс-сепаратором частиц, работая на заводах компании «Новые Редкоземельные Элементы»? Не по твоей части, а? Есть у меня заказчик, он хирург на Веге, ему нужен подручный, чтоб управлять стимулятором нервных импульсов — старая модель с двумя педалями. Не совсем то, что ты имел в виду? Далее, есть у нас заказ с Потемкина-два, там нужен исполнитель на коленной чашке, а ресторан в районе Бутса просит прислать повара, чтоб готовил дежурные блюда и знал кухню Кфензиса. Ни уму, ни сердцу? Может, тебе подойдет собирать цветы на Мориглии; правда, там надо предвидеть антезис с разбросом не более пяти секунд. Или ты мог бы наняться точечной сваркой плоти, если у тебя нервы крепкие, или контролировать восстановление филопозов, или… Но, по-моему, ничто из перечисленного тебя не трогает, а?
Флинн покачал головой и буркнул:
— Ни в одной из этих работ я ничего не смыслю.

— Почему-то меня это вовсе не так удивляет, как ты думаешь, — сказал Мак-Хоннери. — А хоть что-нибудь ты умеешь?
— Да вот я в колледже изучал…
— К чертовой матери автобиографию! Меня интересует твое ремесло, талант, профессия, способность, искусство, называй как хочешь. Конкретно, что ты умеешь делать?
— Собственно, — сказал Марвин, — если уж вопрос стоит таким образом, то я, наверное, ничего особенного не умею.
— Знаю, — вздохнул Мак-Хоннери. Ты неквалифицированный. У тебя это прямо на лбу написано. Малыш, может быть, тебе будет интересно узнать, что неквалифицированных разумов везде как собак нерезаных. Рынок ими затоварен, вселенная забита — по швам трещит. Все, что ты сделаешь, машина сделает лучше, быстрее и куда охотнее.
— Очень жаль, сэр, — с достоинством, хоть и грустно, ответил Марвин и собрался уходить.
— Минутку, — сказал Мак-Хоннери. — Если не ошибаюсь, ты искал работу.
— Но вы же сами говорили…
— Я говорил, что ты неквалифицирован, да так оно и есть, и я говорил, что машина все делает лучше, быстрее и гораздо охотнее, но никоим образом не дешевле.
— Ага! — сказал Марвин.
— Да-с, что касается дешевизны, то ты еще дашь автоматике очко вперед. А в наш век, в наши дни это огромное достижение.
— Ну что ж, это все-таки утешительно, — с сомнением произнес Флинн. — И конечно, очень интересно. Но когда Пенгл-Порох посоветовал мне обратиться к вам, я думал…
— Стой, что такое? — встрепенулся Мак-Хоннери. — Ты друг Пороха?
— Считайте, что так, — ответил Флинн, избегая грубой лжи.
— Так бы говорил с самого начала, — сказал Мак-Хоннери. — Не то чтоб от этого многое изменилось — ведь факты именно таковы, как я их излагаю. Но я бы тебе объяснил, что быть неквалифицированным не зазорно. Проклятье, ведь все мы так начинаем, разве нет? Если тебе повезет с контрактом на краткосрочную сделку, ты и глазом моргнуть не успеешь, как обучишься всяким ремеслам.
— Надеюсь, что так, сэр. — Теперь, когда Мак-Хоннери стал приветлив, Флинн насторожился. — У вас есть на примете какая-нибудь работенка?
— Вообще-то да, — сказал Мак-Хоннери. — Это всего недельная перекидка, а уж неделю можно вытерпеть на любой работе, даже если выполняешь ее, стоя на голове. Тебе-то это не грозит, работа приятная и сходная, на чистом воздухе, мозги напрягать особенно не требуется, хорошие рабочие условия, просвещенное руководство и конгениальная рабочая сила.
— Звучит заманчиво, — сказал Флинн. — А в чем здесь подвох?
— В том, что не такая это должность, где можно разбогатеть, — ответил Мак-Хоннери. Откровенно говоря, платят хреново. Но какого черта, нельзя же все сразу.
— А что за должность? — спросил Марвин.
— Официально он называется «индигатор уфики, второго класса».
— Звучит внушительно.
— Рад, что тебе нравится. Это значит, что ты должен охотиться за яйцами.
— За яйцами?
— За яйцами.
Или, если подробнее, ты должен искать, а когда найдешь, то подбирать яйца грача-ганзера. Думаешь, справишься?
— Я, собственно, хотел бы побольше разузнать о технике собирания, а заодно об условиях работы и…

Он остановился на полуслове, ибо Мак-Хоннери медленно, печально помотал головой.
— Тебе нужна работа?
— Есть у вас что-нибудь другое?
— Нет.
— Беру.
— Умное решение — сказал Мак-Хоннери. Он вынул из кармана какую-то бумагу. — Вот стандартный, одобренный правительством контракт на кроумельдском языке, который считается официальным языком планеты Мельд-два, куда приписана нанимающая тебя фирма. Умеешь читать по-кроумельдски?
— К сожалению, нет.
— Ну, текст стандартный… Фирма не несет ответственности за пожар, землетрясение, атомную войну, превращение солнца в сверхновую звезду, стихийные бедствия… Фирма согласна тебя нанять… снабдить мельдским телом… за исключением случаев, когда окажется не в состоянии, в каковых случаях не обязана… и да помилует бог твою душу.
— Как, как? Повторите, — попросил Флинн.
— Последняя фраза — просто стандартный оборот речи. Дай сообразить, по-моему, это все. Ты, конечно, обязуешься не совершать актов вредительства, шпионажа, непочтительности, неповиновения и так далее, а также всячески избегать и сторониться половых извращений, перечисленных у Гофмейера в «Стандартном справочнике мельдских извращений». Кроме того, ты обязуешься умываться раз в двое суток, не влезать в долги, не превращаться в алкоголика, не сходить с ума. Ну, тут еще всякие обязательства, против которых не станет возражать ни один здравомыслящий человек. Вот, пожалуй, и все. Если у тебя есть деловые вопросы, я постараюсь на них ответить.
— Да, вот, — сказал Флинн, — насчет всех этих обязательств…
— Это неважно, — отмахнулся Мак-Хоннери. — Нужна тебе работа или нет?
У Марвина были кое-какие сомнения.
Но не успел он опомниться, как оказался в мельдском теле, на Мельде.

Глава 9

Дождевой лес ганзеров на Мельде был дремуч и обширен. Среди исполинских деревьев проносился легчайший шепот ветерка, вернее, тень его; он протискивался сквозь переплетения лиан и, словно сломав хребет, проползал по крючковатой траве. Капли воды с мучительным трудом соскальзывали вниз по спутанной листве, как заблудившиеся в лабиринте, в изнеможении присевшие отдохнуть на губчатой и равнодушной почве. Тени смешивались и плясали, бледнели и вновь появлялись, приведенные в мнимое движение двумя усталыми солнцами в небе цвета зеленоватой плесени. Над головой безутешный ференгол свистом подзывал подругу, но в ответ слышал только частый зловещий кашель хищного царь-прыгуна.
И по этой-то скорбной местности, так томительно похожей на Землю и так от нее отличной, бродил Марвин Флинн в непривычном мельдском теле, упорно глядя себе под ноги, — искал яйца ганзеров, не зная толком, на что они похожи.
Все произошло стремительно. С того мига, как он прибыл на Мельд, у него не было времени оглядеться. Едва его воплотили, как кто-то уже повелительно орал у него над ухом.
Флинн только-только успел торопливо осмотреть свое четверорукое, четвероногое тело, для пробы вильнул единственным хвостом и перекинул уши за спину, как его тотчас же, словно скотину, загнали в рабочую бригаду, сообщили ему номер барака и местонахождение столовой, вручили джемпер (на два размера больше, чем нужно) и башмаки (которые пришлись почти впору, если не считать того, что левый чуть-чуть жал). Флинн расписался в получении и принял набор инструментов, необходимых для новой профессии: большой синтетический мешок, темные очки, компас, сеть, щипцы, тяжелый металлический треножник и бластер.
Его и других рабочих выстроили рядами, их в спешке проинструктировал менеджер — усталый и надменный атреянин.
Флинн узнал, что его новая родина занимает ничтожную часть пространства вблизи Альдебарана. Мельд — планета, прямо скажем, второсортная. По шкале климатических допусков Хэрлихэна Чанза ее климат классифицируется как «невыносимый», потенциальные природные ресурсы считаются «ниже минимальной нормы», а коэффициент эстетического резонанса (не измеренный) объявлен «невдохновляющим».
— Не такое место, — сказал менеджер, — которое стоило бы выбрать для отпуска, да и вообще для чего бы то ни было.
Слушатели нервно захихикали.
— Тем не менее, — продолжал менеджер, — этот неприветливый и непривечаемый мир, это галактическое недоразумение, эту космическую посредственность обитатели считают своей родиной и прекраснейшей планетой во вселенной.
Мельдяне, неистово гордясь единственной своей реальной ценностью, делают хорошую мину при плохой жизни. С мужественной решимостью вечных неудачников они возделывают опушки дождевого леса, а в необъятных пылающих пустынях добывают бедные руды с жалким содержанием металла. Их упорную настойчивость можно было ставить в пример, если бы она не приводила к неизменному краху.
И сказал менеджер:
— Вот чем был Мельд, если бы не еще один факт. Яйца ганзеров! Ни на одной планете их нет, и ни одна планета не нуждается в них так сильно.
Яйца ганзеров — единственный предмет экспорта с планеты Мельд. К счастью для мельдян, эти яйца повсюду пользуются бешеным спросом. На Оришаде яйца ганзеров служат любовными амулетами; на Офиухе-2 их мелют и едят как непревзойденный стимулятор любовного желания; на Моришаде после освящения они становятся предметом культа у безрассудных К'тенги.
Итак, яйца ганзеров — жизненно важный природный ресурс, к тому же единственный на Мельде. Благодаря им мельдяне удерживаются на определенной ступени цивилизации. Без них раса неминуемо пришла бы в упадок.
Чтобы заполучить яйцо ганзера, надо всего-навсего нагнуться и поднять его. Но тут-то и кроются некоторые трудности, ибо ганзеры категорически сопротивляются такой практике.
Ганзеры, обитатели лесов, ведут происхождение от древних ящеров. Они свирепы, искусно прячутся, коварны, жестоки и совершенно не поддаются приручению. Все эти качества делают сбор яиц ганзеров занятием крайне опасным.
— Создалось любопытное положение, — отметил менеджер, — не лишенное парадоксальности. Основной источник жизни на Мельде есть в то же время и основная причина смертности. Это послужит вам пищей для размышлений, когда начнете свой рабочий день.
Запомните же мои слова: берегите себя, будьте все время начеку, семь раз отмерьте — один отрежьте, сделайте все возможное, чтобы сохранить свои связанные договором жизни, не говоря уже о дорогостоящих телах, выданных вам в пользование. Но, кроме того, не забывайте о норме — если вы недовыполните дневную норму хотя бы на одно-единственное яйцо, то за этот день вам будет начислена целая штрафная неделя. Желаю успеха, ребята!
Тут Марвина и остальных рабочих опять выстроили рядами и без проволочек отвели в лес.
Через час достигли поисковой зоны. Марвин Флинн воспользовался случаем попросить у десятника инструкций.
— Инструкций? — переспросил десятник. — Какой вид, какой род?
Он был переселенцем с Оринафы и не мог похвастать лингвистическими способностями.
— В смысле, что я должен делать? — уточнил Флинн.
Десятник долго обдумывал вопрос и, наконец, отреагировал:
— Ты должен собирать яйца ганзер.
У него получилось «ганьсер».
— Это-то понятно, — сказал Флинн. — Я о другом спрашиваю: я ведь даже не знаю, на что похоже яйцо ганзера.
— Не волновайтесь, — ответил десятник. — Ты знай, когда увидеть без ошибка, да.
— Есть, сэр, — выпалил Марвин. А если я найду яйцо ганзера, то существуют ли особые правила насчет того, как с ними обращаться? Например, чтобы нечаянно не разбить…
— Обращаться, — сказал десятник, — ты поднимай яйцо, клай в мешок. Ты понимай такая вещи, да или нет?
— Конечно, понимаю, — заверил Марвин. — Но я еще хотел бы выяснить, велика ли дневная норма. Как подсчитывается выработка, по часам? Перерыв на обед не в счет?
— А! — сказал десятник, и с его широкого добродушного лица исчезло недоуменное выражение. — Наконец это так. Ты поднимай яйцо ганзер, клай в мешок, ясно?
— Ясно, — без запинки ответил Марвин.
— Ты делай так каждый раз, пока мешок не наполняться. Уловил?
— По-моему, да, — ответил Марвин. — Полный мешок соответствует действительной или идеальной норме. Дайте-ка, я повторю еще раз все этапы, чтобы действовать наверняка. Сначала я устанавливаю местопребывание яиц ганзера, пользуясь земными эквивалентами этого понятия и, надо полагать, не испытывая трудностей при опознании. Затем, обнаружив и опознав объект поисков, я приступаю к процессу, именуемому «класть яйцо в мешок», под чем подразумевается…
— Один минута, — десятник постучал себя хвостом по зубам и спросил: — Ты меня разыгрывай, малыш?
— Помилуйте, сэр, я хотел только удостовериться…
— Ты шутки шутить на деревенщина со старый планета Оринафа. Ты думать, ты такой ловкий. Ты не такой ловкий. Никто не любить чересчур большой умник.
— Прошу прощения, — сказал Флинн, почтительно виляя хвостом.
— Так или иначе, я мне казайся, ты усвоить элементарные начатки работа очень хорошо, так что иди теперь выполняй работа-труд как следует. Держать греха подальше. Иначе я перебить тебе шесть и более конечности, усекаешь?
— Усекаю.
Флинн повернулся через правое плечо и галопом припустил в лес, где начал поиски.

Глава 10

Марвин Флинн бесшумно несся по лесу; ноздри его трепетали, глаза вращались и выпячивались, увеличивая поле зрения. Золотистая шкура, слегка надушенная апписфиамом, нервно подрагивала — так играли под нею мышцы, с виду расслабленные, на самом деле безукоризненно слаженные.
Лес развертывал перед зрителем симфонию зеленых и серых тонов, где время от времени возникала алая тема ползучих растений, или пурпурные фанфары кустарника лилибабы, или, еще реже, выведенный гобоем лейтмотив второй темы — оранжевого хлы-сткинжала. Общий же эффект был мрачен и наводил на печальные раздумья, как просторный городской парк в тихий час перед рассветом.
Но что это? Вон там! Чуть левее! Да, да, как раз под деревом бокку! Это не… Не может быть!
Правыми руками Флинн разгреб листья и низко наклонился. Там, в гнезде, свитом из травы и веточек, он увидел нечто такое, что сверкало наподобие страусиного яйца, изукрашенного драгоценными камнями.
Десятник не солгал. Яйцо ганзера ни с чем невозможно спутать.
На выпуклой радужной поверхности ярко горели мирады волшебных костров. Исчезая и возвращаясь наподобие полузабытых снов, пробегали тени. В душе Марвина всколыхнулось ощущение сумерек, вечернего звона, медлительного стада, пасущегося у прозрачного ручья, под сенью пыльных безутешных кипарисов. Как ни противилось этому все его естество, Марвин совсем низко нагнулся и протянул руку. Ладонь его любовно сомкнулась на пылающем сфероиде.
Он быстро отдернул руку. Пылающий сфероид обжигал адским огнем. Марвин посмотрел на него с еще большим уважением. Теперь он понял назначение выданных ему щипцов. Этими щипцами он осторожно обхватил сказочный сфероид.
Сказочный сфероид отскочил, как резиновый мяч. Марвин ринулся за ним, на бегу бестолково размахивая сетью. Яйцо ганзера увернулось, рикошетировало и молнией метнулось в густые заросли.
Марвин отчаянно взмахнул сетью, и руку его направила сама фортуна. Яйцо ганзера попалось в сеть.
Оно лежало неподвижно, пульсируя, словно переводя дух. Мар-вин с осторожностью приблизился — он ожидал любой каверзы.
И тут яйцо ганзера заговорило.
— Слушай-ка, мистер, — сказало оно сдавленным голосом, — что это на тебя нашло?

— Как, как — переспросил Марвин.
— Слушай, — сказало яйцо ганзера. — Я себе сижу в общественном парке, никого не трогаю, вдруг здрасьте — ты набрасываешься на меня, как ненормальный, всего исцарапал и вообще ведешь себя как псих. Ну, я, естественно, разгорячился. А кто бы не разгорячился? Вот я и решил отойти подальше, ведь у меня сегодня выходной и мне скандалы ни к чему. И здрасьте — ты накидываешь на меня сеть, будто я тебе какая-то паршивая бабочка. Вот я и спрашиваю: что на тебя нашло?
— Видишь ли, — ответил Марвин, — ты ведь яйцо ганзера.
— Это мне известно, — сказало яйцо ганзера. — Я яйцо ганзера, факт. А что, теперь так, ни с того ни с сего это запрещается законом?
— Конечно, нет, — ответил Марвин. — Но дело в том, что я как раз охочусь за яйцами ганзеров. Последовала недолгая пауза. Затем яйцо ганзера попросило:
— Не откажите в любезности, повторите, пожалуйста.
Марвин повторил. Яйцо ганзера сказало:
— М-да, мне так и послышалось. — И рассмеялось почти беззвучно. — Вы шутите, не правда ли?
— К сожалению, нет.
— Конечно, шутите, — с ноткой отчаяния в голосе настаивало яйцо ганзера. — Ну ладно, повеселились и хватит. Теперь выпустите меня отсюда.
— Извините…
— Выпустите меня!..
— Не могу.
— Почему?
— Потому что я охочусь за яйцами ганзеров. — О господи, — сказало яйцо ганзера. — Большего идиотизма я за всю свою жизнь не слыхало! Мы ведь, по-моему, впервые сталкиваемся, не так ли? Почему же ты за мной охотишься?
— Меня наняли охотиться за яйцами ганзеров, — пояснил Мар-вин.
— Слушай, парень, ты просто ходишь себе и охотишься за любыми яйцами ганзеров? Тебе безразлично, за какими именно?
— Точно.
— И действительно, не ищешь какое-то определенное яйцо ганзера, которое, чего доброго, сделало тебе гадость?
— Нет, нет, — заверил Марвин. — Я в жизни не встречал ни одного яйца ганзера.
— Ты даже не… И все-таки охотишься… Я, должно быть, схожу с ума. И наверняка ослышалось. Собственно, так просто-напросто не бывает. Это какой-то чудовищный кошмар… Подходит к тебе помешанный, спокойно, как будто так и надо, хватает тебя в лапы и, глазом не моргнув, заявляет: «Я вообще-то охочусь за яйцами ганзеров». Собственно… слушай, парень, ты меня разыгрываешь, верно?
Марвин сконфузился раскипятился и возмечтал, чтобы яйцо ганзера заткнулось. Он грубовато сказал:
— Я вовсе не валяю дурака. Моя работа — собирать яйца ганзеров. — Собирать… яйца ганзеров! — простонало яйцо ганзера. — Ах, нет, нет, нет! Боже, не верится, что все это на самом деле, и все же это происходит, на самом деле проис…
— Не распускайся! — прикрикнул Марвин: яйцо ганзера явно готово было впасть в истерику.
— Спасибо, — проговорило яйцо ганзера, помолчав. — Теперь я в норме. Слушай, можно задать тебе один-единственный вопрос?
— Только поживей, — ответил Марвин.
— Я вот что хочу спросить, — сказало яйцо ганзера, — тебе такие дела доставляют удовольствие? Я хочу сказать, ты не склонен ли к извращениям? Только не обижайся.
— Ничего, — ответил Марвин. — Нет, я не склонен к извращениям и, поверь, никакого удовольствия не испытываю. Клянусь, мне самому все это очень неприятно.
— Тебе неприятно! — взвизгнуло яйцо ганзера. — А мне-то, по-твоему, каково? По-твоему, для меня это в порядке вещей, если кто-то подходит, как в кошмарном сне, и «собирает» меня?
— Спокойней, — попросил Марвин.
— Бешеный, — пробормотало яйцо ганзера в сторону. — Абсолютно, совершенно невменяемый. Можно… можно, я оставлю жене записку?
— Некогда, — твердо ответил Марвин.
— Тогда разреши мне хотя бы помолиться.
— Валяй молись, — сказал Марвин. — Только побыстрее закругляйся.
— О, господь бог, — нараспев затянуло яйцо ганзера, — не понимаю, что со мной происходит и почему? Я всегда старался быть хорошим, и хоть церковь посещаю нерегулярно, но ты ведь знаешь, что истинная вера — в сердце верующего. Возможно, порой я поступаю дурно, не стану отрицать. Но, господь, отчего караешь ты так жестоко? И отчего именно меня? Отчего не другого, настоящего грешника, например закоренелого преступника? Отчего именно меня?
И отчего именно так? Какая-то тварь «собирает» меня, будто я неодушевленная вещь… не понимаю. Но знаю, что ты всеведущ и всемогущ, а еще знаю, что ты добр, и значит, есть к тому причина… хоть я и слишком глуп, чтобы ее разгадать. Слушай, боже, если ты так рассудил, тогда ладно, пусть так и будет. Но ты уж, пожалуйста, позаботься о моей жене и детях. А особенно о младшеньком. Голос у яйца ганзера прервался, но оно тотчас же овладело собой. — Особенно молю тебя о младшем, боже, ведь он хроменький, и другие детишки его обижают, и ему нужно большое… большое участие. Аминь.
Яйцо ганзера подавило рыдание. Голос его мгновенно окреп.
— Теперь я готов, — сказало оно Марвину. — Делай свое грязное дело, паршивец, сукин ты сын.
Но молитва яйца ганзера совершенно выбила Марвина из колеи. На глаза навернулись слезы, щеточки на ногах задрожали, он распутал сеть и выпустил пленника. Яйцо ганзера откатилось совсем недалеко и замерло, явно опасаясь подвоха.
— Ты… ты всерьез? — спросило оно.
— Всерьез, — ответил Марвин. — Я не гожусь для такой работы. Не знаю уж, что со мною сделают там, в лагере, но больше в жизни я не трону ни одного яйца ганзера!
— Благословенно будь имя божие, — тихо проговорило яйцо ганзера. — На своем веку я насмотрелось странных вещей, но, мне кажется, рука провидения…
Изложить свою философскую позицию, известную под названием «софистика вмешательства», яйцу ганзера помешал внезапный зловещий треск в кустах. Марвин стремительно обернулся и вспомнил о том, какими опасностями чревата планета Мельд.
Его предупреждали, а он забыл. Теперь он стал отчаянно нащупывать бластер, а тот, как назло, запутался в сети. Марвин яростно рванул бластер, выдернул его, услышал пронзительный крик яйца ганзера…
Тут его с силой швырнуло оземь. Бластер полетел в кустарник. А Марвин увидел перед собой черные глаза-щели под низким бронированным лбом.
Представлять ему нового знакомца не было никакой нужды. Флинн понял, что наскочил на взрослого, совершеннолетнего мародера-ганзера, и наскочил, пожалуй, в самых скверных обстоятельствах. Слишком явны были улики: вопиющая сеть, недвусмысленные темные очки, обличители-щипцы. И все приближались, норовя сомкнуться у него на шее, острозубые челюсти гигантского ящера, они были уже рядом. Марвин даже различил три золотые коронки и временную фарфоровую пломбу.
Флинн извивался, пытаясь высвободиться. Ганзер прижал его к земле лапой размером с седло для яка; его беспощадные когти, каждый величиной с два ледоруба, безжалостно впились в золотистую шкурку Марвина. Чудовищно зияла слюнявая пасть, надвигалась, готовая заглотнуть голову Марвина целиком…

Глава 11

И вдруг время остановилось! Марвин видел застывшую полуразинутую пасть ганзера, налитый кровью левый глаз, все огромное тело, скованное какой-то странной, непреодолимой инерцией.
Рядом лежало яйцо ганзера, неподвижное, как резная копия самого себя.
Ветерок замер на полпути. Деревья оцепенели в напряженных позах, а мерифейский коршун повис в разгаре полета, точно воздушный змей на веревочке.
Даже солнце остановило свой неутомимый бег!
И в этой необычной живой картине Марвин с замиранием сердца воззрился на единственный движущийся феномен, который возник в воздухе, в трех футах от головы Марвина и чуть левее.
Началось это как пылевой вихрь, набухло, расширилось, утолщилось в основании и сошло на конус в вершине. Вращение стало еще более бешеным, и фигура приобрела четкие контуры.
— Сыщик Урдорф! — вскричал Марвин.
Действительно, это был марсианский сыщик, тот самый, кого преследовали бесчисленные неудачи, кто обещал Марвину раскрыть преступление и вернуть законное тело.
— Тысяча извинений за то, что врываюсь, не предупредив, — сказал Урдорф, когда материализовался полностью и тяжело плюхнулся наземь.
— Слава богу, что вы здесь! — ответил Марвин. — Вы спасли меня от чрезвычайно неприятной смерти, и если бы вы еще помогли мне скинуть с себя вот эту гадину…
Ведь Марвина все еще пригвождала к земле лапа ганзера, теперь словно налитая высокоуглеродистой сталью. И он никак не мог высвободиться.
— Вы уж извините, — сказал сыщик, вставая с земли и отряхиваясь, — но этого я, к сожалению, сделать не могу.
— Почему?
— Против правил, — объяснил сыщик Урдорф. — Всякое перемещение тел в течение искусственно вызванной остановки времени (а налицо именно она) может повлечь за собой парадокс, а парадоксы запрещены, так как могут привести к сжатию времени, а сжатие времени запросто может вызвать искривление структурных линий в нашем континууме и разрушить вселенную. Поэтому всякое перемещение карается тюремным заключением сроком на один год и штрафом в размере тысячи долларов. — А-а, я этого не знал.
— Да, к сожалению, это так, — сказал сыщик.
— Понимаю, — сказал Марвин.
— Я вот и надеялся, что вы поймете, — сказал сыщик.
Последовало долгое и томительное молчание. Затем Марвин сказал:
— Ну?
— Что вы сказали?
— Я сказал… вернее, хотел сказать, зачем вы сюда явились?
— А-а, — протянул сыщик. — Я решил задать вам несколько вопросов, которые раньше не пришли мне в голову и которые помогут мне оперативно расследовать и раскрыть дело.
— Валяйте, задавайте, — сказал Маркин.
— Благодарю вас. Прежде всего, какой ваш любимый цвет?
— Голубой.
— Но какой именно оттенок? Прошу вас, поточнее.
— Цвета воробьиного яйца.
— Угу. — Сыщик занес это в свой блокнот. — А теперь быстро, не задумываясь, назовите первое попавшееся число.
— 87 792, 3 — без колебаний ответил Марвин.
— Ум-гум.
А теперь, без паузы, укажите название любой эстрадной песенки.
— «Рапсодия орангутанга», — ответил Марвин.
— Угу. Отлично, — сказал Урдорф, захлопнув блокнот. — Кажется, у меня все.

— А какова цель ваших вопросов?
— Располагая данной информацией, я у всех подозреваемых могу выявить остаточные рефлексы. Это часть теста Дулмена на проверку самоличности.
— Вот как, — сказал Марвин. А вообще как идут дела, удачно?
— Об удаче пока и речи нет, — ответил Урдорф. — Но, смею вас уверить, дело продвигается удовлетворительно. Мы выследили вора на Иораме-2, где он зайцем прятался в грузе быстрозамороженного мяса, отправляемого на Большую Геру. На Гере он выдал себя за беженца с Гаги-2, и это снискало ему немалую популярность. Он умудрился наскрести на проезд до Квантиса — там у него были спрятаны деньги. На Квантисе он, не проведя и дня, взял билет в местный космолет до Автономной Области Пятидесяти Звезд.
— А потом? — спросил Марвин.
— А потом мы временно потеряли его след. Область Пятидесяти Звезд — это четыреста тридцать две планетные системы с общим населением триста миллиардов. Так что, как видите, работка будет славная.
— Безнадежная, судя по вашим словам, — сказал Марвин.
— Как раз наоборот, все складывается на редкость благоприятно. Непосвященные вечно принимают осложнения за сложности. Но интересующего нас преступника не спасет простейшее множество, которое всегда поддается статистическому анализу.
— Что же теперь будет? — спросил Марвин.
— Продолжим наш анализ, затем на основе теории вероятностей сделаем проекцию, пошлем эту проекцию через всю Галактику и посмотрим, не превратится ли она в сверхновую звезду… я, разумеется, выражаюсь метафорически.
— Разумеется, — сказал Марвин. — Вы действительно надеетесь задержать преступника?
— Я нисколько не сомневаюсь в результатах, — ответил сыщик Урдорф. Но следует запастись терпением. Вы должны помнить, что межгалактические преступления — область сравнительно новая, и потому межгалактическое следствие еще новее. Есть много преступлений, где невозможно даже доказать существование преступника, не говоря уж о том, чтобы его разыскать. Так что в некоторых отношениях нам везет.
— Придется, видно, верить вам на слово, — сказал Марвин. — А насчет моего нынешнего положения…
— Именно от такого положения я вас и предостерегал, — строго ответил сыщик. — Прошу вас учесть это на будущее… если умудритесь выбраться живым из нынешней переделки. Желаю успеха, дружище.
Сыщик Урдорф завертелся перед глазами Марвина все быстрее, и быстрее, слился в мелькающий вихрь, померк и исчез.
Время разморозилось.
И Марвин вновь уставился в черные глаза-щели под узким бронированным лбом, увидел, как смыкается чудовищно разинутая пасть, готовая заглотнуть всю его голову целиком…

Глава 12

— Погоди! — заорал Марвин.
— Зачем? — спросил ганзер.
Мотивировки Марвин еще не придумал. Он услышал, как яйцо ганзера пробормотало:
— Пусть испытает на своей шкуре, так ему и надо. А все же он был добр ко мне. С другой стороны, мне-то какое дело? Только высунься, сразу тебе скорлупу надобьют. А все же…
— Я не хочу умирать, — сказал Марвин.
— Я и не думаю, что ты хочешь, — Ответил ганзер отнюдь не враждебным тоном. — И ты, конечно, заведешь словопрения. Затронешь этику… мораль, всякие там проблемы. Боюсь, не выйдет. Нас, видишь ли, специально предупредили, чтобы мы не позволяли мельдянину разговаривать. Велели просто выполнять работу, и вся недолга; не вносить ничего личного. Просто сделай дело и переходи к следующему. Умственная гигиена, право же. Поэтому, пожалуйста, закрой глаза…
Челюсти стали смыкаться. Но Марвин, осененный нелепой, отчаянной догадкой, воскликнул:
— Ты говоришь — работа?
— Конечно, работа, — сказал ганзер. — В ней нет ничего оскорбительного, я ничего не имею против тебя лично…
Он нахмурился — видимо, рассердился на себя за то, что заговорил.
— Работа! Твоя работа — охотиться за мельдянами, так ведь?
— Само собой. С этой планеты Ганзер, видишь ли, взять нечего, разве что вот охотиться за мельдянами.
— Но зачем за ними охотиться? — спросил Марвин.
— Ну, во-первых, яйцо ганзера достигает зрелости только в плоти взрослого мельдянина.
— Полно, — сказало яйцо ганзера, перекатываясь в смущении, — стоит ли вдаваться в гнусную биологию? Я ведь не распространяюсь о твоих естественных отправлениях, верно?
— А во-вторых, — продолжал ганзер, — у нас единственный предмет экспорта — шкуры мельдян, из которых на Триане-2 делают императорские облачения, на Немо — амулеты, а на Крей-слере-30 — чехлы для стульев. Спрос на неуловимых и опасных мельдян — единственный способ кое-как поддерживать цивилизацию и…
— Мне говорили в точности то же самое! — воскликнул Марвин и быстро повторил слова менеджера.
— Вот те на! — сказал ганзер.
Теперь оба поняли истинное положение вещей: мельдяне целиком зависят от ганзеров, а те, в свою очередь, целиком зависят от мельдян. Обе расы охотятся одна на другую, живут и гибнут одна ради другой и по невежественной злобе не желают признавать между собою ничего общего. Они связаны ярко выраженными отношениями симбиоза, но обе расы полностью игнорируют этот симбиоз. Больше того, каждая утверждает, будто она единственный носитель цивилизации и разума, а другая — скотская, презренная и не в счет.
А теперь обоим пришло в голову, что они в равной степени входят в общую категорию разумных существ.

Озарение внушило обоим благоговейный ужас, но Марвин все еще был пригвожден к земле тяжелой лапой ганзера.
— Это ставит меня в несколько затруднительное положение, — сказал ганзер чуть погодя. — Естественный мой порыв — отпустить тебя на все четыре стороны. Но я здесь работаю по контракту, а в нем обусловлено…
— Значит, ты не настоящий ганзер?
— Нет. Я обменщик, как и ты, а родом с Земли.
— Моя планета! — вскочил Марвин.
— Я уж и сам догадался, — ответил ганзер. — Ты американец. Скорее всего с восточного побережья, может, из Коннектикута или Вермонта…
— Штат Нью-Йорк! — вскричал Марвин. — Я из Стэнхоупа!
— А я из Саранак-Лейка, — сказал ганзер. — Звать меня Отис Дагобер, мне тридцать семь лет.
С этими словами ганзер убрал лапу с груди Марвина.
— Мы соседи, — тихо произнес он. — Поэтому я не могу тебя убить, точно так же как ты, я почти уверен, не мог бы убить меня, даже будь у тебя возможность. А теперь, когда мы узнали правду, навряд ли мы сможем продолжать наш страшный труд. Но это печально, потому что, значит, мы нарушили договорную дисциплину, а за ослушание фирма-наниматель произведет с нами окончательный расчет. А уж что это такое, ты и сам знаешь.
Марвин подавленно кивнул. Он знал слишком хорошо. С поникшей головой сидел он в безутешном молчании рядом с новым другом.
— Не вижу выхода, — сказал Марвин, после того как некоторое время обдумывал ситуацию. — Может, спрячемся в лесу на денек-другой? Но нас ведь наверняка разыщут.
Неожиданно вмешалось яйцо ганзера.
— Полно, будет вам, может, все не так безнадежно, как кажется!
— Что ты имеешь в виду? — спросил Марвин.
— Да вот, — сказало яйцо ганзера, покрываясь ямочками от удовольствия, — я считаю, за добро надо платить добром. Правда, я могу влипнуть в неприятнейшую историю… Но какого черта! Я думаю, что помогу вам покинуть планету.
Марвин и Отис рассыпались в благодарностях, но яйцо ганзера сразу предупредило их.
— Не исключено, что вы перестанете благодарить, когда увидите, что вас ждет, — сказало оно зловеще.
— Ничего не может быть хуже, — отозвался Отис.
— Вы еще удивитесь, — напрямик сказало яйцо ганзера. — Вы еще очень и очень удивитесь… Сюда, джентльмены.
— Но куда мы идем? — спросил Марвин.
— Я отведу вас к Отшельнику, — ответило яйцо ганзера и упорно не произносило больше ни слова. Оно решительно покатилось вперед, а Марвин с Отисом двинулись следом.

Глава 13

Шагали они и катились по дикому и буйному дождевому лесу, на каждом шагу ожидая опасности. Но ни одна тварь на них не набросилась, и в конце концов они вышли на лесную поляну.
Там они увидели посреди поляны грубо сколоченную хижину и сидящего перед ней на корточках человека.
— Вот Отшельник, — сказало яйцо ганзера. — Он совсем чокнутый.
У землян не было времени переварить эту информацию. Отшельник встал и воскликнул:
— А ну стоп, постой, остановись! Откройтесь моему разумению!
— Я — Марвин Флинн, — сказал Марвин, — а это мой друг Отис Дагобер. Мы хотим покинуть планету.
Казалось, Отшельник не расслышал; он гладил длинную бороду и задумчиво созерцал кроны деревьев. Низким унылым голосом он произнес:

Пришел тот час, когда навеет скорбь 
Крик стаи журавлей, летящей вдаль. 
Сова-беглянка минет стороной 
Печальный мой приют, лишенный благ, 
Что дарит небо, отнимают люди! 
Мерцают звезды, молча глядя в окна. 
О бегстве королей вещает шумом лес. 

— Он говорит, — перевело яйцо ганзера, — что предчувствовал, что вы придете именно этой дорогой.
— Он что, с приветом? — спросил Отис. — Он так разговаривает…
Отшельник сказал:

Теперь прочти мне вслух! 
Не потерплю, 
Чтоб ложь змеей вползла 
В мой разум, мне измену предвещая! 

— Он не желает, чтоб вы шептались, — перевело яйцо ганзера. — Шепот наводит его на подозрения.
— Это-то я и без тебя мог сообразить, — сказал Флинн.
— Ну и сиди голодный, — оскорбилось яйцо ганзера. — Я просто старалось быть полезным.
Отшельник сделал несколько шагов вперед, остановился и сказал Чего тебе здесь, аруун?
Марвин покосился на яйцо ганзера, но оно упорно молчало. Тогда, угадав смысл слов, Марвин ответил:
— Сэр, мы хотим покинуть планету и пришли к вам за помощью.
Отшельник покачал головой и молвил:
Речь варвара! Паршивая овца И та пристойней блеет!
— На что он намекает? — спросил Марвин.
— Ты такой умный, догадайся сам, — ответило яйцо ганзера.
— Извини, если я тебя чем обидел, — сказал Марвин.
— Ничего, ничего.
— Право же, я раскаиваюсь. Буду очень обязан, если ты нам переведешь.
— Ладно, — сказало яйцо ганзера по-прежнему хмуро. — Он говорит, что не понимает тебя.
— Не понимает? Но я ведь достаточно ясно выражаюсь.
— Не для него, — сказало яйцо ганзера. — Чтобы до него дошло, надо изложить все стихами.
— Я? Никогда в жизни! — воскликнул Марвин с инстинктивной дрожью отвращения, которое испытывают все разумные земляне мужского пола при мысли о стихах. — Я просто не умею! Отис, может быть, ты…
— Нет уж! — в панике отозвался Отис.
Молчание сгущается. Теперь Пусть муж честной уста свои разверзнет.
Мне оборот событий не по нраву.
— Он начинает злиться, — прокомментировало яйцо ганзера. — Попробуй, попытка не пытка.
— Может, ты ответишь вместо нас, — предложил Отис.
— Я вам не шестерка, — возмутилось яйцо ганзера. — Хотите говорить — говорите сами за себя.
— Единственное, что я помню еще со школьной скамьи, — это «Рубай» Омара Хайями, — произнес Марвин.
— Ну и валяй, — подбодрило его яйцо ганзера.
Марвин подумал-подумал, нервно дернулся и произнес:
Откуда мы грядем? Куда свой путь вершим?
На расу раса ополчилась без причин…
Пришли мы получить совет, поддержку, помощь Не обращай надежды нашей в дым.
— Размер ломается, — шепнуло яйцо ганзера. — Но для первой попытки недурно.
Отис захихикал, и Марвин стукнул его хвостом.
Отшельник отвечал:

Изложено отменно, чужестранец! 
Сверх ожидания, найдешь ты помощь: 
Мужчины, невзирая на обличье, 
Всегда в беде друг друга выручают. 
Уже с меньшей запинкой Марвин произнес: 
Везде зеленый рай, куда ни кинешь взгляд. 
Заря роскошна, сумрачен закат. 
Найдет ли бедный пилигрим спасенье 
Там, где у сильного бессильный виноват? 
Отшельник сказал: 
Зело способен; в тощие года 
Худому языку навлечь недолго 
Беду на голову злосчастного владельца. 

Марвин сказал:

Коль ты мне друг, оставь словесную игру. 
И прочь отправь тотчас, иначе я умру. 
Мне дела нет, что скажут пустомели, 
Бери меня и мной хоть затыкай дыру. 

Отшельник сказал:

За мною, господа! 
Расправьте плечи! 
Мужайтесь! 
И пусть надежны будут стремена! 

И так, мирно беседуя речитативом, они прошествовали к хижине Отшельника, где увидели прикрытый куском коры запрещенный разумопередатчик древней и диковинной конструкции. Тут Марвин понял, что даже в самом крайнем безумии есть система. Ибо Отшельник не пробыл на этой планете и года, а уже сколотил изрядное состояние, занимаясь контрабандной переброской беглецов на самые захудалые из рынков Галактики.
Неэтично, но как выразился Отшельник:

Пусть вам приспособленье не по нраву 
Зачем хулой уста вы осквернили? 
Свет истины не меркнет, если даже 
Лучи его на вас не пролились. 
Мозгами пораскиньте: сколь разумно 
Пренебрегать дурным вином в пустыне, 
Где губы запекаются от жажды? 
Зачем же избавителей своих 
Вы судите сурово? 
Грех великий 
Неблагодарность: кто укусит руку, 
Которая разжала смерти хватку? 

Прошло не так уж много времени. Найти работу для Отиса Дагобера оказалось совсем нетрудно. Несмотря на все его уверения в противном, в молодом человеке обнаружилась слабая, но многообещающая садистская струна. Поэтому Отшельник переселил его разум в тело ассистента зубного врача на Проденде-IX.
Яйцо ганзера пожелало Марвину всяческих благ и укатилось домой, в лес.
— А теперь, — сказал Отшельник, — займемся тобой. Мне кажется, что если твою психологию проанализировать с предельной объективностью, то в тебе явственно прослеживается тенденция к жертвенности.
— Во мне? — поразился Марвин.
— Да, в тебе, — ответил Отшельник.
— К жертвенности?
— Именно к жертвенности.
— Не уверен, — заявил Марвин. На этой формулировке он остановился из вежливости; в действительности же он был вполне уверен, что Отшельник заблуждается.
— Зато я уверен, — сказал Отшельник. — И без ложной скромности могу сообщить, что опыт подыскания работ у меня побольше твоего.
— Да, наверное. Вы, я вижу, перестали говорить стихами.
— Конечно, — сказал Отшельник. — С какой стати мне продолжать?
— Потому что раньше вы говорили только стихами, — ответил Орвин.
— Но это же совсем другое дело, — сказал Отшельник. — Тогда я был на открытом воздухе. Приходилось защищаться. Теперь я у себя дома и, следовательно, в полной безопасности.
— Неужели на открытом воздухе стихи действительно защищают?
— А как по-твоему? Я на этой планете второй год живу, и второй год на меня охотятся две кровожадные расы, которые убили бы меня на месте, если б только поймали. А я, как видишь, цел и невредим.
— Что ж, это очень хорошо. Но я не совсем понимаю, какое отношение имеет ваша речь к вашей личной безопасности.
— Черт меня побери, если я сам это понимаю, — сказал Отшельник. — Вообще-то я считаю себя рационалистом, но вынужден призанять, хоть и с неохотой, что стихи действуют безотказно. Они помогают, что еще можно добавить?
— А вам не приходило в голову произвести опыт? — спросил Марвин. Я имею в виду, не пробовали вы разговаривать на открытом воздухе прозой? Возможно, что стихи вовсе не обязательны.
— Возможно, — ответил Отшельник. — А бели бы ты попробовал прогуляться по океанскому дну, то, возможно, оказалось бы, что и воздух вовсе не обязателен.
— Это не совсем одно и то же, — возразил Марвин.
— Это абсолютно одно и то же, — сказал Отшельник. — Но мы говорили о тебе и твоей склонности приносить себя в жертву. Повторяю, эта склонность открывает перед тобой путь к чрезвычайно увлекательной работе.
— Не интересуюсь, — уперся Марвин. — А еще что у вас есть?
— Больше ничего! — отрезал Отшельник.
По странному стечению обстоятельств в этот миг снаружи, из кустов, донесся невероятный треск и грохот, и Марвин заключил, что за ним гонятся либо мельдяне, либо ганзеры, либо те и другие.
— Работу я принимаю, — сказал Марвин. — Однако вы ошибаетесь.
За Марвином осталось последнее слово, но зато за Отшельником осталось последнее дело. Ибо, наладив свое оборудование и отрегулировав приборы, он замкнул выключатель и отправил Марвина навстречу новой карьере, на планету Цельсий-5.

Глава 14

На Цельсии-5 высшее проявление культуры — дарить и принимать подарки. Отказаться от подарка немыслимо; такой поступок вызывает в любом цельсианине эмоцию, сравнимую разве что с земной боязнью кровосмешения. Как правило, дарение не беда. Большей частью дары «белые» и выражают всевозможные оттенки любви, благодарности, нежности и так далее. Но бывают еще «серые» дары предупреждения и «черные» дары смерти.
И вот некий выборный чиновник получил от своих избирателей красивое кольцо в нос. В нем обязательно надо красоваться две недели. Великолепная была вещица, только с одним недостатком — она тикала.
Существо другой расы скорее всего закинуло бы это кольцо в ближайшую канаву. Но ни один цельсианин, находясь в здравом уме, этого не сделает. Он даже не отдаст кольцо на проверку. Цельсиане руководствуются правилом: дареному коню в зубы не смотрят. К тому же, просочись хоть слово подозрения, разгорится непоправимый публичный скандал.
Проклятое кольцо надо был таскать в носу целых две недели.
А оно тикало.
Чиновник, которого звали Мардук Крас, обдумывал эту проблему. Он размышлял о своих избирателях, о том, как он им помогал, и о том, как он их давил. Кольцо символизировало предупреждение, это-то было ясно. В лучшем случае — предупреждение, серый дар. В худшем — черный; миниатюрная бомба простейшей конструкции по истечении нескольких томительно-тревожных дней разнесет ему голову.
По природе своей Мардук не был самоубийцей; он знал, что не хочет носить проклятое кольцо. Но он также знал, что обязан носить проклятое кольцо. Итак, он оказался перед классической цельсианской дилеммой.
«Неужели они проделают со мной такое? — спрашивал себя Мардук. Только из-за того, что я перепланировал старый, грязный жилой округ под предприятия тяжелой промышленности и вступил в соглашение с гильдией домовладельцев, обязавшись повысить квартирную плату на 320 процентов взамен их обещания в пятидесятилетий срок установить новый водопроводные трубы? Так ведь, боже правый, я никогда и не выдавал себя за совершенство».
Кольцо весело тикало, отсчитывая секунды, щекоча нос и будоража душу. Мардуку вспомнились другие чиновники, которые головами поплатились, получив дары от слабоумных озорников. Да, вполне возможно, что это черный дар.
— Голодранцы тупые! — прорычал Мардук, облегчив душу ругательством, которого никогда бы не осмелился произнести на публике. Он горько переживал обиду. Работаешь не покладая рук на всяких дряблокожих крючконосых кретинов — и что же получаешь в награду? Бомбу в нос.
Какое-то мгновение его так и подмывало закинуть кольцо в ближайший бак с хлором. Тут бы он их проучил! И ведь был прецедент. Разве святой Вориэг не отверг тотальное подношение трех призраков?
Да… Но по каноническому толкованию подношение призраков было задумано как коварный подкоп под самую сущность Даров и, следовательно, под самые устои общества; ведь, сделав свое тотальное подношение, они исключили возможность каких бы то ни было подарков в будущем.
А кроме того, то, что достойно восхищения в святом. Второго Царства, отвратительно во второразрядном чиновнике Десятой Демократии. Святые вольны поступать как им заблагорассудится; простые люди должны поступать так, как положено.
Плечи Мардука поникли. Он облепил ступни горячей целебной грязью, но и это не принесло ему облегчения. Выхода не было. Не может один цельсианин противостоять целому обществу. Придется носить кольцо и ждать того леденящего душу мига, когда тиканье прекратится…
Но постойте! Есть же выход!
Да, да, выход найден! Надо только все организовать как следует; но если получится, то Мардук сохранит и безопасность и доверие общества. Пусть только проклятое кольцо даст ему срок…
Мардук Крас срочно созвонился с несколькими инстанциями и устроил себе срочную командировку на Таами-2 (эдакое Таити в Зоне Десяти звезд). Разумеется, не телесную. Высокое начальство не станет разбазаривать средства на то, чтобы отправлять чье-то тело за сотни световых лет, когда достаточно одного лишь разума.
Бережливый, положительный Мардук отправится по обмену. Он соблюдет если не дух, то букву цельсианского обычая — оставит дома тело с дареным кольцом, весело тикающим в носу.
Надо только найти разум, который поселится в теле Мардука на время его отсутствия. Но это не сложно. В Галактике чересчур много разумов и чересчур мало тел. Почему так — никто не знает доподлинно. Ведь в конце концов каждый начинает жизнь, обладая и тем и другим. Но в финале у одних всегда оказывается чего-то больше, чем им нужно, будь то богатство, власть или тела, а у других — меньше.
Мардук связался с фирмой «Отшельник» (Тела для любых надобностей). У Отшельника нашлось как раз то, что нужно: ярко выраженный землянин, молодой, мужского пола, находящийся под угрозой скорой смерти и согласный на риск, который связан с ношением тикающего кольца в носу.
Вот так Марвин Флинн попал на Цельсий-5.
В виде исключения спешить было некуда. По прибытии Марвин Флинн имел возможность проделать все процедуры, предписываемые обменом. Он полежал в полной неподвижности, медленно привыкая к новому телу. Он пошевелил каждой конечностью, проверил все органы чувств и быстро перебрал в уме первичную культурно-конфигурационную нагрузку, излучаемую лобными долями, на предмет аналогичных и тождественных фактов. Затем оценил эмоциональные и структурные факторы мозжечка на предмет зенита, надира и седловины. Почти все это он выполнил машинально. Оказалось, что цельсианское тело сидит на нем как нельзя лучше.
Конечно, не обошлось без затруднений: дельта-кривая была до нелепости эллиптичной, а УИТ (универсальные игрек-точки) — не трапециевидными, а серповидными. Но чего и ждать на планете типа 3В; если все пойдет нормально, ему не грозят никакие неприятности.
В общем с таким комплексом «тело — среда — культура — роль» он вполне мог сжиться и отождествить себя.
Очень мило, мысленно подытожил Марвин. Только бы проклятое кольцо в носу не взорвалось.
Он встал и пригляделся к обстановке. Первым ему бросилось в глаза письмо от Мардука Краса — оно было привязано к запястью, чтобы Марвин сразу заметил.

ДОРОГОЙ ОБМЕНЩИК! 
Добро пожаловать на Цельсий! Я понимаю, что при данных обстоятельствах вы не замечаете особого гостеприимства, и сожалею об этом не меньше вашего. Но я бы вам от всей души советовал выкинуть из головы всякую мысль о внезапной кончине и сосредоточиться на приятном времяпрепровождении. Пусть вас утешает, что статистика смерти от черного дара не выше, чем от несчастных случаев на плутониевом руднике, если вы добываете плутониевую руду. Так что не нервничайте и наслаждайтесь жизнью. 
Моя квартира вместе со всем, что в ней находится, — к вашим услугам. Тело — также, только не переутомляйте его, укладывайте спать не слишком поздно и не вливайте в него чересчур много спиртного. Левое запястье повреждено, будьте осторожны, если придется поднимать что-нибудь тяжелое. Счастливо оставаться и не волнуйтесь, ведь тревога никому еще не помогла разрешить ни одной проблемы. 
Не сомневаюсь, что вы джентльмен и не станете пытаться вынуть кольцо из носа. Но на всякий случай сообщаю, что у вас все равно ничего не выйдет: кольцо заперто на молекулярный замок Джейверга. Еще раз до свидания, постарайтесь выкинуть из головы все заботы и хорошо провести время на нашей славной планете. 
Ваш преданный друг 
МАРДУК КРАС 

Сперва письмо обозлило Марвина, но после он расхохотался и смял его в комок. Мардук, бесспорно, негодяй, но негодяй симпатичный и широкая душа. Марвин решил извлечь максимум возможного из сомнительной сделки, позабыть о предполагаемой бомбе, прикорнувшей у него над губой, и наслаждаться времяпрепровождением на Цельсии.
Он прошел осматривать свой новый дом и остался очень доволен. Квартира оказалась холостяцкой норой, спланированной так, чтобы жить в свое удовольствие, а не просто плодить детей. Основная особенность планировки — пентабрахия — отражала служебное положение Краса. Сошки помельче обходились системой трех-четырех галерей, а в трущобах «Северные Болотники» целые семьи ютились в одно — и двух галерейных квартирах. Однако в ближайшем времени намечалась жилищная реформа.
Кухня, чистенькая и современная, изобиловала гастрономическими чудесами. Были там и банки засахаренных кольчатых червей, и миски с экзотическим салатом из морских звезд, и восхитительно вкусные ломтики манилы, ваниллы, горгонии и рениксы. Была консервированная «казарка белощекая под ротифероорхидейным соусом» и пакет быстрозамороженных сладких и кислых юсов. Но (как это похоже на холостяков!) не было главного — ни головки гастробула, ни бутылки газированного имбирного меда.
Блуждая по длинным изогнутым галереям, Марвин обнаружил музыкальную комнату. Здесь Мардук не пожалел затрат. Большую часть комнаты занимал огромный усилитель «Империал» с двумя динамиками «Тиран» по бокам. Мардук применял микрофон «Вихрь» с сорокаканальным подавлением, селектор-дискриминатор ощущений «расширяющегося» типа был оборудован поплавковым щелегорловым «пассивным» регулятором. Сигнал снимали путем регенерирования изображений, но можно было переключиться на модуляцию спада. Пусть не профессионально сделанный, но все же отличный любительский комбайн.
Сердцем комплекса был, само собой, инсектарий — генератор модели «Супер Макс», с ручным и автоматическим контролем отбора и смешения, с регулируемой подачей и выброской, с различными максимизирующими и минимизирующими устройствами.
Марвин выбрал «Гавот кузнечика» (Корестал, 431Б) и стал вслушиваться в волнующее трахейное облигато и нежный аккомпанемент духовых инструментов — спаренных мальфиговых трубеол. Познания Марвина в музыке были весьма поверхностным, но он оценил всю виртуозность исполнения: в отдельной ячейке сидел кузнечик, зеленый в голубую полоску, и у него слегка вибрировал второй сегмент брюшка.

Марвин склонился над инсектарием и одобрительно кивнул. Кузнечик в голубую полоску щелкнул жвалами, затем вновь принялся за свою музыку. Это был специально выведенный дискант для техничного исполнения; блистательный артист, хотя трактовка у него не столь правильна, сколь эффектна. Правда, этого Марвин не мог постигнуть.
Марвин выключил тумблер, вернул переключатель из позиции «Активность» в позицию «Спячка»; кузнечик вновь погрузился в сон. Хорошо был укомплектован инсектарий, особенно выделялись симфонии майских мух и новейшие причудливые песни гусениц, но Марвину предстояло еще многое увидеть, и он пока не стал забивать себе голову музыкой.
В гостиной Марвин сел на массивную старинную глиняную скамью (настоящий Уормстеттер!), прислонился к щербатому гранитному подголовнику и решил отдохнуть. Но кольцо в носу тикало и тикало, беспрерывно посягая на его чувство благополучия. Он потянулся к низенькому столику и наудачу вытянул из целой груды первую попавшуюся палочку-почиталочку. Пробежался щупальцами по желобкам, но без толку. Трудно было сосредоточиться даже на развлекательном чтении. Нетерпеливо отшвырнув палочку-почиталочку, он принялся строить планы.
Но он был зажат в тисках неумолимого времени. Приходилось исходить из того, что мгновения жизни строго ограничены и их становится все меньше. Хотелось как-то отметить последние часы. Но как?
Он соскользнул с Уормстеттера и заметался по главной галерее, ожесточенно пощелкивая когтями. Затем внезапно принял решение и отправился в гардеробную. Там он выбрал новую оболочку из золотисто-бронзового хитина и тщательно задрапировал ею плечи. Лицевые щетинки он покрыл ароматическим клеем и уложил еl grosse по щекам.
Щупальца обрызгал лаком, придающим жесткость, расправил под изысканным углом шестьдесят градусов и придал им изящный естественный изгиб. В заключение припудрил лавандовым песком средний сегмент, а плечевые суставы окаймил черной полосой.
Он оглядел себя в зеркале и остался доволен своей внешностью: одет хорошо, но без пижонства. Судя о себе с предельной беспристрастностью, он нашел, что молод, представителен и смахивает на ученого-гуманитария. Звезды с неба навряд ли хватает, но и в грязь лицом нигде не ударит.
Он вышел из норы через главный вход и закрыл его входной пробкой.
Сгущались сумерки. Звезды мерцали над головой, но их там, казалось, не больше, чем мириад огней у входов в бесчисленные норы, публичные и частные, и все огни сливаются в пульсирующее сердце большого города. Зрелище это глубоко взволновало Марвина. Наверняка, наверняка где-нибудь в переплетении столичных лабиринтов найдется нечто такое, что доставит ему радость. Или хотя бы мирное забытье под занавес.
Итак, Марвин скорбно, хотя и не без трепетной надежды, направил стопы к манящей, лихорадочной Центральной Канаве — выяснить, что уготовано ему фортуной или велено роком.

Глава 15

Стремительной размашистой походкой, скрипя кожаными сапогами, шел Марвин Флинн по деревянному тротуару. Едва уловимо повеяло смешанным ароматом шалфея и туи. Справа и слева кирпичные стены жилищ отливали в лунном свете тусклым мексиканским серебром. Из соседнего салуна донеслись отрывистые аккорды банджо.
Марвин затормозил на всем ходу и нахмурился. Откуда здесь шалфей? И салун? Что тут происходит?
— Что-нибудь неладно, чужестранец?
— нараспев спросил хриплый голос.
Флинн круто обернулся. Из тени, падающей от универсального магазина, выступила какая-то фигура. Это оказался ковбой — дурно пахнущий сутулый бродяга в пыльной черной шляпе, смешно заломленной на немытом лбу.
— Да, что-то очень и очень неладно, — ответил Марвин. — Все кажется каким-то чудным.
— Не стоит волноваться, — заверил его ковбой-бродяга. — У тебя просто изменилась система метафорических критериев, а за это, видит бог, в тюрьму не сажают. Собственно говоря, ты радоваться должен, что избавился от кошмарных ассоциаций со зверями и насекомыми.
— А что плохого было в моих ассоциациях? — возразил Мар-вин. — В конце концов я ведь нахожусь на Цельсии-5 и живу в норе.
— Ну и что? — сказал ковбой-бродяга. — Разве у тебя нет воображения?
— Воображения у меня хоть отбавляй, — вознегодовал Мар-вин. — Но не в том дело. Дело в том, что нелогично воображать, будто ты на Земле и ковбой, когда по-настоящему ты кротопдобное существо на Цельсии-5.
— Ничего не попишешь, — сказал ковбой-бродяга. — Ты, видно, перенапряг способность аналогизирования, и у тебя вроде как предохранитель сгорел, вот что… Соответственно твое восприятие взяло на себя задачу эмпирической нормализации. Такое состояние называется «метафорическая деформация».
Тут Марвин вспомнил, как мистер Бландерс предостерегал его от этого феномена. Метафорическая деформация, болезнь всякого межзвездного путешественника, настигла его мгновенно, без всякого предупреждения.
Он знал, что должен встревожиться, но чувствовал лишь кроткое удивление. Эмоции его соответствовали восприятию, ибо незамеченная перемена есть перемена неощутимая.
— Когда же я начну видеть вещи такими, как они есть на самом деле? — спросил Марвин.
— Вот вопрос, достойный философа, — ответил ковбой-бродяга. — Но применительно к твоему случаю синдром пройдет, если только ты вернешься на Землю. А будешь и дальше путешествовать — процесс перцептивного аналогизирования обострится; правда, можно ожидать кратковременных самопроизвольных светлых промежутков — ремиссий нормального состояния.
Все это показалось Марвину занятным, но не опасным. Он поддернул джинсы и протянул с ковбойским выговором:
— Что-о-о ж, я так понимаю, играть надо теми картами, что сданы, и ничего тут всю ночь препираться. А ты-то сам кто будешь, чужестранец?
Ковбой-бродяга отвечал не без самодовольства:
— Я тот, без кого была бы невозможна наша беседа. Я воплощение Необходимости; без меня тебе пришлось бы самому припомнить всю теорию метафорической деформации, а ты вряд ли на это способен. Позолоти ручку.
— Так цыганки говорят, — презрительно сказал Марвин.
— Извини, — ответил ковбой-бродяга без тени смущения. — Сигаретки не найдется?
— Табачок найдется, — сказал Марвин и протянул ему кисет с «Булл-Дэргем». С секунду он задумчиво разглядывал нового приятеля, затем объявил: — Что-о-о ж, вид у тебя препоганый, к тому же ты, по-моему, наполовину осел и наполовину шакал. Но я, пожалуй, буду тебя держаться, какой ты ни есть.
— Браво, — серьезно проговорил ковбой-бродяга. — С изменением контекста ты справляешься лихо, как мартышка с бананами.
— Я так понимаю, ты это капельку загнул, — хладнокровно сказал Марвин. — Куда мы теперь двинем, прохвессор?
— В путь-дорогу, — ответил ковбой. — В ближайший салун сомнительной репутации.
— Гип-гип ура!
— гаркнул Марвин и развязной походкой устремился в распахнутые двери салуна.
В салуне на руке у Марвина тотчас повисла некая особа. Она впилась в него взглядом с улыбкой, напоминавшей ярко-красный барельеф. Бегающие подчерненные глаза имитировали прищур веселья; вялое лицо был размалевано лживыми иероглифами оживления.
— Пошли со мной наверх, детуля, — вскричала омерзительная красотка. — Гулять будем, веселиться будем!
— Самое забавное, — сказал бродяга, — что маску этой девы предписывает обычай, требуя, чтобы те, кто продает наслаждение, изображали радость. Требование, мой друг, нелегкое, и не на всякую профессию оно налагается. Заметь: торговке рыбой дозволено не любить селедку, торговец овощами может в рот не брать репы, даже мальчишке-газетчику прощается неграмотность. Никто не требует, чтобы сами святые угодники получали удовольствия от священного мученичества. Лишь смиренные продавцы наслаждений обязаны, подобно Танталу, вечно ждать недосягаемого пиршества.
— Твой друг — большой шутник, точно?
— сказал накрашенная ведьма. — Но ты мне больше по нраву, крошка, от тебя у меня внутри все обмирает.

На шее у бесстыдницы болтался кулон с миниатюрными брелоками — черепом, пианино, стрелой, пинеткой и пожелтевшим зубом.
— Что это такое? — полюбопытствовал Марвин.
— Символы.
— Символы чего?
— Пойдем наверх, я тебе все объясню, миленок.
— Итак, — нараспев произнес ковбой-бродяга, — перед нами истинное непосредственное самовыражение пробудившейся женской натуры, рядом с которым наши мужские причуды кажутся всего лишь детскими игрушками.
— Пшли! — воскликнула гарпия и завертела мощным торсом, имитируя страсть, которая казалась еще более отталкивающей из-за того, что была неподдельна.
— Большое вам, э-э… спасибо, — промямлил Марвин, — но сейчас я, пожалуй, не…
— Ты не жаждешь любви? — недоверчиво переспросила женщина.
— Вообще-то не очень.
Женщина уперла суковатые кулаки в крутые бедра и сказала:
— Кто бы мог подумать, что я доживу до такого дня?
Ладонью, по размерам и форме не уступающей чилийскому плащу-панчо, она вцепилась ему в горло.
— Пойдешь тотчас же, гнусный, трусливый, эгоистичный ублюдок с нарциссовым комплексом, иначе, клянусь Аресом, я сверну тебе шею как цыпленку!
Казалось, драмы не миновать, ибо страсть лишала женщину способности умерять свои желания.
К счастью, ковбой-бродяга, повинуясь если не природным склонностям, то по велению рассудка, выхватил из кобуры веер, жеманно склонился к разъяренной женщине и похлопал ее по носорожьей руке.
— Не смей делать ему больно! — приказал он скрипучим контральто.
Марвин быстро, хоть и не в тон, подхватил:
— Да, скажи ей, чтобы перестала меня лапать! По-моему, это уже слишком, нельзя даже спокойно выйти вечером из дому, сразу нарвешься на скандал…
— Не плачь, бога ради, не плачь! — прервал его ковбой-бродяга. — Знаешь ведь, я не выношу, когда ты плачешь!
— Я не плачу! — насморочно всхлипнул Марвин. — Просто она разорвала на мне рубашку. Твой подарок!
— Подарю другую! — утешил ковбой. — Только не надо больше сцен!
Женщина глазела на них, разинув рот, и Марвин воспользовался ее секундным замешательством, вынул из сумки с инструментами ломик, подсунул его под распухшие багровые пальцы женщины и высвободился из ее хватки. Пользуясь благоприятным моментом, Марвин и ковбой-бродяга опрометью метнулись в дверь, в два прыжка свернули за угол, перескочили через мостовую и стремительно понеслись навстречу свободе.
Когда непосредственная опасность миновала, Марвин сразу же пришел в себя. С глаз спала пелена метафорической деформации, наступила перцептивно-эмпирическая ремиссия. Теперь стало до боли ясно, что «ковбой-бродяга» на самом деле не ковбой, а жук-паразит вида «кфулу». Ошибки быть не могло: жуки кфулу отличаются вторичным слюнным потоком, расположенным чуть пониже и левее подпищеводного ганглия.
Жуки эти питаются чужими эмоциями — их собственные давным-давно атрофировались. Как правило, они прячутся в темных закоулках, поджидая, чтобы беззаботный цельсианин прошел в поле досягания их рецепторов. Именно такое и случилось с Марви-ном.
Осознав это, Марвин направил на жука столь сильное чувство гнева, что кфулу — жертва сверхостроты своих эмоциональных рецепторов — свалился без сознания. Затем Марвин оправил на себе золотисто-бронзовую оболочку, напружинил щупальца и двинулся по дороге дальше.

Глава 16

Он подошел к мосту, переброшенному через широкую и быструю песчаную реку. И, дойдя до середины моста, уставился вниз, на черные глубины, что непреклонно текли к таинственному песчаному морю.
Он смотрел, как загипнотизированный, а кольцо в носу отбивало мелкую дробь втрое чаще, чем сердце. И думалось Марвину:
«Всякий мост — единство противоположностей. Горизонтальная его протяженность свидетельствует о том, что все на свете проходит, а вертикали неумолимо напоминают о грозящих неудачах, о неизбежности смерти. Мы все пробиваемся вперед, невзирая на препятствия, но под ногами у нас разверзается бездна расплаты за первородный грех. Мы строим, воздвигаем, сооружаем, но верховный архитектор — смерть, она создает вершины лишь затем, чтобы существовали пропасти.
Перебрасывайте же ваши великолепные мосты хоть через тысячу рек, о, цельсиане, соединяйте разобщенные части своей планеты. Ваше мастерство напрасно, ибо могила все еще у вас под ногами, она все еще ждет, все еще терпелива. Перед вами открыт путь, цельсиане, но он неминуемо ведет к смерти. Несмотря на всю вашу хитрость, цельсиане, вы никак не можете понять простую вещь. У сердца такая форма специально для того, чтобы его пронзила стрела. Остальные эффекты — побочные».
Вот о чем думал Марвин, стоя на мосту. И его одолела великая тоска, желание перечеркнуть все желания, отказаться от боли и удовольствий, забыть мелкие радости и горести успехов и неудач, покончить с развлечениями и продолжить дело жизни, которое сводится к смерти.
Медленно взобрался он на парапет и встал, балансируя над вихрящимися струями песка. И тут он заметил краешком глаза, как от столба отделяется тень, нерешительно подходит к парапету, склоняется над бездной и с опасностью для жизни перевешивается…
— Стой! Погоди! — вскричал Марвин. Его разрушительные стремления мгновенно угасли. Видел он лишь одно: живое существо на краю гибели.
Тень ахнула и рванулась к зияющей бездне. В тот же миг Мар-вин кинулся к тени и ухватил ее за ногу.
Нога так отчаянно отбрыкнулась, что Марвин чуть не перелетел через парапет. Однако он быстро оценил обстановку, впился присоском в пористый камень пешеходной дорожки, для упора расставил пошире нижние конечности, двумя верхними обвил фонарный столб, а двумя свободными руками удерживал спасенного.
Настал миг напряженного равновесия; затем сила Марвина сломила сопротивление незадачливого самоубийцы. Медленно, осторожно Марвин начал стаскивать спасенного вниз — отпустил предплюсну, перехватил его ногу в области большой берцовой кости и тянул вниз до тех пор, пока неизвестный не оказался в безопасности на проезжей части моста.
От собственных мрачных помыслов и следа не осталось. Марвин сгреб самоубийцу за плечи и свирепо встряхнул.
— Дурак несчастный! — закричал он. — Что это за трусость? Только идиот или безумец сводит так счеты с жизнью. Неужто у тебя вовсе нет силы воли, чертов ты…
Он вовремя прикусил язык. Перед ним, отведя взгляд, дрожал незадачливый самоубийца. И Марвин только теперь заметил, что спас женщину.

Глава 17

Позже, в отдельном кабинете примостного ресторана, Марвин извинился за резкие слова, что вырвались у него не от души, а от вспыльчивости. Но женщина, грациозно помахав лапкой, отказалась принять извинение.
— Вы ведь правы, — сказала она. — Мой поступок — поступок идиотки или безумной, или той и другой. Боюсь, ваше определение точно. Надо было дать мне прыгнуть.
Марвин заметил, что она красива. Миниатюрная, ему едва по грудь, но сложена безукоризненно. Брюшко подобно точеному цилиндру, гордая головка наклонена к телу под углом пять градусов (от такого наклона щемило на сердце). Черты лица совершенны, начиная от милых шишечек на лбу и кончая квадратной челюстью. Два яйцеклада скромно прикрывает белый атласный шарф покроя «принцесс», обнажая лишь соблазнительную полоску зеленой кожи. Ножки в оранжевых обмотках, подчеркивающих гибкие сегменты суставов. Пусть она незадачливая самоубийца — для Марвина она была самой ослепительной красавицей из всех, кого ему довелось повидать на Цельсии.
От ее красоты у Марвина пересохло в горле и зачастил пульс. Он поймал себя на том, что не сводит глаз с белого атласа, скрывающего и оттеняющего высокие яйцеклады. Он потупился и поймал себя на том, что разглядывает сладострастное чудо — длинную членистую ногу. Густо краснея, но заставил себя смотреть на сморщенную родимую шишечку на лбу.
Женщина, казалось, не замечала его пылкого внимания. Она простодушно предложила:
— Может, мы познакомимся, раз уж так получилось?
Оба неудержимо расхохотались над ее остротой.
— Марвин Флинн, — представился Марвин.
— Фристия Хелд, — назвалась молодая женщина.
— Я буду звать вас Кэти, если вы не возражаете, — сказал Мар-вин.

Они снова рассмеялись. Затем Кэти стала серьезной. Увидя, как быстро летит время, она сказала:
— Еще раз большое вам спасибо. А теперь мне пора.
— Конечно, — ответил Марвин, тоже вставая. — Когда мы увидимся?
— Никогда, — проговорила она тихо.
— Но мне это необходимо! — воскликнул Марвин. — Я хотел сказать — теперь, когда я вас нашел, я ни за что не соглашусь вас потерять.
Она грустно покачала головой.
— Вы будете вспоминать обо мне хоть изредка? — прошептала она.
— Мы не должны расставаться! — сказал Марвин.
— Ничего, переживете, — ответила она вовсе не в строгом тоне.
— Я теперь никогда больше не улыбнусь, — пригрозил Марвин.
— Кто-нибудь займет мое место, — предсказала она.
— Вы просто демон-искуситель! — вскричал он в ярости.
— Мы разошлись, как в море корабли, — поправила она.
— Неужели мы не встретимся? — осведомился Марвин.
— Время покажет.
— Я бы ходил за вами как тень, — с надежной сказал Марвин.
— К востоку от солнца и к западу от луны, — произнесла она нараспев. — Как вы немилостивы, — надулся Марвин.
— Я забыла про время, — сказала она. — Но теперь я о нем вспомнила!
С этими словами она вихрем метнулась к двери и исчезла.
Марвин проводил ее глазами, потом сел за стойку бара.
— Один за мою крошку, другой на дорожку, — бросил он бармену.
— Все бабы фальшивые, — сочувственно заметил бармен, наполняя бокалы.
— При ней иссохну, без нее сдохну, хандра у меня, — пожаловался Марвин.
— Парню нужна девушка, — изрек бармен.
Марвин осушил бокал и снова протянул его бармену.
— Розовый коктейль за мою голубую мечту, — распорядился он.
— Может, она устала, — предположил бармен.
— Не знаю, за что я ее так люблю, — констатировал Марвин. — Но по крайней мере знаю, отчего в небе померкло солнце. Среди моего одиночества она преследует меня, как бренчанье пианино в соседней квартире. Я буду поблизости, как бы она со мной ни обращалась. Может, все это напрасно, но я сохраню в памяти весну и ее, и не для меня ласкает кроны вешний ветерок, и…
Неизвестно, долго ли продолжал бы Марвин свои причитания, если бы где-то на уровне его ребер, на два фута влево, кто-то не прошептал:
— Эй, миштер!
Обернувшись на зов, Марвин увидел на соседнем табурете маленького толстенького цельсианина в лохмотьях.
— Чего тебе? — грубо спросил Марвин.
— Вы хотеть видеть тот красивый мучача еще раз?
— Да, хочу. Но что ты можешь…
— Я частный сыщик разыскивать безвестно пропавших успех гарантирован, иначе ни цента в вознаграждение.
— Что за странный у тебя говор? — поразился Марвин.
— Ламбробианский, — ответил сыщик. — Я Хуан Вальдец, родом из земель фиесты, что у самой границы, а сюда в большой город Норт, я приехал сколотить состояние.
— Чучело гороховое, — ощерился бармен.
— Какая вещь ты меня назвать? — с подозрительной кротостью переспросил маленький ламбробианин.
— Я назвал тебя «чучело гороховое», паршивое ты чучело гороховое, — ощерился бармен.
— Так я и услышать, — сказал Вальдец. Он потянулся к поясу, вытащил длинный нож с двусторонним лезвием и, всадив его бармену в сердце, уложил того на месте.
— Я человек кроткий, сеньор, — обратился он к Марвину. — Я не легко обижаться. Право же, в родном селе Монтана Верде де лос трес Пикос меня считать безобидный. Я ничего не просить, только разводить пейотовый побеги в высокий горах Ламбробин под сень того дерева, что называться «шляпа от солнца», ибо то есть лучшие в мире пейотовые побеги.
— Вполне сочувствую.
— И все же, — продолжал Вальдец с нажимом в голосе, — когда эксплойтатор дель норте оскорбляет меня, а тем самым позорит память взрастивших меня родителей, о сеньор, тогда глаза мои застилает красный туман, нож сам вскакивает ко мне в руку и оттуда без пересадки вонзается в сердце тому, кто обидел сына бедняка.
— С каждым может случиться, — сказал Марвин.
— А ведь, несмотря на острое чувство чести, — заявил Вальдец, — я в общем-то как дитя — порывист и беспечен.
— Я, собственно, успел это заметить, — отозвался Марвин.
— Но хватит об этом. Так вы хотеть нанять меня сыщик искать девушка?
Ну конечно. Эль буэн пано эн эль арва се венде, вер-дад?
— Си, омбре, — со смехом ответил Марвин. — И эль дезео венсе аль миедо!
— Луэс, аделанте!
И рука об руку два приятеля шагнули в ночь под тысячи сверкающих звезд, подобных остриям пик несметного воинства.

Глава 18

Выйдя из ресторана, Вальдец обратил смуглое усатое лицо к небесам и отыскал созвездие Инвидиус, которое в северных широтах безошибочно указывает на северо-северо-восток. Приняв его за базисную линию, Вальдец мысленно начертил крест и с учетом ветра дующего в щеку с запада со скоростью пять миль в час) и мха на деревьях (отрастающего с северной стороны стволов роняписа на миллиметр в день). Он сделал поправку на восточную погрешность — один фут на милю (снос) и южную погрешность — пять дюймов на сто ярдов (совокупность эффектов тропизма). Затем, приняв к сведению все данные, зашагал в юго-юго-западном направлении.
Марвин последовал его примеру. Не прошло и часу, как они вышли из городской черты на покрытые жнивьем поля. Еще через час исчезли последние признаки цивилизации, потянулось нагромождение гранита и скользкого полевого шпата.
Вальдец не выказывал намерения остановиться, и в Марвине смутно шевельнулось беспокойство.
— Нельзя ли все же узнать, куда мы идем? — спросил он наконец.
Вальдец сверкнул белозубой улыбкой на загорелой физиономии цвета сиены:
— Искать вашу Кэти.
— Неужто она живет так далеко от города?
— Понятия не имею, где она живет, — пожал плечами Вальдец.
— Не имеете?
— Да, не имею.
Марвин остолбенел.
— Но вы же говорили, будто знаете.
— Никогда я ничего подобного не говорил ни прямо, ни косвенно, — сказал Вальдец, наморщив темно-коричневый лоб. — Я говорил, что помогу вам искать ее.
— Но если вы не знаете, где она живет…
— Совершенно неважно, — заявил Вальдец, строго подняв куцый палец. — Наши поиски не имеют ничего общего с тем, где Кэти живет; наши поиска сводятся к простейшей задаче — найти саму Кэти. По крайней мере так я вас понял.
— Да, конечно, — сказал Марвин. — Но если мы идем не туда, где она живет, то куда мы идем?
— Туда, куда она будет, — безмятежно ответил Вальдец.
— Ага, — сказал Марвин.
Шли они сквозь вздымающиеся чудеса минерального царства и, наконец, пришли к низкорослым холмам, что как усталые моржи залегли вокруг искрящегося голубого кита — величественной горной цепи. Прошел еще час, и Марвин опять забеспокоился. Однако на сей раз он высказал свои сомнения обиняками, надеясь выведать тайну хитростью.
— А вы давно знаете Кэти? — спросил он.
— Ни разу не имел удовольствия встретиться, — ответил Вальдец.
— Значит, впервые увидели ее со мной в ресторане?
— К сожалению, даже там я ее не видел, ибо, пока вы с ней беседовали, я в мужском туалете выгонял из почки камень. Возможно, я заметил ее краешком глаза, когда она распрощалась с вами и вышла, но скорее всего то был лишь доплеровский эффект, созданный красным турникетом.
— Значит, вы вообще ничего не знаете о Кэти?
— Только то немногое, что слышал от вас; а это, по совести, практически ничего.
— Так как же вы собираетесь отвести меня туда, где она будет? — возмутился Марвин.
— А очень просто, — ответил Вальдец. — Если бы вы хоть на секунду задумались, вам бы сразу все стало ясно.
Марвин задумался на целых несколько секунд, но орешек оказался ему не по зубам.
— Будем рассуждать логически, — сказал Вальдец. — Какая передо мной задача? НАЙТИ КЭТИ.
Что мне известно о Кэти? Ничего.
— Не очень-то вы меня обнадеживаете.
— Но это лишь половина задачи. Допустим, мне ничего не известно о Кэти; но что мне известно об отыскании?
— Что?.. — спросил Марвин.
— Представьте, об отыскании мне известно решительно все, — торжествующе объявил Вальдец, размахивая изящными терракотовыми руками. — Ибо я специалист по теории поисков!
— По чему? — переспросил Марвин.
— По теории поисков, — повторил Вальдец уже не так торжествующе.
— Понятно, — сказал Марвин, ничуть не потрясенный. — Что же, замечательно. Я уверен, что теория великолепна. Но если вы ничего не знаете о Кэти, не представляю, чем вам поможет даже самая распрекрасная теория.
Вальдец вздохнул (отнюдь не демонстративно) и провел красновато-коричневой ладонью по усам.
— Дружище, если бы вам было известно о Кэти все — ее привычки, друзья, желания, антипатии, надежды, страхи, мечты, планы и тому подобное, — как по-вашему, удалось бы вам ее найти?
— Наверняка удалось бы, — ответил Марвин.
— Несмотря на то, что вы ничего не знаете о теории поисков?
— Да.
— Что ж, — сказал Вальдец, — а теперь рассмотрим обратный случай. О теории поисков я знаю решительно все. Следовательно, мне нет нужды знать что-либо о Кэти.
Они безостановочно шагали вверх по склону горы, а склон становился все круче. Выл и хлестал в лицо колючий ветер, на тропинке под ногами появились лоскутья инея.
Вальдец углубился в тонкости теории поисков, привел следующие характерные случаи: Гектор ищет Лизандра, Адам поджидает Еву, Галахад отправляется на поиски чаши святого Грааля, Фред Доббс разведывает сокровища Сьерра-Мадре, Эдвин Арлингтон Робинсон выявляет диалектальные особенности типично американской milieu, Гордон Слай разыскивает Наяду Маккарти, энтропия преследует энергию, бог присматривает за человеком, а янг исследует имм.
Из этих примеров, — говорил Вальдец, — мы строим общую концепцию поисков, и ее основные следствия.
Марвин был слишком подавлен, чтобы ответить. Ему вдруг пришло в голову, что в этой ледяной безводной пустыне и погибнуть недолго.
— Как ни смешно, — продолжал Вальдец, — теория поисков навязывает нам немедленный вывод: ничто не теряется в истинном (или идеальном) смысле этого слова. Судите сами. Для того чтобы вещь потерялась, должно существовать какое-то место, в котором она потерялась. Однако найти такое место невозможно, поскольку простое множество не подразумевает качественного различия. Или, выражаясь терминами поисков, одно место похоже на любое другое.
Поэтому мы заменяем понятие «потеря» понятием «неопределенное местонахождение», которое, само собой, поддается математическому анализу.
— Но ведь, если Кэти по-настоящему не потерялась, — сказал Марвин, — значит, ее нельзя по-настоящему найти.
— Суждение само по себе справедливое, — ответил Вальдец. — Но это, конечно всего-навсего ИДЕАЛЬНОЕ суждение, в данном случае оно недействительно. Для практических целей теорию поисков надо модифицировать. Больше того, надо коренным образом изменить главную посылку и вернуться к первоначальной концепции Потерянного и Найденного.
— Звучит страшно путано.
— Ну, это все довольно просто, лишь бы осилить теорию, — успокоил Марвина Вальдец. — А теперь, чтобы гарантировать успех, нам надо выбрать оптимальный принцип поиска. Самоочевидно, что, если оба будут активно искать, вероятность того, что вы найдете друг друга, резко уменьшится. Представьте себе, что двое ловят друг друга по бесконечным многолюдным анфиладам универсального магазина; и сравните такой метод с усовершенствованной стратегией, когда один ищет, а другой стоит на месте и спокойно ждет, пока его найдут. Математически это формулируется чрезвычайно сложно, вам придется поверить мне на слово. С наибольшей вероятностью вы разыщете девушку или она разыщет вас, если кто-то один будет разыскивать, а другой — позволит себя разыскать. Народная мудрость так и гласит.
— Так что же будем делать?
— Я ведь вам твержу! — вскричал Вальдец. — Один должен искать, другой — ждать. Поскольку мы не в состоянии держать поступки Кэти под контролем, придется исходить из того, что она, следуя своему инстинкту, разыскивает вас. Поэтому вы должны подавить свои инстинкты и ждать, тем самым позволив ей вас найти.
— Ждать? Только и всего? — переспросил Марвин.
— Вот именно. — И вы серьезно думаете, что она меня найдет?
— Ручаюсь жизнью.
— Что ж… Ладно. Но куда же мы, в таком случае, направляемся?
— В то место, где вы будете ждать. На языке специалистов — в пункт обнаружения.
У Марвина был оторопелый вид, поэтому Вальдец объяснил подробнее:
— Математическое ожидание того, что она вас найдет, для всех мест одинаково. Поэтому пункт обнаружения мы можем выбирать произвольно.
— И какой же вы выбрали пункт обнаружения?
— спросил Марвин.
— Поскольку это роли не играет, — ответил Вальдец, — я выбрал село Монтана Верде де лос трес Пикос в провинции Аделанте страны Ламбробии.
— Это, кажется, ваша родина? — спросил Марвин.
— Вообще-то да, — сказал Вальдец, несколько удивленный и сконфуженный. — Потому-то, верно, мне о нем сразу подумалось.
— Но ведь до Ламбробии, по-моему, очень далеко?
— Порядочно, — признался Вальдец. — Но мы время зря не потеряем: я обучу вас логике, а также народным песням моей страны.
— Это нечестно.
— Дружище, — сказал ему на это Вальдец, — когда вы принимаете чью-то помощь, довольствуйтесь тем, что вам дают, а не тем, что вы хотели бы взять. У меня, как и у всех, возможности ограниченные, но с вашей стороны попрекать меня их ограниченностью — черная неблагодарность.
Пришлось Марвину это снести: он понимал, что вряд ли найдет обратную дорогу без посторонней помощи. И они зашагали дальше по горам, распевая народные песни.

Глава 19

Они все шли да шли вперед по зеркальному склону большой горы. Свистал и выл ветер, трепал одежду, норовил оторвать перетруженные пальцы. Крошился под ногами предательский ноздреватый лед, когда путники судорожно искали опоры, прижимая исхлестанные тела к обледенелому склону и на манер пиявок передвигаясь по ослепительной поверхности.
Вальдец сносил все с равнодушием святого.
— Это есть трудно, — ухмыльнулся он. — Но все же ради ваша любовь к той женщина вы не раскаиваться, си?
— Да, уж конечно, — пробормотал Марвин. По правде говоря, у него появились сомнения. В конце концов с Кэти он не провел и часу.
Рядом прогремел снежный обвал, тонны белой смерти пронеслись буквально в дюймах от изнемогающих странников. Вальдец безмятежно улыбнулся.
— За всеми препятствиями, — нараспев произнес он, — вас ждет вершина мироздания — лицо и фигура возлюбленной.
— Да, уж конечно, — откликнулся Марвин.
Вокруг вихрились и сверкали копья ледяных сосулек, сорванных с высокой докальмы. Марвин стал было думать о Кэти и обнаружил, что не помнит, как она выглядит. Ему пришло в голову, что любовь с первого взгляда сильно переоценивают.
Впереди неясно виднелся обрыв. Марвин поглядел на него, на мерцающие ледяные поля за ним и пришел к выводу, что игра, собственно, не стоит свеч.
— По-моему, — сказал Марвин, — нам лучше вернуться.
Вальдец чуть заметно улыбнулся, помедлил в самом начале головокружительного спуска в бушующий ветрами ад фантастических снежных гор.
— Дружище, — сказал он, — я знаю, почему вы так говорите.
— Знаете? — переспросил Марвин.
— Конечно. Вы явно не хотите, чтобы я рисковал своею жизнью, продолжая безрассудные, хоть и возвышенные, поиски. И явно намереваетесь пуститься на поиски в одиночку.
— Вы так считаете? — переспросил Марвин.
— Безусловно. Даже самый невнимательный наблюдатель заметит, что вы твердо решили искать свою любовь, невзирая ни на какие опасности, — а такой уж у вас железный характер. Точно также ясно, что вашей благородной и великодушной натуре претит мысль вовлечь преданного друга и надежного товарища в столь гиблую авантюру.
— Да вот, — начал Марвин, — я не уверен…
— Зато я уверен, — спокойно заявил Вальдец. — И на ваш невысказанный вопрос отвечаю так: «Дружба подобна любви — она не ведает границ».
— Что ж, это очень мило с вашей стороны, — сказал Марвин, не сводя глаз с обрыва. — Но вообще-то я не так уж коротко знаком с Кэти и не знаю, подходим ли мы с ней друг другу. Так что и в конце концов, может быть, нам лучше уносить отсюда ноги.
— Вашим словам недостает убеждения, дружище, — рассмеялся Вальдец. — Умоляю вас, не тревожьтесь о моей безопасности.
— Собственно говоря, — возразил Марвин, — я тревожусь о своей безопасности.
— Пустое! — весело вскричал Вальдец. — Жар страсти обличает наигранную холодность ваших слов. Вперед, дружище!
По-видимому, Вальдец твердо решил силой привести Марвина к Кэти, хочет того Марвин или нет. Единственный выход — нанести молниеносный удар в челюсть, после чего можно будет утащить Вальдеца, да и самому вернуться назад к цивилизации.
Марвин бочком подался вперед.
Вальдец попятился.
— О нет, дружище! — вскричал он. — Опять-таки самонадеянная любовь выдает все ваши побуждения. Оглушить меня хотите, не так ли? А потом, удостоверясь, что мне здесь удобно, что я в безопасности и обеспечен едой, вы ринетесь один-одинешенек в белую пустыню. Но я отказываюсь подчиняться. Мы продолжим путь вместе, кампадре.
И, взвалив на плечи рюкзак со всей провизией, Вальдец начал спускаться по обрыву. Марвину оставалось только последовать за ним.

Не будем утомлять читателя подробностями великого перехода через горы Мореску, страданиями обалдевшего от любви юного Флинна и его непоколебимого спутника. Не будем описывать ни причудливые галлюцинации, мучившие странников, ни временное помешательство Вальдеца, когда он вообразил себя пташкой, способной перемахнуть через тысячефутовую бездну. Точно также никого, кроме философов, не заинтересует психологический процесс, в результате которого Марвин от размышлений о принесенных им жертвах, через привязанность к упомянутой даме, пришел к пылкой привязанности, затем к любви и, наконец в всепоглощающей страсти.
Достаточно сказать, что все это было, что путешествие по горам длилось много дней и принесло много переживаний. Но, наконец, оно завершилось.
С гребня последней горы Марвин глянул вниз и вместо ледяных полей увидел зеленые луга, холмистые леса под летним солнцем и деревушку, приютившуюся в речной извилине.
— Это… это… не… — начал Марвин.
— Да, сын мой, — тихо сказал Вальдец. — Это село Монтана де лос трес Пикос, провинция Аделанте, страна Ламбробия, в долине Последождика.
Марвин поблагодарил своего гуру — никаким другим словом не обозначишь роль, сыгранную лукавым, безгрешным Вальдецом, — и стал спускаться в пункт обнаружения, где должен был поджидать Кэти.

Глава 20

Монтана де лос трес Пикос! Здесь среди прозрачных озер и высоких гор простые добродушные крестьяне неторопливо трудятся под лебедиными шеями пальм. В полдень и в полночь по амбразурам стен старинного замка прокатывается жалобное эхо гитарных переборов. Шоколадно-коричневые девы собираются палые гроздья винограда, а за ними надзирает усатый каюк с дремлющим кнутом, намотанным на мохнатую кисть. В этот-то странный, но привлекательный осколок отошедшей эпохи и привел Флинна верный Вальдец.
Сразу за околицей села, на живописном пригорке, стояла гостиница, или посада. Туда-то и устремился Вальдец.
— А это действительно лучшее место для ожидания? — спросил Марвин.
— Нет, не лучшее, — с всеведущей улыбкой ответил Вальдец. — Но, выбрав его, а не запыленную городскую площадь, мы избегли ошибки «мнимо-оптимального варианта». К тому же тут гораздо уютнее.
Марвин склонился перед высокой мудростью усатого спутника и устроился в посаде как дома. Он сел за вкопанный в землю стол, откуда хорошо просматривался двор и дорога за ним. Он подкрепился фляжкой вина и в соответствии с теорией поиска приступил к выполнению своей теоретической функции, а именно — стал Ждать.
Час спустя Марвин заметил, что по белой глянцевой ленте дороги медленно движется крохотная фигурка. Она приблизилась, и Марвин увидел перед собой уже немолодого человека, согнутого под бременем тяжелого цилиндрического предмета. Но вот человек поднял изможденное лицо и взглянул Марвину прямо в глаза.
— Дядя Макс! — закричал Марвин.
— А-а, Марвин, здравствуй, отвечал дядя Макс. — Будь добр, налей мне стаканчик вина. Дорога уж очень пыльная.
Марвин налил стакан вина, с трудом веря собственным глазам: ведь дядя Макс таинственно исчез лет десять назад. В последний раз его видели, когда он играл в гольф при загородном клубе «Фэйрхэвен».
— Что с тобой приключилось? — спросил Марвин.
— На двенадцатой лунке угодил в искривление времени, — ответил дядя Макс. — Если вернешься на Землю, Марвин, поговори об этом с директором клуба. Я ведь никогда не был кляузником; но мне представляется, что финансовую комиссию надо поставить в известность, пусть обнесет аварийный участок забором или какой-нибудь изгородью. Я-то ладно, а вот если исчезнет ребенок, будет большой скандал.
— Конечно, поговорю, — сказал Марвин. — Но дядя Макс, сейчас-то ты куда направляешься?
— У меня свидание в Самарре , — отвечал дядя Макс. — Спасибо за вино, мальчик, и побереги себя. Кстати, знаешь ли ты, что у тебя в носу что-то тикает?
— Знаю, — сказал Марвин. — Это бомба.
— Надо полагать, ты отдаешь себе отчет в своих поступках, — сказал дядя Макс. — До свидания, Марвин.
И дядя Макс устало потащился дальше по дороге; сумка для гольфа покачивалась у него за спиной, а клюшка №2 была вместо посоха. Марвин возобновил прерванное ожидание.
Полчаса спустя Марвин заметил, что по дороге спешит какая-то женщина.
В нем всколыхнулась было надежда, но он тотчас же тяжело опустился на стул. Это была отнюдь не Кэти, а всего-навсего его мать.
— Далеко ты забралась от дома, мамуля, — сказал он спокойно.
— Знаю, Марвин, — откликнулась мать. — Но меня, понимаешь, схватили торговцы живым товаром.
— Господи, мамуля! Как это случилось?
— Видишь ли, Марвин, — рассказала мать, — я пошла отнести рождественские гостинцы одной бедной семье в переулке Вырвиглаз, а там, как на грех, полицейская облава, и вообще много чего приключилось, и меня опоили наркотиками, и очнулась я в Буэнос-Айресе, в роскошной комнате, а возле меня стоял человек, делал мне глазки и на ломаном английском языке спрашивал, не хочу ли я побаловаться. А когда я сказала «нет», он сгреб меня с явно гнусными намерениями.
— Ух ты! А что потом?
— Да что ж, — сказала мать, — на мое счастье, я вспомнила прием, которому меня научила миссис Джесперсон. Ты знаешь, что человека можно убить, если сильно ударить пониже носа? Не хотелось мне так делать, Марвин, но это оказалось наилучшим выходом. И вот я очутилась на улицах Буэнос-Айреса, а потом потянулось то, другое, одно за одним, и вот я здесь.
— Вина выпьешь? — предложил Марвин.
— Спасибо за внимание, — сказала мать, — но мне, право же, пора.
— Куда ты?
— В Гавану, — ответила мать. — У меня поручение к Гарсии. Марвин, ты не простужен?
— Нет, это я гнусавлю оттого, что у меня в носу бомба.
— Побереги себя, Марвин, — сказала мать и заторопилась пялыпе.

Шло время. Марвин пообедал на веранде, запил обед графином Сангре ди Омбре урожая ..36-го года и расположился в густой тени беленого палладиума. Золотое солнце потянулось к горным вершинам. По дороге мимо гостиницы поспешно шел какой-то человек…
— Отец! — закричал Марвин.
— Добрый день, Марвин, — поздоровался отец, умело скрывая, как он ошарашен. Должен тебе заметить, что ты мне попадаешься в самых неожиданных местах.
— Могу сказать о тебе то же самое, — ответил Марвин.
Отец нахмурился, поправил галстук и переложил чемоданчик в другую руку.
— В том, что я здесь, нет ничего удивительного, — сказал он сыну. — Обычно твоя мать отвозит меня со станции домой на машине. Но сегодня она опоздала, и я пошел пешком. Раз уж я шел пешком, мне взбрело в голову срезать угол и пройти по площадке для гольфа.
— Понятно, — произнес Марвин.
— Признаться, — продолжал отец, — кратчайший путь оказался самым длинным, так как, по моим подсчетам, я гуляю по этой местности почти час, а то и больше.
— Папа, — сказал Марвин, — только не волнуйся, но дело в том, что ты уже не на Земле.
— Не вижу в твоей шутке ничего смешного, — заметил отец. — Я, бесспорно, дал кругаля, да и архитектура здесь не такая, какую рассчитываешь увидеть в штате Нью-Йорк. Но не сомневаюсь, что, если я пройду по этой дороге еще ярдов сто, то попаду на Энневдейл-авеню, а она выведет меня на перекресток Кленового и Елового переулков. А уж оттуда и до дома рукой подать.
— Наверное, ты прав, — сказал Марвин.
Ему еще ни разу в жизни не удалось переспорить отца.
— Мне пора, — сказал отец. — Между прочим, Марвин, тебе известно, что у тебя в носу какой-то чужеродный предмет?
— Да, сэр, — отвечал Марвин. — Это бомба.
Отец сурово нахмурился, испепелил сына взглядом, горько покачал головой и зашагал дальше.
— Не понимаю, — делился позднее Марвин с Вальдецом. — Почему они все меня находят? Это даже как-то противоестественно!
— Противоестественно, — заверил его Вальдец. — Но зато неизбежно, что гораздо важнее.
— Может, и неизбежно, — сказал Марвин. — Но и высшей степени невероятно.
— факт, — согласился Вальдец. — Хотя мы предпочитаем называть это форсированной вероятностью; другими словами, это одно из неопределенных обстоятельств, сопутствующих теории поиска.
— Брось, я не совсем понимаю, — сказал Марвин.
— Все довольно просто. Теория поиска — чистая теория; это значит, что на бумаге она подтверждается всегда. Но стоит только применить ее на практике, как мы сталкиваемся с трудностями, главная из которых — явление неопределенности. В самых простых словах происходит вот что: наличие теории препятствует подтверждению теории. Видите ли, теория не может учитывать свое влияние на самое себя. Идеальный вариант — когда теория поиска действует во вселенной, где вообще нет никакой теории поиска. Практически же (а нас волнует именно практика) теория поиска действует в мире, где есть теория поисков, которой свойствен так называемый «зеркальный эффект», или «эффект удвоения самой себя».
— Гмм… — промычал Марвин.
— Конечно, — прибавил Вальдец, — надо принимать в расчет лямбдуши — выражение, обозначающие обратно пропорциональную зависимость всех возможных поисков и всех возможных находок. Так, когда в связи с неопределенностью прочих факторов лямбдуши возрастает, вероятность неудачного поиска стремительно падает почти до нуля, а вероятность поиска успешного быстро увеличивается до единицы.
— Означает ли это, — спросил Марвин, — что из-за такого эффекта теории все поиски будут успешны?
— Именно, — ответил Вальдец. — Вы сформулировали превосходно, хотя и недостаточно строго. Все возможные поиски будут успешны в течение, или на протяжении периода, соответствующего коэффициенту раскрытия системы.
— Теперь понятно, — сказал Марвин. — Если верить теории, я обязательно найду Кэти.
— Да, — подхватил Вальдец. — Вы обязательно найдете Кэти: больше того, вы обязательно найдете всех и каждого. Единственное ограничение — коэффициент раскрытия системы, или PC.
— Вот оно что, — протянул Марвин.
— Естественно, поиски бывают успешными лишь в течение срока, или периода PC. Но длительность PC есть величина переменная, она колеблется от 6, 3 микросекунды, до 1005, 34543 года.
— А в моем случае сколько будет длиться ? — спросил Марвин.
— Многие мечтали бы услышать ответ на этот вопрос, — искренне развеселился Вальдец.
— Этого-то я и боялся, — поскучнел Марвин.
— Наука — жестокий хозяин, — согласился Вальдец. Но тут же игриво подмигнул и сказал: — Правда, и самого жестокого из хозяев можно обвести вокруг пальца.
— Вы хотите сказать, что решение есть? — вскричал Марвин.
— К несчастью, не академическое, — ответил Вальдец.
— И все же, — сказал Марвин, — если оно правильно, то давайте попробуем.
— По-моему, не стоит, — ответил Вальдец.
— Я настаиваю, — сказал Марвин. — В конце концов в поиске заинтересован именно я.
— С точки зрения математики это к делу не относится, — заметил Вальдец. — Но вы, наверное, все равно не дадите мне покоя до тех пор, пока я вас не ублажу.
Вальдец удрученно вздохнул, извлек из пояса клочок бумаги и огрызок карандаша и спросил:
— Сколько монет у вас в кармане?
Порывшись в кармане, Марвин сказал:
— Восемь. Вальдец записал эту цифру, потом выяснил год и день рождения Марвина, номер его удостоверения личности, размер обуви и рост в сантиметрах. Над этими данными он произвел какие-то математические выкладки. Затем попросил Марвина назвать наудачу любое число от 1 до 14. К названному числу он прибавил несколько своих, после чего несколько минут выводил какие-то каракули и что-то подсчитывал.
— Ну? — поторопил его Марвин.
— Помните, результат представляет собой всего-навсего статистическую вероятность, — сказал Вальдец, — и заслуживает доверия лишь как таковой.
Марвин кивнул. Вальдец продолжал:
— В вашем конкретном случае период раскрытия системы истекает ровно через одну минуту сорок восемь секунд плюс-минус пять минимикросекунд.
Он сверился с часами и удовлетворенно кивнул.
Марвин собрался было категорически запротестовать против такой несправедливости и спросить, почему Вальдец не произвел столь существенных подсчетов раньше. Но взгляд его упал на дорогу, неповторимой белизной светящуюся на фоне густой синевы вечера.
Он увидел, что по направлению к посаде медленно движется какая-то фигура.
— Кэти! — закричал Марвин. Ибо это действительно была она.
— Поиск завершен за сорок три минимикросекунды до истечения периода PC, — констатировал Вальдец. — Еще одно экспериментальное подтверждение теории поиска.
Но Марвин его не слышал: он устремился по дороге навстречу долгожданной своей любви и сжал ее в объятиях. А Вальдец, лукавый друг и молчаливый попутчик, скупо улыбнулся про себя и заказал еще бутылку вина.

Глава 21

Наконец-то они соединились: прекрасная Кэти, прогневавшая звезды и затравленная планетами, притянутая таинственной магией пункта обнаружения; и Марвин, молодой и сильный, с белозубой улыбкой, вспыхивающей на загорелом добродушном лице. Марвин, с задором и бездумной самоуверенностью юных собравшихся принять вызов древней непознаваемой вселенной; и рядом с ним Кэти, моложе годами, но много старше унаследованной интуитивной женской мудростью, прелестная Кэти, в красивых темных глазах которой словно притаилась задумчивая грусть, неуловимая тень предвидимой скорби, о которой Марвин и не подозревал, лишь чувствовал горячее, непреодолимое желание защищать и лелеять эту девушку, с виду такую хрупкую, окутанную тайной, которую она не может открыть, девушку, что наконец пришла к нему — человеку, лишенному тайны, которую мог бы открыть.
Счастье их было омрачено и возвышенно. В носу у Марвина тикала бомба, отсчитывала неумолимые мгновения его судьбы, создавала четкий метрономический ритм для танца любви. Но чувство обреченности лишь теснее сплело две несхожие судьбы, вдохнуло в их отношения нежность и значимость.
Из утренней росы он создал для нее водопад, из разноцветных камешков на лугу у ручья сделал ожерелье красивее изумрудного, печальнее жемчужного. Она оплела его сетью шелковистых волос, увлекла его далеко вниз, в глубокие и бездонные воды, за пределы забвения. Он показал ей замерзшие звезды и расплавленное солнце; она подарила ему длинные перевитые тени и шуршанье черного бархата. Он протянул к ней руку и коснулся мха, травы, вековых деревьев, радужных скал; кончики ее пальцев задели старые планеты и серебряный свет луны, вспышки комет и вскрик испаряющихся солнц.
Они играли в такие игры, но он умирал, а она старилась; они делали так, чтобы испытать радость повторного рождения. Любовью они рассекали время на части и вновь складывали, лучшим, более емким, более медлительным.
Их игрушками были горы, степи, равнины, озера. Души их искрились, словно дорогой мех. &amp; Они стали любовниками. И не постигали ничего, кроме любви.
Но их любило далеко не все живое и неживое. Сухие пни, бесплодные орлы, зацветшие пруды таили злобу на их счастье. Клятвы и заверения любовников проходили мимо безотлагательности перемен, безразличных к тому, что предполагает человек, и с удовольствием продолжающих свою деятельность по разрушению вселенной. Выводы, не поддающиеся подтасовкам, угодливо подчинялись древним предначертаниям, записанным на костях, вкрапленным в кровь, вытатуированным на коже тела.
Бомбе предстояло взорваться. Тайна требовала раскрытия. А из страха рождались знание и печаль.
И однажды утром Кэти не стало, словно вовсе не бывало.

Глава 22

Ушла! Кэти ушла! Возможно ли? Неужто жизнь, этот мрачный шутник, вновь принялась за свои губительные шутки?
Марвин отказывался верить. Он обшарил все закоулки посады, терпеливо облазил всю деревушку. Нигде. Он продолжил поиски в ближайшем городе Сан Рамон де лас Тристецас, опросил официанток, домовладельцев, лавочников, проституток, полисменов, сводников, нищих и всех прочих. Он спрашивал, не видал ли кто девушки, прекрасной, как утренняя заря, с волосами красоты неописуемой, руками и ногами несравненной гибкости, с чертами лица, прелесть которых равняется лишь их правильности, и так далее. Но те, кого он спрашивал, грустно, отвечали: «Увы, синьор, мы не видали та женьчина, ни нынче, ни ранее, никогда в жизни».
Он успокоился ровно настолько, чтобы дать связное описание ее примет, и нашел на шоссе романтика, который видел девушку, похожую на Кэти, — она катила на запад в большом автомобиле вместе с плотным мужчиной, курившим сигару. А какой-то трубочист подглядел, как она придала город с золотисто-голубой сумочкой в руках. Шла твердым задом.
Затем подручный ни бензозаправочной станции передал ему от Кэти в спешке нацарапанную записку, которая начиналась словами: «Марвин, милый, умоляю, постарайся понять меня и простить. Я ведь много раз пыталась тебе сказать, мне позарез…» Остальное было неразборчиво.
С помощью криптоанализатора Марвин разобрал заключительные слова: «Но я всегда буду тебя любить и надеюсь, что у тебя хватит великодушия изредка поминать меня добрым словом. Любящая тебя Кэти».
Остальные строки, превращенные горем в загадку, не поддавались никакой расшифровке.
Выразить смятение Марвина — все равно что пытаться передать предрассветный полет цапли: то и другое ни в сказке сказать, ни пером описать. Достаточно упомянуть, что Марвин подумывал о самоубийстве, но отделался от этой мысли.
Ничего не помогало. Опьянение лишь вызывало слезливость. Отречение от мира казалось детским капризом. Все это никуда не годилось, и Марвин ни на что не решился. С сухими глазами, точно живой труп, проводил он дни и ночи. Он ходил, разговаривал, даже улыбался. Был неизменно вежлив. Но его закадычному другу Вальдецу казалось, что настоящий Марвин погиб при мгновенном взрыве горя, а его место заняло плохо сделанное подобие человека. Марвина не стало; у куклы, занявшей его место, вид был такой, будто, исправно подделываясь под человека, она с минуты на минуту свалится от напряжения сил.
Вальдец был в растерянности и ужасе. Никогда старый лукавый специалист по поискам не сталкивался со столь трудным случаем. С отчаянной энергией пытался он вывести друга из состояния живой смерти.
Начал он с сочувствия:
— Я хорошо представляю, каково вам, мой несчастный друг, ибо однажды, когда я был еще совсем молод, мне довелось пережить то же самое, и я нахожу…
Это ни к чему не привело, и Вальдец испробовал грубость:
— Черт меня побери, да что вы разнюнились из-за дешевки, которая натянула вам нос? Клянусь адским огнем, вот что я скажу: в нашем мире женщин не перечесть, и тот не мужчина, кто забивается скулить в уголок, когда можно любую приласкать без…
Бесполезно. Вальдец попробовал отвлечь внимание друга:
— Смотрите-ка, смотрите, вон там три птички на ветке, у одной в горле нож и в лапке скипетр, а поет она веселее остальных. Чем вы это объясняете, а?
Марвин ничем не объяснял. Невозмутимый Вальдец пытался пробудить в друге жалость к ближнему.
— Знаете, Марвин, малыш, лекари поглядели на эту мою экзему и сказали, что она смахивает на пандемическое импульжение. Жить мне осталось от силы двенадцать часов, а потом я плачу по счету и освобождаю место за столом для других желающих. Но в свои последние двенадцать часов я вот что хотел бы сделать…
Впустую. Вальдец попытался расшевелить друга философией:
— Простым крестьянам виднее, Марвин. Знаете, что они говорят?
Сломанным ножом не выстругаешь хорошего посоха. По-моему, вам стоило бы подумать об этом, Марвин, ..
Но Марвин в прострации не желал об этом думать. Вальдец качнулся к гиперстрацианской этике:
— Значит, считаете себя раненным? Но рассудите: личность невыразима, уникальна и не чувствительна к внешним воздействиям. Поэтому ранена только рана: а она, будучи внешней по отношению к субъекту и чуждой интуиции, не создает повода для боли.
Марвин остался непоколебим. Вальдец обратился к психологии.
— Утрата возлюбленной, по Штейнметцеру, есть ритуально воспроизведенная утрата фекальной личности. Как ни забавно, мыто полагаем, что скорбим о дорогих ушедших, а на самом деле убиваемся по невозвратимо утраченным экскрементам.
Но и эти слова не пробили броню пассивности Марвина. Его меланхоличная отвлеченность от всех человеческих ценностей казалась необратимой: такое впечатление усилилось, когда в один прекрасный день перестало тикать кольцо в носу. Никакая это была не бомба, а всего лишь серое предупреждение Мардуку Красу от избирателей. Над Марвином больше не висела непосредственная угроза, что ему разнесет голову.
Но и внезапная удача не вывела его из роботоподобного состояния. Его это ничуть не тронуло, он лишь мимоходом отметил про себя свое спасение, как отмечают проблеск солнышка из-за тучи.
Казалось ничто не может на него повлиять. Даже терпеливый Вальдец в конце концов воскликнул:
— Марвин, вы паршивый зануда!
Но Марвин, нисколько не задетый, упорствовал в своем горе. И Вальдецу, да и всем добрым людям Сан-Рамона думалось, что этого человека не исцелить никакими силами.

И все же, как мало известно нам об изгибах и поворотах человеческого разума! Ибо на другой же день вопреки всем ожиданиям произошло новое событие: оно наконец-то сломило отрешенность Марвина и нечаянно настежь распахнуло шлюзы впечатлительности, за которыми он укрывался.
Одно-единственное событие! (Правда, само по себе оно было началом новой цепи случайностей — неприметным первым шагом в еще одной из бесчисленных драм вселенной.) Началось, как ни нелепо, с того, что Марвин заметил в толпе лицо. Лицо странное, до тревоги знакомое. Где он успел изучить эту линию скул и лба, эти карие, чуть раскосые глаза, этот решительный подбородок?
Потом вспомнил: все это он давным-давно видел в зеркале.
Вот оно, настоящее, неподдельное лицо Марвина Флинна: его собственное лицо и тело, те самые, которые он давно искал и которых давно был лишен. Вот он, подлинный, неповторимый облик единственного и неподражаемого Марвина Флинна — ныне одухотворенного преступным разумом Зе Краггаша, похитителя тела!
Над Марвином насмешливо глумилось его собственное лицо! И настоящий Марвин Флинн, с которого мигом слетела вся пассивность, в гневе шагнул вперед и замахнулся кулаком.
Увидев его, Краггаш на мгновение остановился: его (марвиновы) глаза являли собой этюд в шоковых тонах, пальцы отбивали мелкую дрожь, уныло опущенные губы кривились в нервном тике. Затем Краггаш стремительно повернулся и опрометью бросился в узкую, темную и зловонную аллею.
Марвин Флинн не совсем еще потерял рассудок. У входа в зловещий тупик он замешкался: благоразумие подсказывало, что радо обзавестись помощником, прежде чем пускаться по неизученным виткам аллеи. Но он успел заметить, что под руку с Краггашем в аллее вот-вот скроется тоненькая фигурка.
Не может быть… И все же это действительно он» — Кэти! Один раз она оглянулась, но серые глаза не узнали его. Потом она тоже исчезла в змеиных кольцах аллеи.
У здравого смысла, как великолепно знают лемминги, есть свои пределы. В этот миг эмоции Марвина преодолели его потенциальный самоконтроль. Он рванулся вперед — лицо пылало бессмысленной яростью, невидящие глаза налились кровью, щеки посерели, челюсть отвисла, как у припадочного, рот свела risus sardon-icus, точно у малайца в амоке.
Пять шагов он сделал вслепую по тесной, тошнотворной аллее. На шестом под ногами у него осела плита — часть мостовой повернулась на скрытой оси. Марвина катапультировало вниз головой по спиральному каменному желобу, а над ним предательская плита аккуратно вернулась в исходное положение.

Глава 23

Сознание возвращалось с мучительной смутностью. Марвин открыл глаза и обнаружил, что угодил в подземную темницу.
Темницу освещали только фырчащие факелы, вставленные в двойные железные подставки на стенах. Потолок, казалось, прижимал Марвина к полу — такой он был каменнобрюхий и угнетающий.
С холодного гранита свисали непристойно растопыренные наросты, гирлянды плесени. Все было оборудовано в расчете на подавление человеческой души — промозглый гранит леденил как могила, эхо смаковало пронзительные крики боли, окраска с омерзительной точностью воспроизводила трупный цвет.
Откуда-то из тени выступил Краггаш.
— Похоже на то, — неторопливо произнес он, — что фарс слишком затянулся. Но развязка уже близка.
— Вы, значит, срепетировали последний акт? — хладнокровно спросил Марвин.
— Актеры знают роли наизусть, — ответил Краггаш и небрежно щелкнул пальцами.
В круг света от факелов выступила Кэти.
— Это выше моего разумения, — сказал Марвин просто.
— Ох, Марвин, как объясню я свою мнимую измену? — вскричала Кэти, и из ее серых с поволокой глаз хлынули слезы. — Что сделать, чтобы ты понял, какое множество веских причин толкнуло меня на брак с Краггашем?
— Брак! — воскликнул Марвин.
— Я не смела признаться раньше — боялась, что ты рассердишься, — жалобно сказала Кэти. — Но, поверь, Марвин, он завлекал меня угрозами и равнодушием, а покорил темной силой — не стану притворяться, будто поняла ее природу. Больше того, наркотиками, двусмысленностями и коварными искусными ласками ему удалось одурманить меня и внушить мне поддельную страсть, так что в конце концов я стала трепетать, стоило мне коснуться его ненавистного тела или ощутить влажность постылых губ. И все это время мне не было дано утешаться религией и не было дано отличать истинное от ложного, и потому я уступила. Нет и не будет мне прощения ни в этой жизни, ни в следующей. Да я его и не прошу.
— Ах, Кэти, Кэти, бедняжка моя Кэти! — твердил Марвин плачущей девушке.
— Ха, ха, ха! — засмеялся Краггаш. — Трогательная сценка, но скверно сыграна и к делу не относится. Впрочем, хватит. Входит новое и последнее действующее лицо!
Краггаш опять щелкнул пальцами. Из тени выступил человек в маске, с головы до ног закутанный в черное, с большой обоюдоострой секирой через плечо.
— Здрав будь, палач, — протянул Краггаш. — Вперед же, и исполни свой долг. Палач вышел вперед и провел пальцами по лезвию секиры. Он занес оружие над головой, постоял в неподвижности и — о ужас! — захихикал.
— Руби! — взвыл Краггаш. — Ты что, ума решился? Руби, тебе говорят!
Но палач, не переставая хихикать, опустил секиру. Затем ловкими пальцами сорвал с себя маску.
— Сыщик Урдорф! — закричал Марвин.
— Да, это я, — сказал марсианский сыщик. — Мне очень жаль, Марвин, что мы причинили вам столько треволнений, но только так можно было успешно раскрыть дело. Мы с коллегой решили…
— С коллегой? — переспросил Марвин.
— Я имею в виду, — криво усмехнулся Урдорф, — чрезвычайного агента Кэтрин Мульвейви.
— Я… я, кажется, понимаю, — промямлил Марвин.
— Вообще-то все довольно просто, — сказал сыщик Урдорф. — Работая над вашим телом, я, как водится, прибег к услугам и к помощи других сыскных агентств. Трижды мы чуть не схватили преступника; но каждый раз ему удавалось ускользнуть. Так бы тянулось до бесконечности, не замани мы его в ловушку. Мы исходили из здравой теории: если Краггаш вас убьет, то станет законным хозяином вашего тела и не будет бояться, что с него потребуют возврата. И наоборот, пока вы живы, он не будет знать ни минуты покоя.
Итак, мы вовлекли вас в наш смертоубийственный план действий, надеясь, что Краггаш не устоит перед соблазном вас уничтожить. Остальное — детали.
Обернувшись к преступнику, сыщик Урдорф спросил:
— Краггаш, не желаете ли что-нибудь прибавить?
Вор с лицом Марвина элегантно прислонился к стене, скрестив руки, преисполненный достоинства.
— Осмелюсь сделать одно-два замечания, — сказал Краггаш. — Прежде всего позвольте доложить: ваш план был неуклюж и очевиден. Я с самого начала знал, что дело нечисто, и пошел на него в слабой надежде, что оно вдруг окажется верным. Поэтому такой финал меня не удивляет.
— Забавное рассуждение, — вставил Урдорф.
Краггаш пожал плечами.
— Во-вторых, хочу сообщить вам, что не испытываю ни малейших угрызений совести по поводу своего так называемого преступления. Если человек не умеет сохранить собственное тело, значит он заслуживает потери его. Я прожил долгую и бурную жизнь и заметил, что люди по первому требованию отдают свое тело любому проходимцу, а свой разум — в рабство каждому, кто потребует. Поэтому большинство людей неспособны отстоять даже природные свои права на тело и разум, предпочитая избавляться от этих хлопотных эмблем свободы.
— Вот классическая апология преступника, — заметил сыщик Урдорф.
— То, что совершает один человек, вы называете преступлением, — возразил Краггаш, — а то, что совершают многие, вы называете правительством. Лично я разницы не улавливаю, а потому отказываюсь ею руководствоваться.
— Мы можем тут играть словами целый год, — сказал сыщик Урдорф. — Но у меня нет времени на такие разминки. Испытайте свою логику на тюремном капеллане, Краггаш. Вы арестованы за незаконный Обмен Разумов, покушение на убийство и крупное хищение. Итак, я раскрыл дело номер сто пятьдесят восемь и переломил полосу неудач.
— В самом деле? — холодно вымолвил Краггаш. — По-вашему, все и впрямь так просто? Вы не учли, что в норе бывает второй вход.
Он явно издевался.
— Держи его! — заорал сыщик Урдорф.
Он, Марвин и Кэти устремились к Краггашу. Но прежде чем они подошли вплотную, преступник поднятой рукой быстро очертил магический круг в воздухе.
Круг пылал ослепительным пламенем!
Краггаш просунул в круг одну ногу. Нога исчезла.
— Если я вам нужен, — поддразнил он преследователей, — то вы знаете, где меня найти.
Они кинулись к нему, но Краггаш уже вступил в круг и исчез целиком, виднелась одна голова. Он подмигнул Марвину, и вот не стало и головы — только огненный круг. — Скорей! — орал Марвин. — Хватай его!
Он повернулся к Урдорфу и с изумлением увидел, что плечи сыщика поникли, а унылое лицо посерело от отчаянья.
— Скорее! — крикнул Марвин.
— Бесполезно, — сказал Урдорф. — Я-то думал, что предусмотрел любые неожиданности… Но не эту. Молодчик явно невменяем.
— Что теперь делать? — взревел Марвин.
— Ничего, — сказал Урдорф. — Он ушел в Искаженный Мир, а я провалил дело номер сто пятьдесят восемь.
— Но ведь можно последовать за ним! — объявил Марвин, придвигаясь к пылающему кругу.
— Нет!
Нельзя! — объявил Урдорф. Вы не понимаете… Искаженный Мир означает смерть или безумие… или и то и другое! Шансы на возвращение у вас до того малы…
— Не меньше, чем у Краггаша, — прокричал Марвин и вступил в круг. — Погодите, вы все еще не понимаете! — прокричал Урдорф. — У Краггаша нет ни единого шанса!
Но заключительных слов Марвин не расслышал, ибо уже исчез в пламенеющем круге, и его неудержимо повлекло в странные и неизведанные просторы Искаженного Мира.

Глава 23

НЕКОТОРЫЕ СВЕДЕНИЯ ОБ ИСКАЖЕННОМ МИРЕ
«…итак, благодаря уравнениям Римана-Хаке была, наконец, математически доказана теоретическая необходимость твистерманновой пространственной зоны логической деформации. Эта зона получила название Искаженного Мира, хотя на самом деле не искажена и миром не является. И наконец, по странной иронии судьбы, важнейшее третье определение Твистермана (относительно того, что Зону можно рассматривать как участок вселенной, работающий в качестве хаотического противовеса логической устойчивость первичной структуры) оказалось излишним».
Статья «Искаженный мир», «Галактическая Энциклопедия Универсальных Знаний», издание 483-е «…поэтому содержание (если не сущность) нашей мысли лучше всего передается термином „зеркальная деформация“. В самом деле, как мы убедились, Искаженный Мир выполняет нужную, но отвратительную роль — привносит неопределенность во все явления и процессы, тем самым делая вселенную теоретически и практически самодовлеющей».
Из «Размышлений математика», Эдгар Хоуп Гриф, «Эвклид-Сити Фри Пресс» «Но, несмотря на все это, для потенциального самоубийцы, странствующего по Искаженному Миру, можно привести несколько чисто эмпирических правил.
Помни, что в Искаженном Мире все правила ложны, в том числе и правило, перечисляющее исключения, в том числе и наше определение, подтверждающее правило.
Но помни также, что не всякое правило обязательно ложно, что любое правило может быть истинным, в том числе данное правило и исключение из него.
В Искаженном Мире время не соответствует твоим представления о нем. События могут сменять друг друга быстро (это удобно), медленно (это приятно) или вообще не меняться (это противно).
Вполне возможно, что в Искаженном Мире с тобой совершенно ничего не случится. Рассчитывать на это неразумно, но столь же неразумно не быть готовым к этому.
Среди вероятностных миров, порождаемых Искаженным Миром, один в точности похож на наш мир; другой похож на наш мир во всем, кроме одной-единственной частности; третий похож на наш мир во всем, кроме двух частностей, и так далее. Подобным же образом один мир совершенно не похож на наш во всем, кроме одной-единственной частности, и так далее.
Труднее всего прогнозирование; как угадать, в каком ты мире, прежде чем Искаженный Мир не откроет тебе этого каким-нибудь бедствием?
В Искаженном Мире, как и во всяком другом, ты можешь найти самого себя. Но лишь в Искаженном Мире такая находка обычно оказывается роковой.
Привычное оборачивается потрясением… в Искаженном Мире.
Искаженный Мир удобно (но неверно) представлять себе перевернутым миром Майи или миром иллюзии. Ты обнаружишь, что призраки вокруг тебя реальны, тогда как ты — воспринимающее их сознание — и есть иллюзия. Открытие поучительное, хотя и убийственное.
Некий мудрец однажды спросил: «Что будет, если я войду в Искаженный Мир, не имея предвзятых идей?» Дать точный ответ на такой вопрос невозможно, однако мы полагаем, что к тому времени, как мудрец оттуда выйдет, предвзятые идеи у него появятся. Отсутствие убеждений не самая надежная защита.
Некоторые считают высшим достижением интеллекта открытие, что решительно все можно вывернуть наизнанку и превратить в собственную противоположность. Исходя из такого допущения, можно поиграть по многие занятные игры; но мы не призываем вводить его в Искаженном Мире. Там все догмы одинаково произвольны, включая догму о произвольности догм.
Не надейся перехитрить Искаженный Мир. Он больше, меньше, длиннее и короче, чем ты. Он недоказуем. Он просто есть.
То, что уже есть, не требует доказательств. Все доказательства суть попытки чем-то стать. Доказательство истинно только для самого себя; оно не свидетельствует ни о чем, кроме наличия доказательств, а это ничего не доказывает.
То, что есть, невероятно, ибо все отчуждено, ненужно и грозит рассудку.
Возможно, эти замечания об Искаженном Мире не имеют ничего общего с Искаженным Миром. Но путешественник предупрежден».
Из «О неумолимости правдоподобного» Зе Краггаша (библиотека имени Марвина Флинна)

Глава 25

Переход совершился внезапно и вовсе не так, как ожидал Мар-вин. Он наслушался историй об Искаженном Мире и смутно представлял себе страну тающих теней и изменчивых красок, страну гротесков и чудес. Но тотчас же убедился, что его представления были романтичны и узколобы.
Марвин ожидал в тесной приемной. Воздух был спертый от пота и жаркого парового отопления, а Марвин сидя на длинной деревянной скамье вместе с несколькими десятками людей. Взад и вперед разгуливали скучающие клерки, они сверялись с бумагами да изредка подзывали кого-нибудь из ожидающих. Затем шепотом велись какие-то переговоры. Время от времени кто-нибудь терял терпение и уходил. Время от времени появлялся новый посетитель.
Марвин ждал и наблюдал.
Минуты текли медленно, в комнате стало темно, кто-то включил верхний свет. А его фамилию еще не называли. Марвин покосился на соседей справа и слева, скорее от тоски, чем из любопытства.
Сосед слева был очень длинный и похожий на мертвеца, с гноящимся фурункулом на шее, так, где тер воротничок. Сосед слева был низенький, толстый, краснолицый и дышал с присвистом.
— Как вы думаете, долго еще придется ждать? — спросил Мар-вин у толстяка, не для того, чтобы действительно узнать, а просто желая убить время.
— Долго? Долго ли? — ответил толстяк. — Чертовски долго, вот что я вам скажу. Здесь в Автотранспортном бюро, этих проклятых графьев нельзя поторопить, даже если у вас и дела-то всего — продлить обыкновенные водительские права, а я здесь именно для этого.
Человек, похожий на мертвеца, рассмеялся — словно палкой забарабанил по пустой канистре из-под бензина.
— Долго же тебе придется ждать, малыш, — сказал он, — ведь ты попал в Департамент благосостояния. Отдел мелких сумм.
Марвин задумчиво сплюнул на пыльный пол и заявил:
— К сожалению, джентльмены, оба вы не правы. Я пытался вам сказать, что мы сидим в Департаменте, или, точнее, в приемной Департамента рыбной ловли. И, по-моему, просто безобразие, когда гражданин и налогоплательщик не может даже поудить рыбу в налогооплаченном водоеме, не потеряв полсуток на то, чтобы выправить лицензию.
Все трое метали друг в друга злобные взгляды. (В Искаженном Мире героев вообще не бывает, обещаний чертовски мало, точек зрения кот наплакал, а свершений — иголка на стог сена.) Они метали друг в друга молнии глазами, в которых забрезжило не слишком чудовищное подозрение. У человека, похожего на мертвеца, закапала кровь с кончиков пальцев. Марвин и толстяк в смущении нахмурились и притворились, будто ничего не заметили. Человек, похожий на мертвеца, беспечно сунул нашкодившую руку в карман с непромокаемой подкладкой. Тут пришел клерк.
— Кто из вас будет Джеймс Гриннел Стармахер? — спросил он.
— Это я, — ответил Марвин. — И позвольте вам заметить, я жду здесь не первый час и считаю, что стиль работы в вашем Департаменте порочный.
— Да ладно, — сказал клерк, — это потому, что еще не получены машины. — Он взглянул в бумаги. — Вы подавали прошение о трупе?
— Совершенно верно, — подтвердил Марвин.
— И вы обязуетесь не использовать упомянутый труп в аморальных целях?
— Обязуюсь.
— Потрудитесь изложить мотивы, побуждающие вас приобрести труп.
— Я намерен использовать его как украшение.
— По какому праву?
— Я специально изучал оформление интерьеров. — Укажите фамилию, или опознавательный кодовый номер, или и то и другое последнего из приобретенных вами трупов. — Таракан, — выпалил Марвин. — Номер 3(32)А5345.
— Кто умертвил?
— Я сам. У меня лицензия на умерщвление всех тварей, не относящихся к моему племени, кроме самых редких, как, например, золотые орлы и ламантины.
— Цель последнего умерщвления?
— Ритуальное очищение.
— Прошение удовлетворено, — сказал клерк. — Выбирайте труп.
Толстяк и человек, похожий на мертвеца, с надежной смотрели на Марвина влажными глазами. Искушение было велико, но Мар-вин его поборол. Обернувшись к клерку, он произнес:
— Я выбираю вас.
— Так и запишем, — сказал клерк и черкнул что-то в своих бумагах. Лицо его превратилось в лицо псевдо-Флинна.
Марвин одолжил у человека, похожего на мертвеца, поперечную пилу и не без труда отпилил клерку руку. Клерк тихо скончался, лицо его слова стало прежним.
Толстяк посмеялся над замешательством Марвина.
— Перевод из одной субстанции в другую кое-что дает, — поддразнил он. — Но не достаточно, верно? Желание придает плоти нужную форму, но хозяином положения остается скульптор — смерть.
Марвин плакал. Человек, похожий на мертвеца, ласково притронулся к его плечу.
— Не переживай всерьез, малыш. Лучше отметить символически, чем вообще не отомстить. План у тебя был хороший, а его единственный минус от тебя не зависел. Дело в том, что Джеймс Гриннел Стармахер — это я.
— А я труп, — сказал труп клерка. — Когда мстишь, лучше ошибиться адресом, чем вообще не отомстить.
— Я пришел сюда продлить водительские права, — сказал толстяк. — Ну вас ко всем чертям вместе с вашим глубокомыслием! Будут меня тут обслуживать или нет?
— Безусловно, сэр, — заверил его труп клерка. — Но в моем нынешнем состоянии я могу выдать вам лицензию лишь на отлов дохлой рыбы.
— Живая, дохлая, какая мне разница? — сказал толстяк. — Главное — рыбалка, а кого ты поймал — это не так уж важно.
Он повернулся к Марвину — может быть, собираясь развить свою мысль. Но Марвин уже, исчез.
И без всякого перехода очутился в большой квадратной безлюдной комнате.

Вместо стен здесь были стальные плиты, от пола до потолка добрая сотня футов высоты. Там, наверху, находились прожекторы и стеклянная кабина управления. Hs-за стекла на Марвина глядел Краггаш.
— Опыт 342, — решительно заговорил Краггаш нараспев. — Тема: смерть. Постановка проблемы: можно ли умертвить человека? Примечания: вопрос о том, смертны ли люди, давно озадачивает величайших мыслителей. Вокруг смерти сложился обширный фольклор, веками скапливались неподтвержденные сведения об умерщвлениях. Более того, время от времени предъявлялись трупы, явно без всяких признаков жизни, и объявлялись останками людей. Невзирая на повсеместность таких трупов, нет ни малейших, даже косвенных доказательств того, что они когда-либо жили, не говоря уж о том, что они были людьми. Ввиду изложенного, с целью раз и навсегда прояснить вопрос, мы ставим следующий опыт. Этап первый…
Стальная плита в стене сдвинулась на шарнире. Марвин стремительно обернулся, и вовремя: на него было нацелено копье. Он отскочил (неуклюже — мешала больная нога), и копье просвистело мимо.
Открылись другие плиты. Под всевозможными углами на него посыпались ножи, стрелы, дубинки…
Сквозь одно из отверстий протиснулась портативная газовая камера. В комнату сбросили клубок кобр. На Марвина решительно надвигались лев и танк. Зашипело духовое ружье. Затрещали энергопистолеты. Захрипели огнеметы. Откашлялась мортира.
Комнату залило водой — вода быстро прибывала. С потолка полетели напалмовые бомбы.
Но огонь сжег львов, которые съели змей, которые забились в гаубицы, которые уничтожили копья, которые привели в негодность газовую камеру, которая испарила воду, которая погасила огонь.
Каким-то чудом Марвин остался цел и невредим. Он погрозил Краггашу кулаком, поскользнулся на стальной плите, упал и свернул себе шею. Его удостоили воинского погребения со всеми почестями. Вместе с ним на погребальном костре сгорела его вдова. Краггаш пытался последовать ее примеру, но ему на долю не выпало счастья самосожжения.
Три дня и три ночи пролежал Марвин в гробнице, и все это время у него беспрерывно текло из носа. Вся его жизнь, как при замедленной съемке, прошла у него перед глазами. На исходе третьих суток он воскрес и двинулся дальше.
В каком-то ничем не примечательно краю находились пятеро, и была им дана ограниченная, но несомненная способность ощущать. Одним из пятерых был, допустим, Марвин. Остальные четверо были манекены, стереотипы, наспех слепленные с единственным назначением — обогатить немудрящую ситуацию. Перед пятерыми стояла проблема: кто из них Марвин, а кто — второстепенные фигуры, статисты.
Прежде всего встал вопрос о наименовании. Трое из пяти тотчас же захотели зваться Марвином, четвертый пожелал зваться Эдгаро Флойдом Маррисоном, а пятый потребовал, чтобы его назвали Келли.
— Ладно, хватит, — сказал Первый начальственным тоном. — Джентльмены, может быть, хватит языки чесать, давайте в порядке очередности.
— Еврейский акцент здесь не поможет, — туманно изрек Третий.
— Слушай-ка, — сказал Первый, — а много ли смыслит поляк в еврейском акценте? Кстати, я еврей только наполовину, по отцу, и как я ни уважаю…
— Где я? — проговорил Второй. — Что со мной стряслось, о господи? С тех пор как я уехал из Стэнхоупа…
— Заткнись, макаронник, — цыкнул Четвертый.
— Я не Макаронник, меня зовут Луиджи, — мрачно ответил Второй. — Я жить на твоя великой родина с тех пор, как я маленький мальчик приехать из село Сан Минестроне делла Зуппа, нихт вар?
— Умойся, — хмуро сказал Третий. — Никакой ты не итальяшка на стреме, а просто-напросто второстепенная фигура, статист, да еще с ограниченной гибкостью; так что давай-ка заткни хлебало, прежде чем я проделаю с тобой одну штуку, нихт вар?
— Слушайте, — сказал Первый, — я человек простой, простодушный, и, если вам от этого станет легче, я отрекусь от своих прав на Марвинство.
— Память, память, — пробормотал Второй. — Что со мной приключилось? Кто эти видения, эти болтливые тени?
— Ну, знаешь! — возмутился Келли. — Это дурной тон, старина!
— Это есть чертовски нечестно, — пробормотал Луиджи.
— Призыв не есть созыв, — изрек Третий.
— Но я действительно не помню, — упорствовал Второй.
— Я тоже не больно-то хорошо помню, — сказал Первый. — Но разве я поднимаю из-за этого шум? Я даже не притязаю на звание человека. Если я наизусть цитирую Левитика, это еще ничего не доказывает.
— Святая правда! — взревел Луиджи. — И опровержение тоже ни шиша не доказывает.
— А я-то думал, ты итальянец, — упрекнул его Келли.
— Я и есть итальянец, но вырос в Австралии. История довольно странная…
— Не страннее моей, — сказал Келли. — Вот вы кличьте меня Черным Ирландцем. Но мало кто знает, что детство и отрочество я провел в меблирашках Ханжоу и вступил добровольцем в канадскую армию, чтобы скрыться от расправы французов за помощь де-голлевцам в Мавритании. Потому-то и…
— Пфуй, алор! — вскричал Четвертый. — Не могу молчать! Одно дело — подвергать сомнению мою личность, другое — чернить мое отечество!
— Твое негодование ничего не доказывает! — вскричал Третий. — Впрочем, мне все равно, я больше не желаю быть Марви-ном.
— Пассивное сопротивление есть форма нападения, — откликнулся Четвертый.
— Недопустимое доказательство есть все же доказательство, — парировал Третий.
— Не пойму, о чем это вы толкуете, — объявил Второй.
— Недалеко ты уйдешь со своим невежеством, — окрысился Четвертый. — Я категорически отказываюсь быть Марвином.
— Никто не может отказаться от того, чего не имеет, — ехидно вставил Келли.
— Я могу отказаться, от чего захочу, черт возьми! — пылко воскликнул Четвертый. — Мало того, что я отказываюсь от Марвинства; я еще отрекаюсь от испанского престола, поступаюсь диктатурой во Внутренней Галактике и жертвую вечным блаженством в Бахае.
— Отвел душу, детка? Упрощение мило моей сложной натуре, — сказал Третий. — Кто из вас будет Келли?
— Я, — сказал Келли.
— Ты хоть понимаешь, — спросил Луиджи, — что имена есть только у нас с тобой?
— Это верно, — сказал Келли. — Мы с тобой не такие, как все!
— Эй, минуточку! — сказал Первый.
— Регламент, джентльмены, соблюдайте регламент!
— Держи язык за зубами!
— Держи голову в холоде!
— Держи карман шире!
— Так вот, я и говорю, — продолжал Луиджи. — Мы! Нам! Поименованные согласно доказательствам, основанным на догадке! Келли… будь Марвином, если я буду Краггашем!
— Заметано! — гаркнул Келли, перекрывая ропот манекенов. Марвин и Краггаш ухмыльнулись друг другу в мимолетной эйфории пьянящего взаимоузнавания. Затем вцепились друг другу у горло. Стали друг друга душить. Трое нумерованных, лишенные природных прав, которых никогда не имели, встали в традиционные позы — позы стилизованной двусмысленности. Двое именованных, получившие индивидуальность, которую все равно присвоили бы себе самовольно, царапались и кусались, исполняли грозные арии и ежились, когда их обличали. Первый наблюдал, пока ему не надоело, после чего стал забавляться кинематографическими наплывами.
Это послужило последней каплей. Все декорации плавно, как жирный поросенок на роликовых коньках, укатились под стеклянную гору, только чуть быстрее.
Вслед за дождем пошел снег, а за ним — два дурака.
Платон писал: «Неважно, что ты там вытворяешь, важно, как ты это вытворяешь». Но потом решил, что мир еще не дорос до такой премудрости, и все стер.
Хаммураби писал: «Непродуманная жизнь не стоит того, чтобы ее прожить». Но он не был уверен, так ли это, и потому все зачеркнул.
Будда писал «Все брамины — дерьмо». Но впоследствии пересмотрел свою точку зрения.

Они…
Схватились….не на жизнь, а на смерть, в титанической битве, которая единожды разгоревшись, стала неизбежной. Марвин нанес Краггашу удар под ложечку, затем снова нанес удар — в нос. Краггаш проворно обернулся Ирландией, куда Марвин вторгся с полулегионом неустрашимых скандинавских конунгов, вынудив Краггаша предпринять на королевском фланге пешечную атаку, которая не могла устоять против покерного флеша. Марвин простер к противнику руки, промахнулся и уничтожил Атлантиду. Краггаш провел драйв слева и прихлопнул комара.
И бушевал кровавый бой на дымящихся болотцах миоцена; какой-то муравейник оплакивал свою матку, а Краггаш кометой непроизвольно врезался в солнце Марвина и рассыпался мириадами воинственных спор. Но Марвин безошибочно отыскал бриллиант среди сверкающих стекляшек, и Краггаш свалился вниз, на Гибралтар.
Бастион его пал в ту ночь, когда Марвин похитил берберейских обезьян, а Краггаш пересек северную Фракию, упрятав чужое тело в чемодан. Его схватили на границе с Фтистией — страной, которую Марвин наспех выдумал.
Чем больше Краггаш слабел, тем он становился злее, а разозлившись, он все больше слабел. Тщетно изобрел он дьяволопоклонство. Последователи марвинизма падали ниц не перед идолом, а перед символом. Разозленный Краггаш запаршивел: под ногтями появилась грязь, душа обросла волосами.
Вконец обессиленный лежал Краггаш — олицетворение зла, — сжимая в когтях тело Марвина. Кончину его ускорили ритуалы изгнания бесов. И четвертовали его пилой, замаскированной под молитвенное колесо, и размозжили ему голову молотком, замаскированным под кадило. Добрый старый патер Флинн дал ему последнее напутствие: «И не вкусишь хлеба насущного с котлетою». Схоронили Краггаша в гробу, срубленном из живого Краггаша. На могильном камне высекли подобающую эпитафию, а вокруг могилы насадили цветущие краггаши.
Уголок этот тихий. Справа роща краггаш-деревьев, слева нефтеперегонный завод. Тут пустая жестянка из-под пива, там бабочка. А совсем рядышком то самое место, где Марвин открыл чемодан и вынул свое давно утраченное тело.
Он стряхнул с него пыль, расчесал ему волосы, вытер нос и поправил галстук, потом с приличествующим случаю почтением напел.

Глава 26

И вот Марвин Флинн вернулся на Землю и в собственное тело.
Он приехал в родной Стэнхоуп и увидел, что там все по-прежнему. Городок, как раньше, географически находился милях в трехстах от Нью-Йорка, а в духовном и эмоциональном отношениях отстоял от него на целое столетие. Точь-в-точь как всегда, он изобиловал садами и пегими коровами на фоне зеленых холмистых пастбищ. Вековечны были усаженная вязами Мэйн-стрит и одинокий ночной вопль реактивного лайнера.
Никто не спросил Марвина, где он пропадал. Даже лучший друг Билл Хейк решил, что Марвин вернулся из увеселительной поездки в какой-нибудь туристский рай — Шинкай или дождевой лес в нижнем течении Итури.
Поначалу несокрушимое постоянство городка угнетало Марвина не меньше, чем сюрпризы Обмена Разумов или чудовищные головоломки Искаженного Мира. Постоянство казалось Марвину экзотикой; он все ждал, что оно постепенно исчезнет.
Но такие места, как Стэнхоуп, не исчезают, а такие ребята, как Марвин, постепенно растрачивают увлеченность и высокие идеалы.
По ночам в одиночестве мансарды Марвину часто снилась Кэти. Ему все еще трудно было представить, что она чрезвычайный агент Межпланетной Службы Бдительности. А ведь был в ее повадках намек на властность, был в глазах блеск прокурорского фанатизма.
Он любил ее и знал, что всегда будет по ней тосковать, но тоска устраивала его больше, чем обладание.
И по правде сказать, ему уже приглянулась (точнее, заново приглянулась) Марша Бэкер, хорошенькая и скромная дочка Эдвина Марша Бэкера — крупнейшего в Стэнхоупе торговца недвижимостью.
Пусть Стэнхоуп не лучший мир из всех возможных, но это лучший мир из тех, что видел Марвин. Тут вещи не подкладывают тебе свинью, а ты не подкладываешь свинью вещам. В Стэнхоупе метафорическая деформация немыслима: корова уж точно корова, и называть ее как-нибудь иначе — недопустимая поэтическая вольность.
Итак, бесспорно: в гостях хорошо, а дома лучше; и Марвин поставил перед собой задачу наслаждаться привычным, что, как утверждают сентиментальные мудрецы, есть вершина человеческой мудрости.
Жизнь его омрачали лишь два сомнения. Первым и главным был вопрос: каким образом Марвин вернулся на Землю из Искаженного Мира?
Он всесторонне продумал этот вопрос, куда более страшный, чем может показаться с первого взгляда. Марвин понял, что в Искаженном Мире нет ничего невозможного и даже ничего невероятного. Есть в Искаженном Мире причинная связь, но есть и отсутствие причинной связи. Ничто там не обязательно, ничто не необходимо.
Поэтому вполне допустимо, что Искаженный Мир отбросил Марвина назад, на Землю, продемонстрировав свою власть над ним тем, что отказался от этой власти.
По-видимому, именно так все и произошло. Но был ведь и другой, менее приятный вариант.
Теорема Дургэма формулирует его следующим образом: «Среди вероятностных миров, порождаемых Искаженным Миром, один в точности похож на наш мир во всем, кроме одной-единственной частности, третий похож на наш мир во всем, кроме двух частностей, и так далее».
Это означало, что Марвин, возможно, все еще пребывает в Искаженном Мире, и Земля, воспринимаемая его сознанием, — всего лишь эфемерная эманация, мимолетное мгновение порядка в стихийном хаосе, — обречена с минуту на минуту вновь раствориться в стихийной бессмыслице Искаженного Мира.
Отчасти это было неважно, ибо ничто не вечно под луной, кроме наших иллюзий. Но никто не хочет, чтобы его иллюзии оказались под угрозой, и потому Марвин старался выяснить, на каком он свете.
На Земле он или на ее дубле?
Нет ли здесь приметной детали, не соответствующей той Земле, где он родился? А может быть, таких деталей несколько? Марвин искал их во имя своего душевного покоя. Он обошел Стэнхоуп и его окрестности, осмотрел, исследовал и проверил флору и фауну.
Все оказалось на своих местах. Жизнь шла заведенным чередом; отец пас крысиные стада, мать, как всегда, безмятежно несла яйца.
Он отправился на север, в Бостон и Нью-Йорк, потом на юг, в необозримый край Филадельфия — Лос-Анджелес. Казалось, все в порядке.
Он подумывал о том, чтобы пересечь страну с запада на восток под парусами по великой реке Делавэр и продолжить свои изыскания в больших городах Калифорнии — Скенектеди, Милуоки и Шанхае.
Однако передумал, сообразив, что бессмысленно провести жизнь в попытках выяснить, есть ли у него жизнь, которую можно как-то провести.
Кроме того, можно было предположить, что даже если Земля изменилась, то изменились также его органы чувств и память, так что все равно ничего не выяснишь.

Он лежал под привычным зеленым небом Стэнхоупа и обдумывал это предположение. Оно казалось маловероятным. Разве дубы-гиганты не перекочевывали по-прежнему каждый год на юг? Разве исполинское красное солнце не плыло по небу в сопровождении темного спутника? Разве у тройных лун не появлялись каждый месяц новые кометы в новолуние?
Марвина успокоили эти привычные зрелища. Все казалось таким же, как всегда. И потому охотно и благосклонно Марвин принял свой мир за чистую монету, женился на Марше Бэкер и жил с нею долго и счастливо.

Десятая жертва

 Глава 1 

Она могла бы погубить любого мужчину. Кэролайн Мередит, тонкая, гибкая молодая женщина, задумчиво сидела за высокой стойкой бара из красного дерева, изящно переплетя стройные ноги и склонив узкое, словно выточенное из слоновой кости лицо к загадочным глубинам мартини. Похожая на статуэтку, но волнующе живая, одетая в прекрасные шелка и с пелериной из черного как смоль соболя, небрежно наброшенной на роскошные плечи, она олицетворяла все то, что манило и влекло в этом непостижимом городе Нью-Йорке.  
По крайней мере так думал приезжий. Он стоял на улице в десяти футах от огромного окна бара, за стойкой которого прекрасная Кэролайн изучала глубины своего бокала. Это был китаец — продавец ласточкиных гнезд из Квейпина. Он был одет в белый костюм из плотной ткани, чесучовый галстук и парчовые туфли. На шее висел большой фотоаппарат «Броника».  
Азиат с подчеркнутой небрежностью поднял камеру и сфотографировал сточную канаву слева и какой-то котлован справа. Затем направил объектив на Кэролайн.  Потом он проделал с камерой какие-то манипуляции, внутри нее что-то зажужжало, загудело, и сбоку открылась створка.  
Загадочный житель Небесной империи с ловкостью фокусника вставил в отверстие пять патронов с разрывными пулями и закрыл его. Теперь камера перестала быть только фотоаппаратом; она превратилась не то в стреляющую камеру, не то в фотографирующее оружие и могла выполнять две не связанные друг с другом функции.  Вооружившись таким образом, желтый охотник быстрыми, легкими шагами направился к цели. Он казался совершенно спокойным, только слегка затрудненное дыхание могло выдать его волнение.  
Прелестная Кэролайн продолжала сидеть в той же позе. Она крутила в руках бокал; внутри него не было прорицательницы, способной предсказать ей будущее, — на дне лежало крохотное зеркальце. Глядя в него, Кэролайн с интересом следила за действиями убийцы из Квантуна.  
Развязка наступила скоро. Китаец прицелился — и Кэролайн, продемонстрировав молниеносную реакцию, швырнула бокал в окно за секунду до выстрела.  
— Вот те на! — только и смог вымолвить ошеломленный китаец; хоть он и родился на левом берегу Хуанхэ — опыта набрался в «Хэрродс».  Кэролайн не произнесла ни слова. В футе над ее головой в оконном стекле красовалось маленькое отверстие, от которого лучами расходились трещины. Не дожидаясь, когда китаец опомнится, Кэролайн соскользнула с высокого табурета и стремглав, словно летучая мышь из ада, бросилась к черному ходу.  
Бармен, следивший за происходившим, восхищенно покачал головой. Футбольный болельщик, он тем не менее обожал хорошую Охоту.  
— Молодец, малышка! — воскликнул он вдогонку убегавшей Кэролайн.  
Тут в бар ворвался продавец ласточкиных гнезд и бросился к черному ходу вслед за прекрасной беглянкой.  
— Добро пожаловать в Америку! — успел крикнуть ему бармен. — И счастливой Охоты!  
— Спасибо, я очень благодарный, — вежливо отозвался на бегу преследователь.  
— Вот этого у них не отнимешь, у этих китаез, — заметил бармен, обращаясь к посетителю, сидевшему за стойкой. — Это у них есть воспитание.  
— Еще двойной мартини, — ответил посетитель. — Только не кладите лимон в бокал, положите рядом. Терпеть не могу, когда в коктейле болтается здоровый кусок лимона, как в «Пунше плантатора» или каком-нибудь другом гадком пойле.  
— Конечно, сэр. Прошу прощения, сэр, — с готовностью произнес бармен.  
Он тщательно смешал коктейль, но не мог выбросить из головы восточного охотника и его американскую жертву. Кто кого одолеет? И чем, интересно, это кончится?  Посетитель, казалось, читал его мысли.  
— Предлагаю ставку — три к одному, — сказал он.  
— На кого?  
— Цыпочка ухлопает китаезу.  
Бармен заколебался, затем улыбнулся, покачал головой и подал готовый коктейль.  
— Пять к одному, — ответил он. — Сдается мне, малышка знает толк в Охоте.  
— Заметано, — согласился мужчина — он тоже считал себя знатоком — и выдавил каплю лимонного сока в бокал с мартини. 

Стремительно перебирая ногами, зажав под мышкой пелерину из соболя, Кэролайн мчалась мимо кричащих витрин Лексингтон-авеню. На углу 69-й улицы и Парк-авеню ей пришлось продираться сквозь толпу, собиравшуюся поглазеть, как сажают на огромный гранитный кол преступника, уличенного в попытке выбросить мусор. Никто даже внимания не обратил на бегущую Кэролайн; зеваки глаз не сводили с гнусного нарушителя, деревенщины из Хобокена, у ног которого валялась предательская улика — обертка «Херши», — а руки были перемазаны шоколадом. С каменными лицами они слушали стенания и жалкие мольбы. Когда два палача подняли его за руки, чтобы посадить на Кол Злодеев, лицо преступника стало серым.  
Публичные казни были недавним нововведением; последнее время их горячо обсуждала общественность, не проявляя такого же интереса к смертельным играм охотников и жертв.  
...Светлые волосы Кэролайн развевались на бегу, словно яркий сигнальный флаг. Позади, футах в пятидесяти, задыхаясь, мчался вспотевший китаец, сжимая в безволосых руках свою стреляющую камеру. Казалось, он бежал не особенно быстро, но понемногу, дюйм за дюймом, с терпением, свойственным детям Востока, настигал девушку.  
Стрелять он пока не решался. Открывать огонь на людной улице было чревато последствиями: задел прохожего, неважно, что случайно, — штраф в крупном размере, не говоря уже о позоре...  
Поэтому китаец не стрелял и на бегу крепко прижимал к груди свой аппарат, способный благодаря извращенной изобретательности человека одновременно создавать копию и уничтожать оригинал. Внимательный прохожий наверняка заметил бы дрожь в руках охотника, обратил бы внимание на неестественно напряженные шейные мышцы. Но этого следовало ожидать — в послужном списке китайца Джона значились всего две Охоты, он был новичком в этом деле.  
Кэролайн выскочила на угол Мэдисон-авеню и 69-й улицы, быстро оглянулась и побежала мимо «Пугливого цыпленка» («Обслуживаем пятьдесят человек, цены договорные»), но вдруг остановилась, тяжело, но так пленительно дыша. Заметив за «Пугливым цыпленком» открытую дверь, она взбежала по лестнице на второй этаж и оказалась на лестничной площадке, на которой толпились люди. Надпись на стене гласила: «Галерея Амели. Objets de pop-op revisite». Кэролайн сразу поняла,  куда она попала — ей всегда хотелось побывать здесь, хотя и при несколько иных обстоятельствах...  
Однако «убивают, где получится, а умирают, где приходится», — гласит старинная поговорка. Поэтому, не оглядываясь, Кэролайн пробралась ко входу, не обращая внимания на протесты любителей искусства, и показала контролеру свою карточку. Тот взглянул на карточку — такие выдавались каждой жертве и каждому охотнику и давали им право повсюду беспрепятственно входить и выходить, если они предпринимали законные меры по спасению своих жизней или уничтожению чужих, — и кивнул. Схватив карточку, девушка вбежала в зал.  
Здесь Кэролайн пришлось перейти на шаг, она взяла каталог и попыталась отдышаться. Потом надела очки, накинула на плечи пелерину и пошла по залам галереи.  
Ее дымчатые очки — модель-новинка «Смотри кругом» — позволяли видеть происходящее на 360 градусов, кроме небольших слепых пятен на 42 и 83 градусах, а также зоны искажения прямо перед собой от 350 до 10 градусов. Несмотря на то что очки были неудобны и от них сильно болела голова, польза от этого изобретения была несомненной, поскольку Кэролайн сразу заметила своего охотника футах в тридцати сзади.  
Да, это был он, «азиатская чума», в белом костюме, потемневшем от пота под мышками, с чесучовым галстуком, сбившимся на сторону. Его смертоносная камера была прижата к груди; он двигался вперед походкой хищного зверя, прищурив и без того узкие глаза и нахмурив высокий лоб.  
Кэролайн шла по залу с небрежным спокойствием, пытаясь не привлекать к себе внимания. Но китаец Джон заметил ее и направился прямо к кучке людей, за которой спряталась Кэролайн. Его губы были крепко сжаты, а глаза сузились еще больше, так, что, казалось, вообще исчезли с лица.  
Подойдя поближе, китаец обнаружил, что Кэролайн скрылась, ускользнула от него... Ах вот как! Уголки рта преследователя искривились в улыбке. В конце зала была дверь. Долгое логическое мышление Запада, как правило, несвойственно детям Востока: только глянув на дверь, китаец понял, куда скрылась его жертва. Он кошкой проскользнул в конец помещения, решительно распахнул дверь и оказался в зале восковых фигур.  
Фигуры, похоже, были сделаны из настоящего воска — материала, которым пользовались художники в далеком прошлом. Китаец, широко открыв глаза, уставился на них. Все фигуры изображали женщин, очень привлекательных (на западный вкус) и почти раздетых (на любой вкус). Они, по-видимому, демонстрировали различные па какого-то танца. «Стриптиз» — было написано на плакате. «Обманчивая метаморфоза. 1945 — «Век невинности»; 1965 — «Моль и ржавчина»; 1980 — «Возрождение основ»; 1980 — «Непринужденное пренебрежение формальностями».  
Китаец обескураженно вглядывался в неподвижные фигуры, и рассудок, привычный к красоте лаковых лесов, к застывшему покою бутафорских рек и стилизованных аистов, не мог постичь смысла открывшейся взору картины.  
У ног третьей слева фигуры, лицо которой было наполовину скрыто длинной белокурой прядью, лежала... черная соболья пелерина.  
Житель Поднебесной больше не колебался. Он поднял камеру, прицелился и нажал на спуск. Три пули поразили красавицу в верхнюю часть живота отличная работа, что ни говори.  
Итак, Охота закончена, он победил, жертва мертва, он... И вдруг одна из восковых фигур в дальнем конце зала ожила. Это была Кэролайн. На ней был странный металлический бюстгальтер, похожий на тот, что носила Вильма, легендарная жена Бака Роджерса, с той лишь разницей, что у Кэролайн эта часть гардероба оказалась более практичной. Не успел пораженный охотник опомниться, как из каждой чашечки одновременно вылетело по пуле. Китаец еще успел пробормотать: «Так-так... Теперь, кажется, все...» — и рухнул на пол, бездыханный, словно вчерашняя скумбрия в рыбной лавке.  
Свидетелями происшедшего оказались несколько посетителей. Один из них заметил:  
— По-моему, это вульгарное убийство.  
— Ничуть, — ответил тот, к кому обратились. — Я считаю, что это классическое убийство, — уж простите мне этот архаизм.  
— Ловкая работа, но неизящная, — настаивал первый. — Впрочем, можно назвать ее fin de siecle, a?  
— Конечно, — отозвался второй, — если имеешь вкус к дешевым аналогиям.  
Первый наблюдатель хмыкнул, отвернулся и принялся разглядывать ретроспективную выставку изделий НАСА.  
Кэролайн подняла соболью пелерину (в которой несколько женщин из числа зрителей узнали, впрочем, мех ондатры), по очереди дунула в стволы однозарядных пистолетов, скрытых в бюстгальтере, привела в порядок одежду, накинула пелерину на плечи и сошла с подставки.  
Большинство посетителей не обратили внимания на происшедшее; это были главным образом подлинные ценители искусства, не любившие, когда процесс эстетического созерцания нарушался мелкими досадными инцидентами.  
Прибывший полицейский не спеша подошел к Кэролайн и спросил:  
— Охотник или жертва?  
— Жертва, — ответила она и подала ему свою карточку.  
Полицейский кивнул, наклонился над трупом китайца, достал его бумажник, извлек оттуда карточку и перечеркнул ее крест-накрест. На карточке Кэролайн полицейский сделал звездообразную просечку под рядом таких же и вернул ее.  
— Участвовали в девяти Охотах, верно, мисс? — произнес он почтительно.  
— Совершенно верно, — сдержанно ответила Кэролайн.  
— Ну что ж, у вас это здорово получается, да и сегодня вы убили его аккуратно и со знанием дела, — одобрил полицейский, — без лишней жестокости, как некоторые. Лично я люблю наблюдать, как работают настоящие профессионалы: убивают ли они, готовят ли пищу, чинят обувь или еще что-нибудь... А что делать с призовыми деньгами?  
— Пусть министерство перечислит их на мой счет, — бросила Кэролайн.  
— Я сообщу им, — пообещал полицейский. — Вы успешно провели девять Охот! Осталась всего одна, а?  
Кэролайн кивнула. Вокруг нее постепенно собралась целая толпа, оттеснившая полицейского. Это были одни женщины: женщины-охотники встречались довольно редко, а потому привлекали внимание.  
Послышались возгласы одобрения, и Кэролайн, вежливо улыбаясь, выслушивала их в течение нескольких минут. Наконец она почувствовала усталость — нормальному человеку трудно привыкнуть к эмоциональному напряжению Охоты.  
— Очень вам благодарна, — сказала она, — но сейчас мне нужно отдохнуть. Господин полицейский, вас не затруднит прислать мне галстук охотника? Я сохраню его как сувенир.  
— Слушаюсь и повинуюсь, — ответил полицейский.  Он помог Кэролайн пробраться сквозь восторженную толпу и проводил до ближайшего такси. 

Пять минут спустя в зал вошел невысокий бородатый мужчина в вельветовом костюме и лакированных туфлях. Он посмотрел по сторонам, удивляясь пустоте залов: почему говорили, что на эту выставку трудно достать билеты? Ну да ладно. Мужчина начал осматривать экспонаты.  
Разглядывая картины и скульптуры, он многозначительно кивал, якобы со знанием дела. Подойдя к трупу китайца, распростертому посреди зала в луже крови, мужчина остановился. Он долго и задумчиво смотрел на труп, потом заглянул в каталог, обнаружил, что там его нет, и пришел к заключению, что экспонат прибыл слишком поздно, а потому не попал в список. Он еще раз внимательно посмотрел, углубившись в размышления, и наконец высказал вслух свою точку зрения:  
— Ничего, кроме структурных достоинств... Производит определенное впечатление, пожалуй, хотя излишне бьет на сентиментальность.  
И проследовал в следующий зал. 

 Глава 2 

Что может быть приятнее июньского дня? Мы можем ответить на этот вопрос. Намного приятнее середина октября в Риме, когда Венера входит в дом Марса, и туристы, подобно леммингам, завершили свою ежегодную миграцию, и большинство из них отправилось домой, в свои холодные туманные страны, где родились.  Впрочем, некоторые из этих искателей солнечного света и тепла остаются. Они приводят свои жалкие оправдания: спектакль, вечеринка, концерт, который не хотелось пропустить, свидание. Однако настоящая причина иная: у Рима есть особая атмосфера, наивная и несравнимая. В Риме можно стать главным действующим лицом в драме своей собственной жизни. Это, разумеется, не более чем иллюзия, однако северные города не могут похвастаться и этим. 

Барон Эрик Зигфрид Рихтоффен ни о чем таком не думал. Его лицо выражало привычное раздражение. Германия вызывала у него неодобрение (отсутствие дисциплины), Франция — отвращение (грязь), а Италия одновременно и раздражала, и вызывала отвращение (отсутствие дисциплины, грязь, эгалитаризм, декадентство). Он приезжал в Италию каждый год; несмотря на неисправимые недостатки, эта страна казалась ему наименее отталкивающей среди остальных. К тому же здесь ежегодно проводилась международная выставка лошадей на Пьяцца ди Сиенна.  
Барон слыл блестящим наездником. Это его предки втаптывали в грязь крестьян коваными копытами своих боевых коней. В конюшне барона были слышны звуки фанфар, сопровождавших парад конных карабинеров в сверкающих мундирах на площади.  
Барон был крайне раздражен, поскольку стоял в одних носках и ждал, когда кто-нибудь из грумов — когда эти парни нужны, их невозможно найти! принесет ему сапоги. Проклятый грум отсутствовал уже восемнадцать минут тридцать две секунды, если верить часам на руке барона. Сколько нужно времени, чтобы навести глянец на пару сапог? В Германии, точнее, в замке Рихтоффенштейн, который барон считал последним осколком истинной Германии, пару сапог приводят в почти идеальное состояние в среднем за семь минут и четырнадцать секунд. Подобное промедление вызывает желание зарыдать, или впасть в ярость, или сорвать зло на ком-то, или сделать что-то еще...  — Энрико! — завопил барон так, что его можно было услышать на Марсовом поле. 
— Энрико, проклятье, где ты?  Глас вопиющего в пустыне... На площади щеголеватый пижон-мексиканец кланяется судьям. Наступает очередь барона... Но у него нет сапог, черт побери, нет сапог!  
— Энрико, мерзавец, немедленно иди сюда или этим вечером прольется кровь! — снова загремел барон.  
Выкрикнуть такую длинную фразу единым духом нелегко, и он едва перевел дыхание. Ожидая отклика, барон прислушался.  
А где же таинственный Энрико? Под трибунами наводит окончательный блеск на пару сапог для верховой езды, сапог настолько великолепных, что они не могут не вызывать зависти у любого всадника. Энрико был худым и морщинистым стариком, уроженцем Эмилии, привезенным в Рим по требованию общественности. Все единодушно признавали, что никто не может сравниться с ним в искусстве чистки сапог. Это относилось даже к тем знатокам, которые привносили принципы «дзэн-буддизма в Искусство Чистки и Полировки. 
Энрико увлеченно трудился, сосредоточив внимание на сверкающих шпорах. Он наморщил от усердия лоб и осторожно покрывал блестящий металл серебристым веществом.  
Он был не один. Рядом, наблюдая за его действиями с определенным интересом, находился человек, которого можно было принять за двойника Энрико. Оба мужчины были одеты совершенно одинаково, до мельчайшей детали. Единственным различием было то, что второй Энрико был связан и во рту у него был кляп.  
Снаружи донеслись восторженные крики толпы, приветствовавшей мастерство мексиканца. Перекрывая их, раздался вопль барона, вполне пригодный для полковых плацев:  
— Энрико!  
Энрико-1 поспешно встал, последний раз осмотрел сверкающие сапоги, похлопал Энрико-2 по лбу и быстро захромал под трибунами к своему хозяину.  
— Ха! — выдохнул барон при виде слуги и сопроводил это восклицание потоком немецких слов, непонятных, но, без сомнения, обидных для скромного Энрико.  
— Ну что ж, посмотрим, — наконец произнес барон, когда его гнев остыл.  
Он осмотрел сапоги и увидел, что придраться не к чему. Тем не менее барон обмахнул их замшевой тряпкой, которую постоянно носил в кармане как полезную вещь, предназначенную для того, чтобы ставить самодовольных грумов на место.  
— Немедленно надень на меня сапоги! — скомандовал барон и вытянул мощную тевтонскую ногу.  
Надевание сапог, сопровождаемое проклятьями, наконец было завершено. И как раз вовремя, потому что мексиканский наездник — у него были напомажены волосы! — выезжал с поля под гром аплодисментов.  
В блестящих сапогах, с моноклем в глазу, держа под уздцы верного коня — знаменитого Карнивора III от Астры из Асперы, — барон шагнул вперед, чтобы предстать перед судьями.  
Остановившись ровно в трех шагах от судейской ложи, барон вытянулся по стойке «смирно», склонил голову на четверть дюйма и молодцевато щелкнул каблуками. Раздался громкий взрыв, и барона окутало облако серого дыма. Когда дым рассеялся, все увидели барона: он лежал лицом вниз перед трибунами, мертвый, как пикша, выловленная на прошлой неделе.  
Поднялась паника, казалось, охватившая всех зрителей, кроме одного англичанина в твидовом костюме с пузырями на коленях, сделанными еще на фабрике, и грубых ботинках из шотландской кожи весом по два и три четверти фунта каждый, который громко крикнул: «Как лошадь? Не случилось ли чего с лошадью?» 
После того как его заверили, что лошадь барона ничуть не пострадала, англичанин сел на место, недовольно бормоча, что не следует взрывать бомбы поблизости от лошадей и что в некоторых странах виновник такого безобразия тут же стал бы объектом внимания полиции.  
Но и в этой стране злоумышленник немедленно привлек внимание полиции. Он вышел из конюшни и сбросил маску грума. Это был Энрико-1, он же Марчелло Поллетти, мужчина лет сорока, а может быть, тридцати девяти, с привлекательным меланхолическим лицом, грустной улыбкой, ростом чуть выше среднего. У него были высокие скулы, говорящие о глубоко скрытой страстности, сдержанная усмешка скептика и карие глаза с тяжелыми приспущенными веками — явная примета человека, любящего безделье. Его увидели несколько тысяч зрителей на трибунах и тут же оживленно принялись обмениваться впечатлениями по поводу случившегося.  Поллетти изящно поклонился приветствовавшей его толпе и предъявил лицензию на право Охоты ближайшему полицейскому. Тот проверил ее, сделал просечку, отдал честь и вернул Поллетти.  
— Все в порядке, сэр. Разрешите мне первым поздравить вас с убийством, одновременно волнующим и эстетически безукоризненным.  
— Вы очень любезны, — ответил Марчелло. 
Их окружила толпа репортеров, искателей острых ощущений и доброжелателей всех видов и сортов. Полиция отогнала всех, кроме журналистов, и Марчелло начал отвечать на вопросы со спокойным достоинством.  
— Почему, — спросил французский репортер, — вы решили нанести взрывчатку на шпоры?  
— Это было необходимо, — ответил Поллетти. — На нем был пуленепробиваемый жилет.  
Журналист кивнул и записал в блокноте: «Щелканье каблуками, принятое у прусских офицеров, сегодня, по иронии судьбы, привело к гибели одного из аристократов. Смерть в результате исполнения символически высокомерного жеста — этот жест предполагает наличие исключительных достоинств, — несомненно, должна означать смерть экзистенциальную. Таким по крайней мере было мнение охотника Марела Поети...» 
— Как вы думаете, насколько удачным будет исполнение вами роли жертвы в следующей Охоте? — спросил мексиканский репортер.  
— Я, право, не знаю, — ответил Марчелло. — Но, несомненно, исход станет смертельным для одного из двух участников.  
Мексиканец улыбнулся и написал: «Мариелло Поленци убивает, не теряя спокойствия, и относится к грозящей ему самому гибели хладнокровно. В этом мы видим универсальное утверждение «мачизма», мужественности того сорта, когда жизнь постигается только через безусловное принятие смерти...»  
— Вы считаете себя жестоким? — спросила американская журналистка.  
— Ни в коем случае, — отозвался Марчелло. 
Она записала: «Нежелание хвастаться вместе с полной уверенностью в своей силе делает Марчелло Поллетти человеком особым, совершенно приемлемым для американской модели поведения...» 
— Вы боитесь, что вас могут убить? — поинтересовался репортер из Японии.  — Конечно, — ответил Марчелло. 
«Учение «дзэн», — начал писать репортер, — по крайней мере с одной авторитетной точки зрения, является искусством видеть вещи такими, каковы они в действительности. Марчелло Поллетти, спокойно воспринимающий страх перед смертью, можно сказать, сумел победить его методом чисто японским. Но сумел ли? Неминуемо встает вопрос, является ли признание Поллетти страха перед смертью великолепным преодолением непреодолимого или простым принятием неприемлемого?» 
...Поллетти приобрел довольно широкую известность. В конце концов, не каждый день охотник взрывает свою жертву на международной выставке. Дела такого рода становятся сенсацией. Разумеется, имело значение и то, что Поллетти был привлекательным мужчиной, скромным, утратившим вкус к жизни, мужественным и, самое главное, заслуживающим того, чтобы его взгляды интересовали читателей. 

 Глава 3

Гигантский компьютер жужжал и щелкал, на его панели мелькали красные и синие огни, выключались белые и загорались зеленые. Это был игровой компьютер, огромная машина, аналоги которой находились во всех столицах цивилизованного мира. Именно он занимался судьбами всех охотников и жертв. Он подбирал пары противников, регистрировал результаты их единоборств, присуждал денежные призы победителю или посылал соболезнования семье проигравшего, менял ролями уцелевших игроков, делая охотника жертвой, а жертву охотником, и следил за их непрерывным участием в Охоте до тех пор, пока один из них не достигал желанной цифры — десять убийств.  
Правила были просты: к участию в Охоте допускались все мужчины и женщины в возрасте от восемнадцати до пятидесяти лет, независимо от цвета кожи, вероисповедания и национальности. Изъявившие желание участвовать были обязаны пройти все десять Охот, поочередно становясь пять раз охотниками и пять — жертвами. Охотники получали имя, адрес и фотографию жертвы, жертва — всего лишь уведомление, что ее Преследует охотник. Все убийства требовалось совершить лично, причем за убийство не того человека следовало суровое наказание. Сумма денежного приза увеличивалась в зависимости от количества совершенных убийств. Победитель, успешно прошедший весь путь, получал в награду практически неограниченные гражданские, финансовые, политические и моральные права. Так просто.  После введения Охот прекратились все крупные войны; их заменили миллионы маленьких войн, количество соперников в которых было сведено к минимуму — двум.  Охота была делом совершенно добровольным, и ее цель отвечала самой практической и реалистичной точке зрения. Если кто-то хочет убить кого-то, гласили аргументы в ее пользу, почему не дать ему такую возможность при условии, что мы сумеем найти кого-то, желающего того же. Таким образом, они могут охотиться друг за другом и оставят нас в покое.  
Несмотря на то что создавалось впечатление полной новизны, охотничьи игры были, в принципе, стары как мир. Это было качественно измененным возвращением к древним, более счастливым временам, когда наемники воевали друг с другом, а гражданские лица оставались в стороне и разговаривали об урожаях.  
Для истории характерна цикличность. Когда накапливается слишком много явлений с одним знаком, он неминуемо переходит в противоположный. Время профессиональной — и часто бездействующей — армии прошло, наступил век массовой армии. Фермеры больше не говорили про урожаи, вместо этого они воевали за них. Даже если у них не было урожаев, которые следовало защищать, им все равно приходилось воевать. Рабочие оказались вовлеченными в хитроумные византийские интриги в заокеанских странах, а продавцы обувных магазинов с оружием в руках пробирались сквозь сумрачные джунгли и по вершинам гор, покрытым вечными снегами.  
Почему они делали это? В те дни все казалось таким ясным. Приводилось множество причин, и каждый находил объяснение, отвечающее его чувствам. Однако то, что казалось столь очевидным, со временем утратило ясность. Профессора истории спорили между собой, эксперты в сфере экономики сомневались, психологи позволяли себе не соглашаться, а антропологи считали нужным напомнить.  
Фермеры, рабочие и продавцы обувных магазинов терпеливо ждали, когда кто-нибудь скажет им: с какой стати, собственно, они подвергают свою жизнь опасности? Когда ясного ответа не последовало, они начали испытывать раздражение, недовольство и даже ярость.  Иногда они обращали оружие против правителей своих стран.  Растущая непримиримость народа, дополненная технологической возможностью умертвить всех и все, привела к излишнему накоплению факторов с одним знаком, и тот перешел в противоположный. Этого, конечно, нельзя было допустить.  
На исходе пяти тысяч лет человеческой истории люди начали наконец что-то понимать. Даже правители, славившиеся тем, что неохотнее всех соглашались на перемены, осознали их неизбежность.  
Войны не приводили ни к чему и не приносили никакой пользы; однако проблема склонности людей к насилию, которую не сумели искоренить долгие годы религиозного принуждения и полицейского обучения, все еще оставалась нерешенной. Решение было найдено в узаконенной в настоящее время Охоте.  
Таким было по крайней мере одно объяснение возникновения этого явления. Справедливости ради следует отметить, что не все соглашались с подобным толкованием. Как всегда, профессора истории спорили между собой, эксперты в сфере экономики сомневались, психологи позволяли себе не соглашаться, а антропологи считали нужным напомнить. 
Таким образом, если принять во внимание их возражения, у нас не остается ничего, кроме непреложного факта существования самой Охоты факта такого же странного, как похоронные обряды древних египтян, такого же обычного, как обряды посвящения индейцев племени сну, и столь же непостижимого, как нью-йоркская фондовая биржа. В результате существование Охоты можно объяснить только ее существованием, поскольку, согласно по крайней мере одному авторитетному мнению, ничто оправдывает существование чего-нибудь.  
Мелькали огни, включались контуры, щелкали реле, вращались диски. Перфокарты мелькали, как белые голуби, — и игровой компьютер соединил две жизни.  
Охота АСС1334ВВ: охотник — Кэролайн Мередит, жертва — Марчелло Поллетти. 

 Глава 4

— Кэролайн, — произнес мистер Фортинбрас, — хочу поздравить вас с весьма изящным убийством.  
— Спасибо, сэр, — ответила Кэролайн.  
— Оно было, насколько я помню, девятым?  
— Совершенно верно, сэр.  
— Значит, осталось всего одно, а?  
— Да, сэр. Если сумею.  
— Сумеете, — заверил ее Фортинбрас. — Сумеете, потому что я, Дж. Уолстод Фортинбрас, говорю, что сумеете. 
Кэролайн скромно улыбнулась. Фортинбрас ухмыльнулся. Он был боссом Кэролайн, главой компании «Телеплекс Ампуорк». Обладая небольшим ростом, он пытался найти величие в грандиозном, и его пристрастие к вульгарному отступало только перед наслаждением всем подлым и гнусным. Он откинулся назад, смахнул что-то с рукава куртки, сделанной из настоящей замши, поднес ко рту большую сигару, сплюнул на бесценный бухарский ковер с трехдюймовым ворсом, вытер рот кружевным платком, сплетенным нищими браминами у погребальных костров Ганга, и потер лоб полированным ногтем, стремясь показать, что думает.  
Он не думал, разумеется; он пытался — и делал такие попытки на протяжении многих лет — продемонстрировать свой характер. Дело, однако, заключалось в том, что у мистера Фортинбраса характер отсутствовал. Превосходные специалисты трудились годами, стараясь исправить этот недостаток, но тщетно. Это было единственным проклятием в жизни Фортинбраса.  
— Сейчас вы будете охотником, верно? — спросил он у Кэролайн.  
— Да, сэр.  
— А вам уже сообщили, кто является вашей следующей жертвой?  
— Сообщили, сэр. Это мужчина по имени Марчелло Поллетти, житель Рима.  
— Рима в штате Нью-Йорк?  
— Нет, Рима в Италии, — учтиво поправила его Кэролайн.  
— Ну что ж, это еще лучше, — заметил Фортинбрас. — Там, наверное, более живописно. Так вот, моя идея заключается в следующем, и я хочу, чтобы вы обдумали ее очень тщательно и сообщили мне свое мнение честно и прямо. Поскольку у нас, в нашей компании, есть потенциальный победитель в десяти Охотах, почему бы не попробовать снять документальный фильм о десятом убийстве? А?  
Кэролайн задумчиво кивнула. Кроме нее и Фортинбраса, в кабинете находились еще трое мужчин — все молодые, красивые, смышленые и несносные.  
— Да, да! — воскликнул Мартин.  
Занимая пост старшего исполнительного заместителя продюсера, он был единственным (за исключением самого Фортинбраса), кому разрешалось пользоваться восклицательными знаками.  
— Вы попали в самую точку, босс, — тихо заметил Чет.  
Насколько он помнил, в прошлом году было снято тридцать семь документальных фильмов о различных аспектах Охоты.  
— Лично я не уверен, — произнес Коул.  
Будучи самым младшим исполнительным помощником, Коул знал, что на его долю выпал несчастливый долг расходиться во мнениях с шефом, поскольку Фортинбрас испытывал отвращение к людям, во всем поддакивающим ему, и не хотел, чтобы его окружали одни подхалимы. Коул ненавидел свою работу, потому что чувствовал, что Фортинбрас всегда прав. Он мечтал о времени, когда наймут четвертого исполнительного помощника, что позволит ему говорить «да». 
— Трое против одного, — сказал Фортинбрас, омерзительно смачивая слюной конец сигары. — Видимо, вы остались в меньшинстве, а, Коул?  
— Пожалуй, это к лучшему, — удовлетворенно отозвался Коул. — Я считаю своим долгом выражать собственную точку зрения, но уверяю вас, что я с ней не согласен.  — Мне нравится ваша прямота, — заметил Фортинбрас. — Честность и здравый смысл помогут вам сделать карьеру, пусть у вас не будет сомнений на этот счет. Итак, посмотрим. Что, если мы назовем фильм «Момент истины»?  
Присутствующие умело скрыли гримасу отвращения. Фортинбрас продолжал:  
— Впрочем, это название чисто рабочее; я просто, так сказать, примерял его. А вот еще одно:  «Миг откровенности». Как вы считаете?  
— Мне очень нравится! — тут же отозвался Мартин. — Прямо в десятку, босс.  
— Здорово, очень здорово, — поддержал его Чет, наслаждаясь ужасом названия с полузакрытыми глазами.  
— Я считаю, что в названии чего-то не хватает, — произнес Коул несчастным голосом.  
— Не хватает? Чего именно? — спросил Фортинбрас.  
Коула никогда еще не просили объяснять, почему его точка зрения иная. Он почувствовал, как у него перехватило дыхание и ледяная дрожь прошла через желудок. Он превосходно понимал, что эти симптомы предвещают наступление безработицы. 
Мартин, о доброте сердца которого ходили легенды а; до 10-й авеню, пришел на помощь.  
— Мне кажется, что Коул имел в виду одно из старомодных забористых названий. Что-то вроде простого названия «Десятый».  
— А может быть, он не это имел в виду, — тут же пришел на помощь Мартину Чет.  
— Думаю, что-то вроде этого пришло мне в голову, — поспешил поддержать их Коул. — Я понимаю, конечно, что такие короткие забористые названия теперь устарели...  
Он замолчал. Фортинбрас, прижавший средний палец правой руки к точке на дюйм выше едва заметных бровей, погрузился в медитацию. Шли секунды. Фортинбрас закрыл глаза неопределенного цвета и снова открыл их.  
— «Десятый»... — произнес он еле слышным голосом.  
— Старомодно, — заметил Мартин. — Однако такие названия через некоторое время снова обретают звучание.  
— «Десятый», — сказал Фортинбрас, смакуя это слово как леденец.  
— В этом что-то есть, — признал Чет, — хотя, конечно, нужно помнить...  
— «Десятый»! — раздался торжествующий возглас Фортинбраса. — Да-да, «Десятый»! Это название взывает ко мне, джентльмены, по-настоящему взывает. Н-да... — Он снова затянулся своей отвратительной сигарой, затем спросил: — Была хотя бы одна женщина, сумевшая достичь цифры десять?  
— Нет, насколько мне известно, — ответил Мартин. — По крайней мере в Соединенных Штатах.  
— Что ж, тогда все, — сказал Фортинбрас. — А вот женщин, убивших девятерых, было несколько, правда?  
— Последней была мисс Амелия Брэндоум, — сказал Мартин. — Она добилась этого статуса восемь лет назад.  
Он ознакомился с этой информацией прошлым вечером, предвидя сегодняшние события. Мартин стал старшим исполнительным заместителем продюсера именно потому, что умел предвидеть.  
— И что с ней стало? — спросил Фортинбрас.  
— Ее подвела самоуверенность. Во время десятой попытки жертва прикончила ее. Она, вернее, он, потому что жертвой оказался мужчина, воспользовался дробовиком, заряженным кормом для птиц.  
— Подобное оружие не кажется мне таким уж смертоносным, — покачал головой Фортинбрас.  
— В данном случае оно оказалось смертоносным, — сказал Чет. — Выстрел был произведен с расстояния примерно в два дюйма.  
— Надеемся, что вы не проявите такой самоуверенности, Кэролайн, хихикнул Фортинбрас.  
— Да, сэр, я тоже надеюсь, — ответила Кэролайн.  
— В противном случае вы окажетесь без работы, — добавил Фортинбрас, делая жалкую попытку пошутить.  
— Да и без жизни, — заметила Кэролайн. 
Остроумие Кэролайн пришлось всем по вкусу. Когда смех утих, Фортинбрас перешел к делу.  
— О'кей, ребята, — начал он. — Приготовьтесь к перелету и действуйте побыстрее. У нас есть свободных полчаса в эфире послезавтра от десяти до половины одиннадцатого утра, так что передача будет вестись напрямую, живьем — или, наоборот, вмертвую? Хе-хе. В общем, ребята, вы знаете, какой тон выбрать для передачи, — абсолютно серьезный, но с легким юмором. Не беспокойтесь о всяких там фонах, просто излагайте ход Охоты в живой впечатляющей манере, но с достоинством и, как я уже сказал, с юмором. Вы ведь знаете, что я имею в виду, правда, Мартин?  
— Думаю, что сумею разобраться, сэр, — сказал Мартин.  
За последние три года он все время думал за Фортинбраса, с того самого момента, как стал старшим исполнительным заместителем продюсера. К следующему году Мартин надеялся занять место Фортинбраса.  
Вряд ли можно было отрицать, что Фортинбрас был действительно глуп; однако он не был абсолютным болваном. Он собирался уволить Мартина сразу после завершения предстоящего задания. Но это оставалось его маленькой тайной, которой он не поделился ни с кем, даже со своим психиатром. 

 Глава 5 

Министерство Охоты в Риме находилось в огромном современном здании, выстроенном в псевдороманском стиле с элементами готики. По его широким белым ступеням из античного камня быстро поднимался Марчелло Поллетти, тот самый Поллетти, который вчера убил барона фон Рихтоффена. Когда он поднялся, от балюстрады отошли какие-то зловещие фигуры, одетые в черное, и окружили его.  
— Эй, мистер, — обратился к Поллетти один, — не хотите ли купить карманный металлодетектор?  
— Он не сможет обнаружить пистолет из пластика, — ответил Марчелло.  
— Между прочим, — заметил второй, — у меня есть детектор и для пластика.  
Поллетти улыбнулся, пожал плечами и пошел дальше.  
— Извините меня, сэр, но, похоже, вам требуется хороший наблюдатель.  
Поллетти, не останавливаясь, покачал головой.  
— Но ведь вам нужен наблюдатель, — настаивал мужчина. — Каким образом вы надеетесь опознать своего охотника, если не прибегнете к услугам отлично подготовленного наблюдателя? Что касается меня, я окончил курсы в Палермо и продолжил подготовку, повышая квалификацию, в Болонье. У меня есть письменные рекомендации от многих благодарных клиентов.  
Он взмахнул пачкой потрепанных бумаг перед носом Поллетти. Тот пробормотал что-то вроде: «Мне очень жаль...» — и проскользнул мимо. Поллетти подошел к огромным бронзовым дверям Министерства, и мужчины, одетые в черное, безропотно вернулись на свои места у балюстрады. 
Поллетти шел по коридорам мимо пыльных витрин, где были выставлены различные виды оружия, применявшиеся в Охоте, мимо карт мира, отражавших географию Охот, мимо групп туристов и школьников, которым плохо выбритые гиды в мятой, поношенной форме нудно рассказывали про историю Охоты. Наконец он нашел кабинет, который искал.  
Войдя, Поллетти пулей устремился к столу, на котором стояла табличка «ВЫПЛАТА». За столом сидел чиновник, ведающий вопросами платежей, специально выбранный для этой работы из-за чопорной, высокомерной манеры поведения и характерной внешности: сгорбленные плечи, худая шея и очки в стальной оправе.  
— Я хочу получить призовые деньги, — сказал Поллетти, вручая чиновнику свое удостоверение. — Вы, может быть, уже слышали о том, как я взорвал барона Рихтоффена на выставке лошадей. Сообщения об этом напечатаны во всех газетах.  
— Никогда не читаю газет, — заявил чиновник, — а также не увлекаюсь болтовней о велосипедных гонках, футбольных матчах и Охотах. Как ваше имя?  
— Поллетти, — отчетливо произнес Поллетти, слегка оробев.  
Чиновник повернулся к шкафу с картотекой, где хранились досье на всех охотников и всех жертв в Риме. Быстрыми пальцами, привыкшими обращаться с бумагами, словно курица, клюющая зерна кукурузы, он перебрал карточки и ловко выхватил ту, что принадлежала Поллетти.  
— Да, — наконец произнес он, сравнив фотографию Поллетти на карточке с фотографией на удостоверении и внимательно изучив настоящего (или якобы настоящего) Поллетти, стоявшего перед ним.  
— Все в порядке? — спросил Марчелло.  
— В полном, — ответил чиновник.  
— Значит, я могу получить призовые деньги?  
— Нет. Их уже получили.  
Поллетти остолбенел. Однако он быстро взял себя в руки.  
— Кто их получил?  
— Ваша жена, синьора Лидия Поллетти. Она действительно ваша жена?  
— Была... — сказал Поллетти.  
— Вы развелись?  
— Да. Два дня назад.  
— Требуется неделя, иногда десять дней, чтобы данные об изменении в семейном положении попали ко мне. Вы, разумеется, можете подать жалобу.  
На лице чиновника появилась самодовольная улыбка, и стало ясно, что он думает о шансах Марчелло когда-либо получить эти деньги.  
— Теперь это не имеет значения.  
Марчелло повернулся и вышел. Бесполезно демонстрировать свои чувства перед чиновником. Однако Марчелло деньги были нужны не меньше, чем самому клерку, может, даже больше. Вот так Лидия! Когда дело касается денег, она действует просто-таки молниеносно. 
Выйдя из здания Министерства, Марчелло медленно пошел через улицу. Вдруг какая-то прелестная блондинка подбежала к нему, обняла за шею и страстно поцеловала. Марчелло изумился. Такие вещи случаются нечасто, а когда случаются, то в неподходящем месте и тогда, когда у него нет соответствующего настроения.  
Марчелло попытался высвободиться из объятий, но девушка прильнула к нему и зарыдала:  
— Пожалуйста, пожалуйста, сэр, проводите меня через улицу до входа в Министерство!  
И тут Марчелло понял, что происходит. Он осторожно снял руки девушки со своей шеи и сделал шаг назад.  
— Я ничем не могу помочь вам, — произнес он. — Это противоречит закону. Видите ли, я сам принимаю участие в Охоте.  
Прелестная юная девушка (ей было лет девятнадцать-двадцать, самое большее — двадцать восемь) посмотрела вслед удалявшемуся Марчелло и поняла, что осталась один на один со смертельной опасностью на этой широкой солнечной улице. Она повернулась и побежала к Министерству.  
Внезапно из переулка выскочил «Мазерати» — эту модель еще называли «преследователь», — который помчался прямо на девушку. Она увернулась от автомобиля, как матадор от быка. Но у этого «быка» оказались дисковые тормоза, на которые водитель нажал изо всех сил. В результате машина описала полукруг и остановилась перед девушкой. Ее лицо окаменело. Из сумки на плече она выхватила тяжелый пистолет-пулемет, щелкнула вставшим на место прикладом, перевела предохранитель в положение «огонь» и выпустила по автомобилю длинную очередь.  
Тут же стал очевидным печальный факт, что девушка не сочла нужным позаботиться о бронебойных пулях. Ее выстрелы не причинили никакого вреда сверкавшему «Мазерати», в то время как водитель, воспользовавшись представившейся возможностью, выскочил с другой стороны автомобиля и прямо изрешетил девушку пулями из древнего пулемета системы Стэна.  
Когда перестрелка закончилась, из двери неподалеку появился полицейский, вежливо отдал честь, проверил карточку жертвы, затем удостоверение охотника, в котором сделал просечку.  
— Поздравляю, сэр, — вежливо произнес он. — Примите также мои извинения. — И протянул мужчине квитанцию.  
— А это что? — недоуменно спросил мужчина.  — Штраф за нарушение правил уличного движения, сэр, — объяснил полицейский, сделав жест в сторону «Мазерати», стоявшего поперек улицы и мешавшего движению.  
— Но, приятель, — запротестовал мужчина, — я не смог бы ее убить, не затормозив мгновенно.  
— Возможно, — согласился полицейский. — Но мы не делаем исключений даже для охотников.  
— Возмутительно! — воскликнул мужчина.  
— Девушка тоже нарушила правила, — заметил полицейский, — поскольку пересекла улицу на красный свет. Но в данном случае мы не можем взыскать штраф, поскольку нарушитель мертв.  
— А если бы убили меня? — спросил мужчина.  
— Тогда я оштрафовал бы ее, — пояснил полицейский, — оставив без внимания ваше нарушение.  
Поллетти пошел дальше. Споры из-за пустяков надоедали ему так же, как и споры по важным вопросам. 

Не успел он пройти и квартала, как ярко-красный спортивный автомобиль с опущенным верхом остановился рядом, скрипнув тормозами. Поллетти инстинктивно вздрогнул и оглянулся вокруг, ища убежища. Как всегда, скрыться было некуда. Через несколько секунд он обнаружил, что за рулем машины сидит Ольга.  
Это была стройная, темноволосая, элегантная молодая женщина, изящно, хоть и чуть броско, одетая. Ее глаза, большие, черные, светились, как у волка, внезапно освещенного ярким фонарем. Ее можно было бы назвать очень привлекательной — если вам по душе такой тип женщин, — правильнее всего было охарактеризовать ее как параноидального шизофреника, одержимого манией убийства, с едва уловимыми кошачьими манерами.  
Мужчины любят играть с опасностью, но не каждый день. Поллетти играл с Ольгой почти двенадцать лет.  
— Я все видела, — произнесла Ольга многозначительно и мрачно.  
Она всегда говорила многозначительно и мрачно, за исключением тех случаев, когда ее тон был истерическим.  
— Видела? Что же ты видела?  
— Все.  
Поллетти вымученно улыбнулся.  
— Если ты видела все, значит, ты все поняла. 
Он хотел коснуться плеча Ольги, но та включила задний ход и отъехала на несколько ярдов. 
Поллетти опустил руку и пошел за ней.  
— Милая, — начал он, — раз ты действительно видела все, то поняла, конечно, что между мной и этой несчастной девушкой нет ничего общего.  
— Разумеется, — сказала Ольга. — Теперь.  
— Не только теперь, а вообще, — продолжал убеждать Поллетти. — Поверь мне, Ольга, я видел ее впервые в жизни!  
— У тебя на лице губная помада, — мрачно заметила Ольга. Она была на грани истерики.  
Поллетти поспешно вытер рот тыльной стороной ладони.  
— Милая, уверяю тебя, что я даже не был знаком с этой несчастной девочкой...  
— Тебе всегда нравились такие молодые, правда?  
— ... и потому никак не мог встречаться с ней, никак.  
— Значит, тебе приходилось только мечтать о таких встречах, а, Марчелло?  
Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Ольга ждала дальнейших оправданий, которые намеревалась с ходу отвергнуть. Поллетти просто молчал. Его лицо изменилось, на смену ритуальному выражению мольбы пришла гримаса обычной скуки. Мужчина, конечно, в долгу перед женщиной, с которой прожил двенадцать лет, но всему же есть предел.  
Внезапно он отошел от автомобиля и стал озираться, ища такси. Ольга включила сцепление и направила машину прямо на него, затормозив всего в каких-то двух дюймах.  
Не говоря ни слова, Поллетти сел рядом с ней.  
— Марчелло, ты лгун и обманщик, — произнесла Ольга. 
Поллетти кивнул, закрыл глаза и откинулся на спинку мягкого сиденья.  
— Если бы я так тебя не любила, то могла бы убить.  
— Не спеши, твоя очередь еще придет, — пробормотал Поллетти, не открывая глаз.  
— Весьма вероятно, — согласилась Ольга. — Но сначала ты должен увидеть меня в новом платье. — Она засмеялась и стиснула его руку. — Я уверена, что оно понравится тебе, Марчелло.  А в нем и я.  
— Не сомневаюсь.  
— Почему мужчины такие свиньи?! — воскликнула Ольга.  
Не получив ответа, она включила зажигание и помчалась по улице, словно за ней гнался ураган. Поллетти молчал, не открывая глаз, погруженный в свои мысли. 

 Глава 6

В небе над Римом пролетел огромный пассажирский реактивный самолет. Получив команду с земли, он зашел на посадку в аэропорту Фьюмичино. Из гигантских крыльев выдвинулись закрылки, включились воздушные тормоза, выскочил маленький хвостовой парашют, а за ним и большой. Пробежав по взлетной полосе, гигант неохотно остановился. В кабине пилотов послышались благодарственные молитвы.  
Двери открылись, и на бетонное поле начали спускаться пассажиры. Среди них выделялась группа, состоявшая из трех странно похожих друг на друга мужчин и поразительно красивой женщины. Стюардесса повела их к стоявшему поблизости вертолету, тогда как остальных пассажиров посадили в автобусы и повезли к зданию аэропорта.  
Четверка села в вертолет. Винт тут же пришел в движение, и неуклюжая машина стала карабкаться в небо. Кэролайн заняла место рядом с пилотом, а мужчины уселись на узкое сиденье в хвосте. Мартин, назначенный старшим исполнительным продюсером по съемкам на натуре — высокий, хотя и временный пост, — что-то писал в блокноте. Чет, следующий по старшинству, задумчиво кусал губы. Коул, самый младший, выглядел полным оптимизма и энергии.  
Мартин оторвался от записной книжки и взглянул под ноги сквозь прозрачный плексигласовый пол.  
— Это что, собор святого Петра?  
— Совершенно верно, — подтвердил Чет.  
— Как вы думаете, мы сможем арендовать его на день-другой? Вот если бы нам удалось заснять убийство именно здесь...  
— А я могла бы переодеться монашкой, — мечтательно произнесла Кэролайн.  
— Боюсь, собор святого Петра арендовать не удастся, — возразил Чет.  
Будучи старшим исполнительным заместителем Мартина по съемкам, он был в курсе многого.  
— Я имею в виду не саму церковь, — сказал Мартин. — Нам будет достаточно площади, ну и, может быть, нескольких видов собора для создания атмосферы.  
— Нам не позволят этого, — произнес Чет.  
— А почему бы не провести съемки в павильоне? — спросил Коул.  
Оба старших по должности недовольно посмотрели на него.  
— Забудьте об этом раз и навсегда, — произнес Мартин сурово. — Это документальный фильм, ясно? Вы что, забыли? Все должно быть как в жизни.  
— Извините, — сказал Коул. — А это что?  
— Фонтан Треви, — ответил Мартин. — Прелестное место. — Он повернулся к Кэролайн. — Как твое мнение, бэби? Ты убиваешь его у фонтана, наплыв, труп Поллетги в воде, затем на экране снова появляешься ты, на лице торжествующая, но немного грустная улыбка, бросаешь в фонтан пару монет. Туг включаем громкий шум улиц, ты покидаешь площадь, медленно уходя по длинной мощеной улице, изображение затухает.  
— Насколько я помню, вокруг фонтана Треви нет мощеных улиц, — заметил Чет.  
— Ну и что? Сделаем мощеную улицу, — нетерпеливо произнес Мартин. — А если это не понравится, сразу после съемок булыжник будет убран.  
— Действительно, производит впечатление, — задумчиво сказал Чет. Производит немалое впечатление.  
— Классная мысль, — поддержал Коул. — По-настоящему классная.  
Все посмотрели на Кэролайн. 
— Нет, — ответила девушка.  
— Послушай, крошка... — начал Мартин.  
— Нет, это ты послушай, — перебила Кэролайн. — Это мое убийство, мое десятое убийство, и я хочу, чтобы все выглядело блестяще. Ты понимаешь, что я имею в виду?  
— Блестяще, — повторил Мартин. 
Чет задумчиво пожевал губами. Коул по-прежнему выглядел энергичным и полным оптимизма.  
— Совершенно верно, блестяще, — подтвердила Кэролайн.  
В ее голосе послышались стальные нотки, которые никто раньше не замечал. Такая твердость встревожила Мартина. Ему не нравилась подобная самоуверенность. Стоит женщине совершить несколько убийств, и она начинает думать, что ей позволено все.  
— У нас нет времени для подготовки, — объяснил он. — Съемки будут проводиться завтра утром.  
— Это ваша проблема, — бросила Кэролайн. 
Мартин приподнял солнечные очки и потер глаза. Работать с женщинами всегда нелегко, а с женщинами-убийцами — просто невозможно. 
Раздался нерешительный, тихий голос Чета:  
— Э-э, у меня появилась мысль о месте съемок. Что, если мы воспользуемся Колизеем? Вот он, прямо под нами.  
Вертолет опустился пониже, и все принялись рассматривать массивный полуразрушенный овал.  
— Я не знал, что он такой огромный, — произнес Коул.  
— Мне нравится, — сказала Кэролайн. 
— Ну конечно, это было бы великолепно, — согласился Мартин. — Но послушай, беби, чтобы организовать съемки в таком месте, нужно время, а его-то у нас и нет. Может быть, ты все-таки согласишься на фонтан Треви или сады Боргезе?  
— Я убью его здесь. — Голос Кэролайн звучал непреклонно.  
— Но для организации...  
— Видишь ли, Мартин, — вмешался Чет, — я подумал, что тебе может понравиться это место, и потому осмелился заранее обо всем договориться. Понимаешь, так, на всякий случай.  
— Вот как?  
— Да, эта мысль пришла мне в голову вчера вечером. Я, конечно, не хотел делать такой шаг без твоего разрешения, но будить тебя не решился: в конце концов, этот план мог оказаться несбыточным. Ну, я позвонил в Рим и обо всем договорился. Поверь, Мартин, поступать так без твоего одобрения...  
— Ну что ты, — произнес Мартин, хлопнув его по плечу. — Ты поступил совершенно правильно.  
— Ты так думаешь? — озадаченно спросил Чет.  
— Ну конечно, совершенно правильно. Кэролайн довольна, мы все тоже, так что давайте приниматься за работу. Поставим съемочные камеры и подумаем, как использовать танцовщиц ансамбля «Рой Белл», а также все остальное. Ну что, ребята, решено?  
— Итак, я совершу убийство в Колизее! — На лице Кэролайн появилась блаженная улыбка. Господи, наконец-то осуществится голубая девичья мечта.  
— Обязательно осуществится, — кивнул Мартин. — Только нужно действовать как можно энергичнее, все установить и согласовать, отыскать этого Поллетти, сделать так, чтобы он появился в нужный момент...  
— Это я беру на себя, — произнесла Кэролайн.  
— Превосходно, — улыбнулся Мартин. — Однако и всем остальным тоже придется немало потрудиться. Эй, шофер, двигай побыстрее!  
Вертолет начал снижаться по направлению к Виа Венето. Пассажиры откинулись на спинки, улыбающиеся и довольные. Мартин думал, что пришло время избавиться от Чета, пока Чет не избавился от него. Получение права на использование Колизея, причем без согласия продюсера, было слишком удачной мыслью.  

 Глава 7

Поллетти двигался в полной темноте. Кроме того, было совершенно тихо. Так тихо бывает в склепе — эта мысль казалась вполне естественной человеку в его положении. Он чувствовал себя одиноким, ощущал приближение смерти, был испуган, нервничал... и скучал одновременно. Поллетти жевал чуингам и нижнюю губу: увидеть его можно было только через инфраскоп. Согнув руки на уровне бедер, на расстоянии трех дюймов от тела, как предписывалось правилами, он осторожно продвигался вперед, в любой момент ожидая нападения.  
Внезапно он уловил едва заметное движение позади и слева от себя. Поллетти стремительно повернулся, стараясь выйти из предполагаемой зоны обстрела. Это был оборонительный маневр номер три, первая часть. В то же время он ударил правой рукой по нагрудному карману, и специальная кобура выбросила ему в ладонь пистолет. Теперь он видел противника — коренастого хмурого мужчину, державшего в вытянутой руке «люгер». Поллетти бросился на землю и несколько раз выстрелил, завершив таким образом вторую часть оборонительного маневра номер один. Ему удалось выполнить все действия в удивительно короткое время. Он был радостно возбужден и испытывал чувство удовлетворения от отлично выполненной работы...  
Фигура противника исчезла, и над головой вспыхнул свет. Поллетти лежал на пыльном полу гимнастического зала. Перед ним на табурете рядом с панелью управления сидел старик в грязном комбинезоне. Он скорчил недовольную мину и покачал головой.  
— Ну что? — спросил Поллетти, вставая и отряхиваясь. — Как на этот раз? Ведь я ухлопал его, правда?  
— Ты отреагировал, — ответил старик, — медленнее почти на десятую долю секунды.  
— Я действительно пожертвовал скоростью, — пояснил Поллетти, — ради точности.  
— Неужели? — ехидно поинтересовался старик.  
— Да, — кивнул Поллетти. — Это мой принцип, профессор.  
— В таком случае можешь плюнуть на свои принципы, — заявил профессор Сильвестре. — Ты промахнулся на 3, 2 сантиметра.  
— Но это очень близко, — заметил Поллетти.  
— Недостаточно близко.  
— А как мой оборонительный маневр номер три? — спросил Поллетти. — Мне показалось, что я исполнил его очень неплохо.  
— Действительно неплохо, — согласился профессор, — причем именно так, как рассчитывал противник. Даже корова могла бы повернуться быстрее. Он убил тебя первый раз, когда ты поворачивался, и второй раз, когда ты приготовился к стрельбе лежа. Если бы это было не трехмерное объемное изображение противника, а настоящий охотник, ты был бы дважды убит.  
— Вы уверены в этом?  
— Посмотри на показания приборов.  
— Подумаешь, — пожал плечами Поллетти. — Это же не настоящая Охота.  
— Разумеется, — саркастически промолвил профессор. — Когда решающий момент наступает на самом деле, человек действует еще медленнее. Ты помнишь, сколько раз выстрелил противник?  
— Два, — тут же ответил Поллетти.  
— Пять, — поправил его профессор.  
— Неужели?  
— Так говорят приборы. Я сам установил последовательность действий.  
— Значит, меня сбило с толку эхо, — с горечью заметил Поллетти. — В таком помещении невозможно отличить выстрелы от эха.  
Профессор Сильвестре поднял правую бровь так высоко, что она коснулась бы волос, если бы они у профессора были. Он потер небритый подбородок и встал с табурета. Профессор был невероятно мал ростом и походил на безобразного гнома. Даже его лучший друг — если бы он у него был — не мог бы считать Сильвестре привлекательным человеком.  
У многих преподавателей техники защиты и нападения на теле имелись следы, говорившие о том, как они приобретали свой опыт. У профессора Сильвестре их было больше, чем у других. Его правая рука была сделана из нержавеющей стали; кроме того, профессор имел дюралюминиевый подбородок, пластмассовую левую щеку, а также серебряную пластинку в черепе и коленную чашечку из золота пятьдесят восьмой пробы. Ходили слухи, что и некоторые другие, не столь заметные части его тела были сделаны из заменителей.  
Долгое время психологи придерживались мнения, что люди, утратившие значительную часть своих органов, склонны к цинизму. Сильвестре не был исключением.  
— Как бы то ни было, — заключил Поллетти, — мне кажется, что я совершенствуюсь. Неужели вы не согласны со мной, профессор?  
Профессор попытался поднять правую бровь, но обнаружил, что она уже поднята, тогда он опустил ее и закрыл левый глаз. Стало ясно, что профессор воздерживается от выражения своей точки зрения.  
— А теперь, — деловито заявил он, — переходим к следующему экзамену.  
Он нажал одну из кнопок на панели управления. В стене открылся люк, оттуда выскочил миниатюрный бар и остановился так резко, что полдюжины бокалов для шампанского попадали на пол и разбились. Поллетти вздрогнул.  
— Я ведь просил механика, чтобы он смягчил остановку, — покачал головой профессор Сильвестре. — Сейчас никто не заботится о качестве работы. Итак, Поллетти, приступаем к следующему испытанию.  
Он искусно смешал коктейль, наливая понемножку из разных безымянных бутылок, и подвинул стакан к Поллетти.  
Тот осторожно понюхал жидкость, задумчиво нахмурился и произнес:  
— Джин с ангостурой, немного соуса табаско.  
Профессор молча смешал еще один коктейль и подал Поллетти.  
— Водка с молоком и лимоном, — заявил Поллетти, — пара капель уксуса из эстрагона.  
— Ты уверен?  
— Совершенно.  
— Тогда выпей.  
Поллетти поднял стакан, взглянул на Сильвестре, еще раз понюхал и поставил стакан на стол.  
— И правильно, — согласился профессор. — То, что тебе показалось запахом уксуса, было запахом мышьяка — его в коктейле солидная порция.  
Поллетти смущенно улыбнулся, обнаружив, что переминается с ноги на ногу, как школьник, и сказал:  
— У меня сегодня насморк. Разве можно надеяться...  
Профессор взглядом заставил его замолчать, затем нажал кнопку на панели. Из стены выскочил диван и едва не снес стену. Оба сели.  
После короткой, но многозначительной паузы Сильвестре произнес:  
— Марчелло, до сих пор ты удачно избегал смерти.  
— Разве это не относится к большинству людей? — быстро возразил Поллетти. — Я хочу сказать, что природа самой жизни случайна и необъяснима...  
Профессора невозможно было отвлечь от выбранной темы.  
— В первый раз тебе повезло — жребий оказался счастливым: ты стал охотником, а в жертвы компьютер выбрал слабоумного англичанина.  
— Он был не слабоумным, — возразил Поллетти, — а рабом своих привычек.  
— Неважно... Англичанин оказался легкой добычей, — продолжал Сильвестре, — мечтой любого охотника. Затем ты стал жертвой, а твоим охотником был девятнадцатилетний юноша, страдавший от безответной любви. И снова убийство не составило для тебя особых трудностей; между прочим, по-моему, бедный мальчуган просто искал такой способ самоубийства, против которого не возражало бы общество.  
— Ничего подобного, — ответил Поллетти. — Юноша оказался немного рассеянным.  
— А когда ты стал охотником в третий раз, в качестве жертвы тебе попался этот нелепый немецкий барон, думавший только о лошадях.  
— Действительно, справиться с ним было нетрудно, — признался Поллетти.  
— Справиться со всеми было нетрудно! — воскликнул Сильвестре. Неужели ты думаешь, что так будет продолжаться вечно? А теория вероятности? Просто тебе еще ни разу не попался хороший противник! Больше ты не сможешь одерживать победы, не используя умственные способности, быстроту реакции, интуицию, без тщательной подготовки.  
— Послушайте, профессор, я не так уж плох. Смотрите, уже почти двадцать четыре часа, как я являюсь жертвой в своей четвертой Охоте, и еще ничего не произошло.  
— За тобой уже наверняка следят, — заметил Сильвестре. — Твой охотник изучает тебя, манеру твоего поведения, выбирает наилучший момент для нанесения удара. А ты даже не подозреваешь об этом.  
— Очень в этом сомневаюсь, — возразил Поллетти с чувством достоинства.  
— Вот как? Он сомневается! Ну что ж, посмотрим, как ты справишься с опознанием.  
Профессор Сильвестре снова нажал кнопку. В зале стало темно. Он нажал на другую кнопку. У противоположной стены возникли пять человеческих фигур. Четверо из них были подставные «ангелы», по терминологии Охоты, — многие выражения сохранились со времен легендарной второй мировой войны. Один был убийцей, и Поллетти предстояло его опознать.  
Поллетти внимательно посмотрел на фигуры. Они изображали полицейского, швейцарскую стюардессу, священника-иезуита, носильщика из отеля и иорданского араба. Они медленно подошли к дивану и исчезли.  
Сильвестре включил свет.  
— Ну? Кто из них был охотником?  
— Нельзя ли взглянуть еще раз? — попросил Поллетти.  
Профессор отрицательно покачал головой.  
— Я и так дал лишнюю секунду.  
Марчелло потер подбородок, взъерошил волосы и нерешительно произнес:  
— Араб показался мне каким-то подозрительным...  
— Неправильно!  
Сильвестре снова нажал кнопку, и у дальней стены возник иезуит, фигура которого в освещенном зале казалась прозрачной, но была хорошо видна.  
— Взгляни, — сказал Сильвестре. — Иезуит, вне всякого сомнения, не тот, за кого пытается выдать себя. Буква «И», первая буква в названии его ордена, видна как на правой, так и на левой стороне груди. Ведь это сразу его выдает!  
— Я никогда не обращал внимания на иезуитов, — пробормотал Поллетти, вставая и звеня монетами в кармане. 
— Но в Риме они попадаются на каждом шагу! — воскликнул Сильвестре.  
— Именно поэтому я никогда не обращал на них внимания.  
— Как раз поэтому ты должен был замечать их! — В голосе Сильвестре звучало возмущение. — Фальшивая деталь в традиционной одежде — самый верный признак и сразу должна вызвать подозрение. — Он печально покачал головой. — Когда я принимал участие в Охоте, мы обращали на подобные вещи особое внимание. Ничто не ускользало от моего взгляда.  
— Ничто, кроме банана со взрывчаткой, — подхватил Поллетти.  
— Верно, — согласился профессор. — Этот парень из Нигерии узнал о моем пристрастии к тропическим фруктам.  
— Насколько я помню, у вас были и некоторые другие ошибки, — уколол учителя Поллетти.  
— А я и не скрываю, — голосом, полным достоинства, произнес Сильвестре. — Мне всегда не везло, поэтому теперь я стараюсь научить других избегать моих ошибок. У меня были весьма способные ученики. Боюсь, Марчелло, ты к ним не относишься.  
— Пожалуй, — согласился Поллетти.  
— Ты закончил полный курс обучения. Нельзя сказать, что у тебя начисто отсутствуют способности. Но какое-то глубоко засевшее безразличие, равнодушие мешает тебе вложить душу и сердце в самое благородное занятие человека — Охоту!  
— Пожалуй, вы правы, — признался Поллетти. — Почему-то интерес к этому у меня быстро исчезает.  
— Наверное, в твоем характере есть какой-то серьезный недостаток, печально произнес профессор Сильвестре. — Какая судьба ждет тебя, мой мальчик?  
— По-видимому, я умру, — заметил Поллетти.  
— Да, пожалуй, — согласился Сильвестре. — Но тут возникает другой вопрос: как ты умрешь? Будет ли твоя смерть великолепной, как гибель камикадзе, или жалкой, как у загнанной в угол крысы?  
— Не вижу особой разницы.  
— Что ты! Между этими смертями колоссальная разница! — воскликнул профессор. — Раз уж ты не можешь хорошо убивать, сумей по крайней мере красиво умереть. В противном случае ты навлечешь позор на свою семью, друзей и на школу тактики жертв профессора Сильвестре. Никогда не забывай лозунг нашей школы: «Умирай не хуже, чем убиваешь!»  
— Постараюсь запомнить. — Поллетти встал.  
— Мой мальчик! — Сильвестре тоже поднялся и положил стальную руку на плечо Поллетти. — Твое кажущееся равнодушие — всего лишь прикрытие глубоко скрытого мазохизма. Ты должен бороться не только с охотником, угрожающим твоей жизни, но и с более опасным врагом внутри себя.  
— Постараюсь. — Поллетти попытался подавить зевоту. — Но сейчас я должен спешить, у меня назначена встреча...  
— Конечно, конечно, — сказал профессор. Однако нам следует решить небольшую проблему платы за обучение; этим можно заняться прямо сейчас. После сегодняшнего урока сумма составляет триста тысяч лир. Если ты можешь...  
— В данный момент не могу, — поспешно ответил Поллетти, заметив, что рука профессора из нержавеющей стали находится всего в дюйме от его сонной артерии. — Но завтра утром, как только откроются банки, я заплачу все.  
— Ты мог бы сейчас выписать мне чек, — предложил Сильвестре.  
— К сожалению, у меня нет чековой книжки.  
— К счастью, у меня есть.  
— Мне очень жаль, но я не могу выписать чек сейчас, потому что деньги хранятся в банковском сейфе.  
Сильвестре пристально посмотрел на упрямого ученика, пожал плечами и снял стальную руку с плеча Поллетти.  
— Хорошо, — сказал он. — Завтра? Честное слово?  
— Честное слово, — подтвердил Поллетти.  
— Закрепим наше джентльменское соглашение рукопожатием. — И профессор протянул свою стальную руку.  
— Пожалуй, не стоит, — возразил Поллетти. 
Профессор улыбнулся и протянул здоровую руку. Поллетти с чувством пожал ее. Внезапно Сильвестре отдернул руку и уставился на ладонь. На ней красовалась капля крови.  
— Видите? — Марчелло показал крошечный блестящий шип, прикрепленный к ладони. — Как вы справедливо заметили — фальшивая деталь... Если бы этот шип был смазан ядом кураре... 
Добродушно посмеиваясь, он направился к выходу.  
Сильвестре сел и поднес к губам раненую руку. Он чувствовал себя несчастным. Этому Поллетти с его дурацкими выходками наверняка предстоит скорая встреча с кладбищем. Но, напомнил себе профессор, такая же судьба ожидает всех людей, тогда как его, профессора Сильвестре, отвезут скорее всего на свалку металлолома. 

 Глава 8

В бальном зале Борджиа римского «Хилтона» Кэролайн репетировала танец, который собиралась исполнить сразу после убийства Поллетти с танцовщицами ансамбля «Рой Белл». В зале царила полная тишина, изредка прерываемая возгласами вроде: «Я просила включить розовый направленный прожектор, а не яркий верхний свет! Неужели тебе это не ясно, тупой, ни на что не способный кретин?» 
Мартин, Чет и Коул сидели в первом ряду спешно выстроенного зрительного зала, задумчиво теребя верхние губы. Они видели, что Кэролайн далеко не Павлова, но этого от нее и не требовалось. Недостаток способностей она компенсировала подлинным женским обаянием, которое прямо-таки обволакивало зрителей. Танцовщицы ансамбля искусно изображали различных женщин, тогда как Кэролайн не требовалось ничего изображать — она была Женщиной, обладающей каким-то особым магнетизмом. Иногда она казалась вампиром, иногда — валькирией. Ее стройное тело было не способно на неуклюжее движение или жест, а длинные светлые волосы ниспадали на плечи подобно золотому дождю.  
— Как танцовщица она ничем не выделяется, — произнес Мартин, дергая себя за верхнюю губу, — зато какая женщина!  
— Просто удивительно, — кивнул Чет; — Глядя на нее, видишь то вампира, то валькирию.  
— Это верно, — поддакнул Коул, убрав пальцы от верхней губы. — А вы обратили внимание, что ее стройное тело кажется не способным на неуклюжее движение или жест и как ее длинные светлые волосы ниспадают на плечи подобно золотому дождю?  
— Цыц! — проворчал Мартин, не переставая теребить верхнюю губу.  
Он собирался произнести именно эти слова, и какой-то молокосос опередил его. Он решил уволить Коула вместе с Четом. Мартину не нравились умники.  
Танец закончился. Слегка запыхавшись, Кэролайн сошла со сцены и опустилась в кресло рядом с Мартином.  
— Ну? — спросила она. — Как?  
Трое мужчин начали восторженно бормотать комплименты.  
— В Колизее все готово к завтрашнему утру? — Кэролайн повернулась к Мартину.  
— Абсолютно, — уверил ее Мартин. — Освещение, сцена, микрофоны с дистанционным управлением, пять кинокамер и две запасные. Есть даже специальный микрофон узконаправленного действия, чтобы записать предсмертный хрип жертвы.  
— Прекрасно. — Кэролайн на мгновение задумалась, и ее лицо, в танце походившее на лицо вампира или валькирии, стало лицом Дианы, безжалостной богини охоты. — А теперь давайте взглянем на фотографии этого Поллетти.  
Мартин передал ей пачку цветных снимков, восемь на десять дюймов, сделанных несколько часов назад и уже проявленных, обработанных, увеличенных и доставленных сюда благодаря магической силе денег.  
Кэролайн внимательно рассматривала фотографии. 
— Сколько ему лет? — внезапно спросила она.  
— Около сорока, — ответил Мартин.  
— Под каким знаком он родился?  
— Под знаком Близнецов, — тут же сказал Чет.  
— Он хитер, — объявила Кэролайн. — Вот эти морщинки вокруг глаз...  
— Мне кажется, он прищурился, когда наш человек начал фотографировать, — робко заметил Коул.  
— Морщины есть морщины, — безапелляционно заявила Кэролайн. — Но мне нравятся его руки. Вы обратили внимание? Его пальцы расширяются на концах, кроме левого безымянного.  
— Ты совершенно права, — согласился Мартин. — Раньше я как-то не заметил.  
— Вы, наверное, не спрашивали мнения френолога?  
— Господи, мисс Кэролайн, — произнес Коул, — у нас просто не было времени.  
— Разве так уж важно, какие шишки у него на голове? — спросил Мартин.  — От тебя требуется всего лишь убить этого парня.  
— Мне хочется побольше знать о людях, которых я убиваю, — объяснила Кэролайн. — Это делает мою работу более увлекательной.  
Мартин недовольно покачал головой. Ох уж эти женщины! Они все время пытаются притянуть чувства. Он решил уволить Кэролайн, как только займет должность Фортинбраса, но с легким чувством тревоги осознал, что после десятого убийства Кэролайн станет настолько влиятельной, что без труда сумеет настоять на увольнении его самого.  
— Я понимаю тебя, — заметил Мартин, поспешно перенося недовольство девушкой на себя самого. — Действительно, интересно знать что-то о жертве, и, если бы у нас была возможность получить заключение френолога относительно Поллетти, Чет, несомненно, придумал бы, как это сделать.  
Кэролайн хотела ответить, по-видимому, что-то язвительное, но ее прервал металлический голос из небольшого монитора, стоявшего у ног Чета.  
— Алло, алло, — донесся голос. — Это передвижная камера три, мы двигаемся примерно на юго-юго-запад и находимся в точке к западу от Виа Джулия. Вы слышите меня, центральный командный пункт, вы слышите меня?  
— Да, мы слышим вас хорошо, — ответил Мартин. 
Он ненавидел скучные формальности почти так же, как и неформальную фамильярность.  
— Вижу объект на расстоянии примерно в тридцать семь и четыре десятых фута. Считаете ли вы необходимым, чтобы я приблизился на максимально близкое расстояние, или начинать действовать отсюда?  
— Начинать действовать? — воскликнула Кэролайн. — Он что, не знает, кто охотник?  
— Он имеет в виду не стрельбу, — пояснил Мартин. — Он всего лишь спрашивает, вести ли ему телевизионную передачу с расстояния, на котором находится, или приблизиться. Я не выношу этих бывших командиров эсминцев, однако Фортинбрас берет их на работу целыми экипажами. — Он щелкнул переключателем на мониторе. — Сохраняйте позицию, передвижная камера три, и ни под каким видом — повторяю, ни в коем случае — не приближайтесь к объекту. Начинайте передачу с того места, на котором находитесь.  
— Понятно, приступаю к исполнению, — послышался голос из монитора, такой решительный, что, казалось, все увидели, как ощетинились рыжие усы говорившего.  
Серый экран монитора стал белым, затем красным с извилистыми зелеными и малиновыми полосами. Наконец экран прояснился, и на нем появились прелестная грустная девушка и трое усатых мужчин, голос диктора произнес по-итальянски: «А сегодня мы покажем очередной эпизод из странных запутанных жизней...» 
— Эй, передвижная камера три, в чем дело? — крикнул Чет.  
— Извините, сэр, — ответила третья камера. — Небольшая путаница при всенаправленном приеме.  
— Вы считаете это оправданием? — грозно спросил Мартин.  
— Никак нет, сэр. Просто объясняю. Приступаем, сэр.  
Экран стал черным, затем снова ожил. Теперь на нем был отчетливо виден Марчелло Поллетти, который медленно брел по улице, опустив плечи.  
— Налицо внешние признаки хронической депрессии, — тут же заметил Чет.  
— Может быть, он просто устал, — высказала предположение Кэролайн, внимательно разглядывая Поллетти.  
— Он кажется мне идеальной жертвой, — произнес Коул с мальчишеским энтузиазмом.  
— Идеальная жертва — это мертвая жертва, — холодно сказала Кэролайн. Думаю, он просто лентяй.  
— Это хорошо? — спросил молодой Коул с надеждой в голосе.  
— Нет, плохо. Ленивые люди непредсказуемы. — Не отрываясь от экрана, она еще несколько секунд изучала Поллетти. — Но в нем есть что-то еще: не лень, не депрессия и не усталость. Он не пытается спрятаться или скрыться от слежки, как это делают большинство жертв. Он идет по оживленной улице, представляя собой идеальную цель. 
— Действительно странно, — согласился Мартин.  
— Ты уверен, что он получил официальное уведомление?  
— Сейчас проверю.  
Мартин щелкнул пальцами. Чет нетерпеливо махнул рукой, Коул вскочил, бросился к ящику с оборудованием, принес телефонную трубку и подключил ее.  
Мартин набрал телефон Министерства Охоты в Риме, некоторое время пытался преодолеть своим английским поток итальянских слов и наконец беспомощно повернулся к помощникам.  
— Э-э, знаете, шеф, — сказал Чет, — я прошел курс гипнообучения итальянскому языку в течение одной ночи, полагая, что это может пригодиться. Так что, если хотите...  
Мартин передал ему трубку. Заговорив на безупречном итальянском языке с флорентийским акцентом, Чет быстро выяснил, что В.27.38, Марчелло Поллетти действительно получил лично официальное уведомление о том, что в этой Охоте он является жертвой.  
— Странно, — недоумевающе произнес Мартин. — Определенно странно. Куда он идет?  
— Входит в дом, — сказала Кэролайн. — Ты полагаешь, он станет весь день разгуливать по улицам, чтобы облегчить работу твоей съемочной группы?  
Поллетти вошел в подъезд, и на экране монитора появилась закрытая дверь.  
Мартин нажал кнопку на панели монитора.  
— Все в порядке, камера три. Объект скрылся из виду, так что можете пока выключиться. Вы сумеете держать под наблюдением дом объекта на протяжении часа или двух, не вызывая подозрений?  
— Так точно, — прохрипел голос из динамика на панели монитора. — Я действую с заднего сиденья «Фольксвагена». До сих пор, как мне кажется, никто даже не взглянул в мою сторону.  
— Превосходно, — отозвался Мартин. — Назовите адрес дома... Хорошо, записал. Через час, максимум через два, мы вас сменим. Оставайтесь в машине; если заметите, что вызываете подозрение, немедленно уезжайте. Понятно?  
— Так точно.  
— Пока.  
— Конец связи.  
Мартин нажал кнопку на панели монитора и повернулся к Кэролайн.  
— Ну что ж, милочка, мы нашли твоего парня и узнали, где он живет. Сейчас три часа тридцать четыре минуты и тридцать секунд дня. Тебе нужно привести его в Колизей к завтрашнему утру. Справишься? Это не самая простая работа в мире.  
— Думаю, что справлюсь, — произнесла Кэролайн сладким голосом. — А ты как считаешь?  
Мартин взглянул на нее, затем задумчиво потеребил верхнюю губу.  
— Да, — кивнул он, — пожалуй, ты сможешь сделать это. Знаешь, Кэролайн, а ты здорово изменилась.  
— Я тоже это заметила, — согласилась Кэролайн. — Может быть, это влияние Рима, или моего десятого убийства, или того и другого. Или чего-то еще. Я буду поддерживать с вами связь, мальчики.  
Она повернулась и величественно вышла из бального зала Борджиа. 

 Глава 9

Квартира Марчелло Поллетти была яркой, шикарной... и временной, как и сам хозяин. Мебель была низкой, удобной, но не стильной, да и ценность ее была сомнительной. В квартире находились три внутренние лестницы: одна вела на террасу, другая в спальню, а третья почему-то упиралась в белую кирпичную стену. Это как нельзя лучше отражало характер хозяина квартиры.  
Поллетти вытянулся на щегольской малиновой тахте. На груди у него сидела маленькая красно-синяя игрушечная обезьянка (на транзисторах, перезаряжающиеся батарейки, пятилетняя гарантия, можно мыть в ванне, доставляет удовольствие всей семье!). Он рассеянно почесывал ее за ухом, и механическая обезьянка вздрагивала от удовольствия и оживленно болтала. Потом Поллетти перестал почесывать обезьянку и принялся за глубокое дыхание, однако после трех циклов «вдох-выдох» бросил тренировку, потому что, как и от многих других вещей, от этого у него кружилась голова и начинало подташнивать. К тому же он знал, что должен радоваться тому, что вообще еще дышит. В его ситуации глубокое дыхание было проявлением излишней самонадеянности, поскольку должно было основываться на том, что у Поллетти сколько угодно времени для дыхания.  
По лицу Поллетти пробежала легкая улыбка: он придумал афоризм.  
У противоположной стены на кронштейне, вделанном в стену, стоял телевизор. Рядом находился низкий кофейный столик, где лежали шесть книг, газета, пятнадцать комиксов, бутылка виски, револьвер «смит-вессон» с алюминиевым корпусом — модель ХСВ-3, известная под названием «Мститель», заряженный, но без бойка. (Поллетти уже давно собирался заняться его ремонтом.) Здесь же валялся хитроумный небольшой крупнокалиберный пистолет, однозарядный, длиной всего 1, 2 дюйма, исключительно удобный, отличавшийся точным боем на расстоянии, не превышающем трех футов. Рядом с ним лежали еще два пистолета сомнительного происхождения и не менее сомнительной практической ценности. На угол стола был повешен пуленепробиваемый жилет, самая последняя модель, изготовленная два года назад фирмой «Хайтри и Оулди» (производитель пуленепробиваемых жилетов, поставщик двора Ее Величества Королевы). Жилет весил двадцать фунтов и защищал от любой пули, за исключением новых «Супер Пенитрекс 9 мм. Магнум», выпущенных в прошлом году компанией «Маршлэндс оф Фиддлерс Корт» (производитель боеприпасов, поставщик двора Его Величества Короля). Патронами «Супер Пенитрекс» пользовались теперь все охотники.  
Рядом с жилетом валялись три смятые пачки из-под сигарет и пачка «Рэджиз», где еще были сигареты. На самом краю стола стояла недопитая чашка кофе. 
В заданное время таймер включил телевизор. Начиналась программа «Международный час Охоты», которую нужно было обязательно смотреть, чтобы знать, кто убивает, кого и как.  
Сегодняшняя передача велась из Далласа, штат Техас. В этом городе проживает больше «охотничьих птиц», как их любовно называют, на душу населения, чем в любом другом мегаполисе мира. По этой причине Даллас слывет раем для убийц и является чем-то вроде Мекки для любителей насилия.  
Диктором был приветливый молодой американец. Его манеру говорить, сочетавшую в себе естественное дружелюбие и непринужденную фамильярность, трудно копировать и легко невзлюбить.  
«Привет, ребята, — произнес он. — Я особенно рад приветствовать всех агрессивных мальчишек и девчонок, которые станут в будущем охотниками и жертвами. Вам, ребята, мне хочется сообщить нечто особенное. Я не буду читать нравоучения, а просто напомню вам, мальчишки и девчонки, что с моральной точки зрения не следует убивать своих родителей, даже если вам кажется, что у вас для этого есть веские причины. Кроме того, это преследуется законом. Так что, ребята, серьезно, не делайте этого. Пойдите лучше к своему преподавателю физкультуры, и он устроит для вас схватку с кем-нибудь вашего роста и веса, с использованием дубинок, кастетов или булав, в зависимости от вашего возраста и успехов в учебе. Я знаю, что это еще не всерьез, понимаю, что многие из вас думают, будто несколько сломанных костей и сотрясение мозга — для молокососов. Однако, поверьте мне, это все-таки настоящий спорт, он поможет вам вырасти крепкими и сильными, развить рефлексы и снимет излишнюю агрессивность. Я знаю, многие из вас, ребята, придерживаются точки зрения, что лишь пистолет или граната — настоящее оружие. Такие мысли возникают у тех, кто никогда не пользовался чем-то другим. Позвольте напомнить вам, что древние гладиаторы в Риме дрались кастетами, а ведь их никто не считал маменькиными сыночками. В средние века рыцари умели драться на булавах, и вряд ли кто-нибудь смеялся над ними. Так что, ребята, попробуйте, а? Вдруг вам это понравится».  
— Как бы мне хотелось снова стать ребенком, — пробормотал Поллетти.  
— Ты и есть ребенок, — раздался замогильный голос откуда-то сверху.  
Поллетти не оглянулся: он знал — это Ольга. Она тихо спускалась по лестнице. 
«А теперь последние новости и сообщения из мира Охоты, — раздавался голос диктора. — В Индии возрождается древний культ удушения. Это официально подтверждено Министерством иностранных дел в Дели. Представитель правительства заявил сегодня...» 
— Марчелло, — произнесла Ольга. 
Поллетти нетерпеливо махнул рукой. На экране появились виды Бомбея.  
«...что практиковавшееся на протяжении многих веков удушение с помощью шелкового или в крайнем случае хлопчатобумажного шарфа...»  
— Марчелло, — повторила Ольга, — я хочу попросить прощения.  
Она стояла на середине лестницы, тяжело опираясь на перила.  
«...является одной из немногих форм убийства, доступных для представителей всех слоев общества и не нарушающих заповедь, недвусмысленно запрещающую проливать кровь. Такая заповедь существует почти во всех крупнейших религиях мира. Различные буддистские секты в Бирме и на Цейлоне проявили интерес к этой концепции, тогда как представитель советского правительства, выступая в Кремле, охарактеризовал ее как — цитирую — «сущую казуистику». Эта точка зрения, однако, вызвала протест правительства Китайской Народной Республики. Его представитель назвал, по сообщению Телеграфного агентства Нового Китая, удушающий шарф (или шейный воротник «тсингтао») настоящим народным оружием, и потому...«  
— Марчелло!  
Поллетти нехотя повернул голову. Ольга стояла на нижней ступеньке лестницы. Ее распущенные черные волосы ниспадали на плечи и напоминали змей на голове Медузы Горгоны; губы, накрашенные малиновой помадой, имели прямоугольную форму, как диктовала новая мода, а огромные черные глаза казались безжизненными и тусклыми, как у волка, раненного в живот. 
— Марчелло, — произнесла она, — ты можешь простить меня?  
— Разумеется, — быстро ответил Поллетти и снова повернулся к телевизору.  
«...Недавно избранный президент Бразилии Гильберт открыл второй этап Мировых Олимпийских игр торжественным заявлением. Обращаясь к миллионам зрителей, собравшимся на Центральном стадионе Рио, он сказал, что подлинный эмоциональный катарсис, должным образом направляемый в процессе Охоты, еще недоступен всем, тогда как олимпийские состязания гладиаторов, представляющие собой наиболее чистую и мощную форму» вторичного эмоционального катарсиса, доступны многим. Далее он заявил, что присутствие на Играх является долгом каждого гражданина, искренне желающего не допустить массовой гибели людей, как во время войн прошлого. Вежливые аплодисменты были ответом на его выступление. Первая схватка сегодня проходила между Антонио Абруцци, трехкратным чемпионом Европы в боях своеобразного стиля на боевых топорах, и известным финским бойцом-левшой Аэзиром Дрнги, одержавшим победу в прошлогодних полуфинальных боях североевропейской зоны. Все указывало на то, что приближается сенсация...» 
— Я была вынуждена так поступить, — сказала Ольга. Ее колени вдруг начали подгибаться, а рука, стискивавшая перила, побелела от напряжения. — Извини меня, Марчелло, я так виновата перед тобой.  
Правая рука Ольги соскользнула с перил, а из левой выпал коричневый флакончик, в содержании которого не приходилось сомневаться. Поллетти сразу узнал его: там Ольга хранила снотворное точнее, раньше хранила, потому что сейчас в нем не было пробки, и пустая коричневая бутылочка покатилась по полу.  
Стало ясно, что бог сна Морфей вступил в смертоносный союз со своим братом Танатосом, демоном смерти.  
— Я приняла большую дозу снотворного, — произнесла Ольга, чтобы избежать ненужных вопросов. — Думаю... думаю...  
Несчастная замолчала и безвольно опустилась на темно-серый ковер. 
«...тогда как в схватках на палашах Николай Гроупопополис из Греции добился решительной победы, нанеся смертельный удар снизу вверх претенденту на победу Эдуарду Комт-Куше из Франции, смелому, но явно уступающему ему в мастерстве. В соревнованиях по уцушению в среднем весе неожиданную победу одержал Ким Сил Кул из республики Центральная Корея».  
— Извини меня, — виновато произнес Поллетти, отворачиваясь от экрана.  — Ты сказала, что не можешь уснуть? 
«В группе В классической борьбы с применением двойных стилетов была объявлена ничья между Хуанито Ривера из Оаксака, Мексика, и Джулио Карерри из Палермо, Сицилия, тогда как...» 
— Я сказала, — произнесла Ольга слабым, но отчетливым голосом, — что приняла большую дозу снотворного.  
«...В соревнованиях по метанию гранат, средний вес, Майкл Бернштейн из Омахи, Небраска, несмотря на растяжение мышц плеча, взорвал своего соперника...» 
— Я не раскаиваюсь, — продолжала Ольга. — Это ты, Марчелло, довел меня до этого своим равнодушием, и ты, если в твоей бесчувственной душе сохранились остатки совести, будешь испытывать мучения худшие, чем те, что я испытываю сейчас, и когда-нибудь поймешь, что бездействие является искаженной формой действия, а отсутствие внимания — это своего рода внимание, и когда наступит этот день...  
— Ольга, — перебил ее Поллетти.  
— Да? — спросила она; ее голос был едва слышен на фоне дыхания Чейн-Стокса.  
— Извини меня, но я забыл получить в аптеке твое снотворное по рецепту.  
Ольга грациозно встала с пола, взяла сигарету со столика и закурила. Она глубоко затянулась, выпустила к потолку облако дыма и спросила:  
— Марчелло, почему ты все время забываешь выполнять мои просьбы? Вчера ты проходил мимо аптеки.  
Поллетти наморщил лоб. Он всегда восхищался способностью Ольги выходить из самой неловкой ситуации без малейшего смущения.  
«...а в соревнованиях специальных бронированных автомобилей «Астон-Мартин Вулкан-5» первым добился исключительно точного и поразительно удачного попадания в фаворита состязаний «Мерседес-Бенц Мертвая Голова-32».  
Ольга подошла к вазе с искусственными розами и несколькими легкими умелыми движениями создала отвратительную композицию из цветов. Она почти все делала с блеском, несмотря на то, что делала почти все не так, как следует.  
— Марчелло, — ее голос звучал игриво и небрежно, как всякий раз, когда Ольга начинала говорить о самых серьезных проблемах, — почему бы нам не пожениться? Это было бы так хорошо, честное слово, Марчелло, очень хорошо.  
— Я женат, — ответил Поллетти.  
— Но если бы ты не был женат?  
— Тогда мы смогли бы рассмотреть этот вопрос с более реалистической точки зрения, — заметил Поллетти с осторожностью, приобретенной за двенадцать лет, прожитых с одной и той же любовницей.  
Ольга печально улыбнулась и стала подниматься по лестнице, ведущей на террасу. На верхних ступенях она остановилась.  
— У меня создалось впечатление, что ты больше не женат. Ведь ты уже получил извещение о расторжении брака, правда, Марчелло?  
— К сожалению, не получил, — ответил Поллетти серьезным, честным и мужественным тоном, к которому прибегал, когда требовалось очень правдоподобно солгать. — В таких вещах нельзя торопить власти. Да и вообще брак могут не расторгнуть.  
— Но его уже расторгли! Признайся. 
Марчелло отвернулся и принялся играть со своей маленькой электронной обезьянкой. Она напоминала ему его самого. На телевизионном экране демонстрировали третий круг состязаний на выбывание в групповых рукопашных схватках: по шесть человек с рапирами и в кожаных доспехах с каждой стороны. Испанцы, по-видимому, одерживали верх над немцами.  
Ольга поднялась еще на одну ступеньку и подошла к тяжелой терракотовой вазе, которую поставила здесь накануне. Вид этой вазы и лежавшего на тахте Поллетти почему-то привел ее в ярость.  
— Скотина! Свинья! Буйвол! — закричала она, схватила вазу и швырнула вниз.  
Поллетти даже не пошевелился. Ваза пролетела в дюйме-двух от его головы и разбилась. Бедняжка всегда промахивалась. Ей не везло: с попаданием в цель, с преданной любовью, мужьями, свиданиями, встречами со своим психоаналитиком — ей не везло всегда. Доктор Хоффгауэр сказал ей, что она является ярко выраженной мазохисткой, пытающейся компенсировать стремление к самоуничтожению псевдоспонтанными садистскими действиями, которые, разумеется, никогда не осуществляются благодаря ее явно выраженной жажде смерти. Это очень плохо. Однако, напомнил доктор, Поллетти находится в еще худшем положении, поскольку его жажда смерти не смягчается, по-видимому, импульсами садизма, помогающими удержать ее в разумных рамках.  
«Международный час Охоты» закончился, и таймер выключил телевизор. Поллетти, спокойный обладатель ничем не ограниченной гипотетической жажды смерти, встал, смахнул с головы терракотовую пыль и пошел к двери.  
— Куда ты собрался? — строго спросила Ольга. 
— Подышу свежим воздухом, — ответил Поллетти.  
— Тогда возьми меня с собой.  
— Не могу. Я иду в клуб охотников. Туда пускают только зарегистрированных охотников или жертв.  
— Туда можно заходить всем!  
— Только не в зал номер один, он лишь для членов клуба, — возразил Поллетти, — а я направляюсь именно туда.  
— Но ведь ты только что заявил, что хочешь подышать свежим воздухом.  
— Совершенно верно. После того, как подышу свежим воздухом, я пойду в клуб.  
— Свинья! — крикнула Ольга.  
— Час! — ответил Поллетти и вышел на улицу. 

 Глава 10

— Передвижная камера один вызывает Центральную. Вы слышите меня. Центральная, вы слышите меня? Прием.  
— Слышу вас хорошо, — ответил Мартин. 
Это он был Центральной. Едва ли не первое, что они сделали после прибытия в Рим, — организовали командный пункт. Ему всегда хотелось этого — иметь командный пункт, в котором он будет главным под кодовым наименованием «Центральная». И вот он осуществил свою мечту: в его распоряжении находилось радио— и телевизионное оборудование стоимостью в четверть миллиона долларов, размещенное в углу бального зала Борджиа. Он сидел среди этого оборудования с микрофоном в одной руке и сигаретой в другой, с наушниками на голове и был очень доволен.  
— Докладывает передвижная камера два. Но мне не о чем докладывать.  
— Тогда продолжайте действовать, как раньше, — строго распорядился Мартин.  
Танцовщицы ансамбля «Рой Белл», закончив очередную репетицию, отдыхали на сцене, пили черный кофе и обсуждали различные способы предохранения ногтей от трещин. Кэролайн читала книгу об уходе за коккер-спаниелями. Положив книгу, она подошла к командному посту Мартина.  
— Передвижная камера три включается.  
— Вы хотите сказать: докладывает, — поправил Мартин.  
— Извините. Передвижная камера три докладывает о том, что докладывать не о чем.  
— Понятно, — коротко бросил Мартин, затягиваясь сигаретой и вытирая лоб.  
Наушники немилосердно жали ему уши, но он не собирался снимать их из-за такой мелочи. Ерунда, Мартин знал, что другим приходилось выдерживать кое-что похуже.  — Докладывает передвижная камера четыре. Послушай, Мартин, как относительно...  
— Не Мартин, — перебил Мартин. — Мой позывной «Центральная».  
Он раздраженно покачал головой. Это был Чет. По-видимому, он недоволен, что ему приходится работать в качестве наблюдателя, к тому же четвертого. Но это было необходимо, иногда такое в жизни случается. К тому же Чет не должен был пользоваться преимуществами их двенадцатилетней дружбы и фамильярно обращаться к нему по имени, особенно после того, как Мартин разъяснил всем необходимость использования позывных в подобной операции.  
— Докладывайте, передвижная четыре! — рявкнул Мартин.  
— Не о чем докладывать. Центральная, — сообщил Чет. — Передвижная камера четыре просит разрешения сделать перерыв на обед.  
— В разрешении отказано, — твердо заявил Мартин.  
— Но послушайте. Центральная, у меня не было времени даже на завтрак...  
— А вот чтобы арендовать Колизей, время нашлось, — заметил Мартин.  
— Послушай, я ведь ухе все объяснил. Я не собирался...  
— В просьбе отказано! — завопил Мартин. И более спокойным голосом добавил: — Я чувствую, что сейчас должно что-то произойти. В такой обстановке отпустить вас на обеденный перерыв не могу, передвижная четыре, никак не могу.  
— Ну хорошо, — ответил Чет, или передвижная четыре. — Буду вести наблюдения до тех пор, пока не поступят иные указания. Связи конец. То есть, я хочу сказать, конец связи.  
Мартин судорожно сжал микрофон. Господи, как он ненавидел легкомыслие, разболтанность, фамильярность, неповиновение и все такое! До сегодняшнего дня он не задумывался над этим, но теперь, когда он возглавил доверенную ему операцию, положение изменилось. Он даже немного сочувствовал мистеру Фортинбрасу.  
— Смотри-ка, сколько здесь всякого оборудования, — произнесла Кэролайн голосом, в котором полностью отсутствовал интерес.  
— Это только самое необходимое, — пояснил Мартин. — Нельзя руководить такой крупной операцией с помощью двух консервных банок и куска бечевки.  
Он попытался мужественно затянуться сигаретой, но обнаружил, что раздавил ее, когда стиснул микрофон. Он достал другую сигарету, закурил и мужественно затянулся.  
— Что это за прибор слева? — спросила Кэролайн.  Мартин не имел ни малейшего представления, но сразу же ответил:  
— Это многофазовый реостат переменной нагрузки.  
— Вот как? — произнесла Кэролайн. — Он играет важную роль?  
Мартин широко улыбнулся, и на его лице появилась мужественная улыбка.  
— Важную? Да вся эта панель, собранная на скорую руку, разлетится на части без многофазового реостата. Так что я действительно назвал бы его важной частью всей системы.  
— А почему панель может разлететься на части? — не унималась Кэролайн.  
— Главным образом из-за непостоянства фактора резонанса линейного напряжения, — объяснил Мартин. — Вообще-то здесь имеет место очень интересное физическое явление. Если интересно, я мог бы объяснить подробнее.  
— Не стоит, — сказала Кэролайн. 
Мартин кивнул. Иногда ему казалось, что он может покорить весь мир.  
— Говорит передвижная камера один! — послышался вопль в наушниках. Объект выходит из дома! Повторяю, объект...  
— Не повторяйте, я понял, — произнес Мартин. — И не кричите так в микрофон, а то я оглохну.  
— Извините, Центральная. Просто после стольких часов ожидания я взвинчен до предела.  
— Ну хорошо, хватит. Другие группы заметили его?  
— Докладывает передвижная камера четыре. Я вижу его.  
— Докладывает передвижная камера три. Объект нами не замечен.  
— Передвижная камера два: то же самое.  
— Что значит «то же самое»?! — рявкнул Мартин.  
— То же, что у передвижной камеры три. То есть я тоже не вижу объекта.  
— Все в порядке, — вздохнул Мартин. — Камеры два и три, оставайтесь на месте. Передвижная камера один, вам нужно...  
— Вызывает Си Кью, вызывает Си Кью, — послышался в наушниках Мартина четкий, ясный голос.  
Мартин никогда не слышал этого голоса, очень удивился и тут же заподозрил шпионаж или контрразведку. 
— В чем дело? — ответил он быстро.  
— Привет, — послышался голос. — Это станция 322024321, зовут меня Боб, мне тринадцать лет, я веду передачу по любительскому каналу из Веллингтона, Новая Зеландия, с помощью реконструированного передатчика «Хаммарлунд ЗВВС21», работающего через восьмидесятифутовую антенну типа «Аркейн» с механическим приводом, снабженную устройством Дормейстера, использующим принцип узкого луча, отражающегося от слоев стратосферы. Я буду рад вести радиопереговоры со всеми коллегами-радиолюбителями, хотя особенно интересуюсь радиолюбителями из Бухары, Каира и Мукдена, с которыми хочу обменяться позывными и вообще поболтать. Как слышите меня? За последнее время у меня возникли трудности с устройством Дормейстера, но мне кажется, что причиной являются возмущения на Солнце. Прием.  
— Немедленно покиньте эту частоту! — разъяренно заорал Мартин.  
— У меня не меньше прав на радиосвязь, чем у вас, — с достоинством ответил 322024321.  
— Вы влезли на специально выделенную коммерческую частоту, — заявил Мартин, — и глушите меня в критически важный момент. Прием.  
Наступила короткая пауза.  
— Извините, мистер, вы правы! Мой ЗВВС21 — отличный передатчик, но иногда уходит с установленной частоты. Это объясняется главным образом тем, что я не мог позволить себе приобрести настоящие детали. Прошу прощения, мистер, вы уж извините меня. Прием. 
— Ничего страшного, я сам когда-то был мальчишкой. А теперь, пожалуйста, покиньте мою частоту. Прием.  
— Ухожу с вашей частоты. Извините, мистер, надеюсь, вы не станете никуда сообщать об этом недоразумении. Прием.  
— Не буду, если вы сейчас же уйдете с этой частоты. Прием.  
— Ухожу, мистер. Большое спасибо. Скажите, как было меня слышно? Прием.  
— Слышно было отлично. Конец связи, — ответил Мартин.  
— Спасибо, сэр. Конец связи.  
— Конец связи, — повторил Мартин.  
— Конец связи, — тут же отозвалась первая передвижная камера.  
— Нет, не с вами! — воскликнул Мартин.  
— Но вы сказали...  
— Не имеет значения, что я сказал. Как там с объектом?  
— Вижу его, — сообщила первая передвижная камера. — Он идет по Виа Кавур... подошел к ее пересечению с Виадей Фори Империали... остановился... Черт побери! Его загородил от меня автобус.  
— Докладывает передвижная камера четыре, — заговорил Чет. — Вижу его. Он все еще стоит на углу. Руки в карманах, и плечи опущены. Он смотрит вверх, очень пристально...  
— На что? — выкрикнул Мартин.  
— На облако, — сообщила передвижная камера четыре. — Больше на небе ничего нет. 
— С чего бы это ему смотреть на облако? — спросил Мартин у Кэролайн.  
— Может быть, ему нравятся облака, — пожала плечами Кэролайн.  
— Докладывает передвижная камера три. Я вижу его, Центральная! Объект идет по улице с неразборчивым названием в направлении на северо-северо-восток, пересекает Форум Траяна, который был спроектирован Аполлодорусом из Дамаска и отлично сохранился после тысячи восьмисот лет различных злоключений.  
— Передавайте мне только те сведения, которые относятся к делу, передвижная камера три, — потребовал Мартин. — Но мне нравится ваше рвение.  
— Докладывает передвижная камера три. Вижу его! Эта улица с неразборчивым названием — Виа Куаттро Новембре. Объект остановился приблизительно в тридцати семи ярдах от Санта Мария ди Лорето.  
— Принято, — сказал Мартин.  
Быстро повернувшись к огромной настенной карте Рима и окрестностей, он провел жирную черную линию, отметив маршрут Подлепи, и пунктиром красного цвета набросал возможные направления его движения.  
— Докладывает передвижная камера один. Вижу объект. Он все еще стоит на месте.  
— Что он делает? — спросил Мартин.  
— Мне кажется, чешет нос.  
— Надеюсь, вы уверены в достоверности своих докладов, — зловещим голосом произнес Мартин. 
— Передвижная камера два докладывает. Мы подтверждаем сведения передвижной камеры один. Объект, видимый через бинокль фирмы «Цейсс» 8х50, установленный на треноге, действительно почесывает нос... Дополнительные данные: объект только что прекратил указанное действие.  
— Докладывает передвижная камера два. Объект снова двигается в направлении к северу по Виа Пессина к перекрестку с Виа Сальваторе Томмаси.  
Мартин снова повернулся к карте, сердито посмотрел на нее, прищурился и вернулся к микрофону.  
— Не могу обнаружить на карте этих улиц, передвижная камера два. Сообщите названия еще раз.  
— Слушаюсь. Объект идет... Извините, Центральная, кто-то положил передо мной не ту карту. Улицы, которые я называл, находятся в Неаполе. Не могу представить, как это могло случиться...  
— Успокойтесь, — произнес Мартин. — Сейчас не время для паники. Кто-нибудь видит его?  
— Си Кью, Си Кью, вызывает Си Кью, это 32ZOZ4321...  
— Вы снова сбились со своей частоты! — завопил Мартин.  
— Прошу прощения, — произнес 32ZOZ4321. — Конец связи.  
— Докладывает передвижная камера четыре.  Он свернул на Виа Бабуина.  
— Как он мог попасть туда? — спросил Мартин, посмотрев на карту. — У него что, крылья или еще что-то?  
— Вношу поправку. Я имел в виду Виа Барберини.  
— Принято. Но как он попал в тот район?  
— Докладывает передвижная камера один. Объект подвез маленький толстый лысый мужчина, сидевший за рулем синего автомобиля марки «Альфа-Ромео», модель XXV-1, с открывающимся верхом, тройными хромированными выхлопными трубами и турбонаддувом Моррисона — Чалмерса. Объект и маленький толстый лысый мужчина казались друзьями или по крайней мере знакомыми. Они подъехали к площади Испании, где объект вышел из машины.  
— Иногда они двигаются очень быстро, — пробормотал себе под нос Мартин, помечая на карте новые координаты объекта.  — А что после этого делал маленький толстый лысый мужчина? — произнес он в микрофон.  
— Он уехал в направлении Виа Венето.  
— Кто-нибудь следит сейчас за объектом?  
— Докладывает передвижная камера два. Я вижу его. В данный момент он стоит прямо перед или, точнее, слегка слева от здания «Американ Экспресс».  
— Что он делает?  
— Смотрит на плакат в витрине. Плакат представляет собой рекламу туристической поездки в Грецию, конкретно: Афины, Пирей, Гидра, Корфу, Лесбос, Крит... 
— Греция! — простонал Мартин. — Он не имеет права так меня подвести. Я ничего там не подготовил. Нам придется...  
— Докладывает передвижная камера четыре.  Объект двигается вновь. Он прошел несколько ярдов и сидит теперь на ступеньках Испанской лестницы.  
— Вы уверены в этом? — быстро спросил Мартин.  
— Абсолютно. Он сидит на седьмой снизу ступеньке и с подчеркнутым вниманием смотрит на двух блондинок, расположившихся соответственно на пятой и четвертой ступеньках.  
— Он хитрее, чем кажется с первого взгляда, — произнес Мартин. Теперь никто не ходит к Испанской лестнице. Неужели он пытается...  
— Докладывает передвижная камера три! Объект встал и пересекает площадь Испании... Я потерял его из виду. Нет, вот он. Теперь объект на Виа Маргумма, прошел примерно половину квартала, остановился и вошел в здание.  
— Что за здание?! — крикнул Мартин.  
— Клуб охотников, — сообщила третья камера. — Нужно ли мне следовать за ним?  
Кэролайн следила за поисками, глядя на экран монитора. Теперь она взяла микрофон из рук Мартина и скомандовала:  
— Всем передвижным камерам оставаться на местах! Я сама найду его в клубе охотников.  
— По-твоему, это правильный шаг? — спросил ее Мартин.  
— Может быть, и нет, — заметила Кэролайн, зато интересный. 
— Послушай, беби, этот парень вооружен и опасен.  
— И очень привлекателен, — добавила Кэролайн. — Я хочу лично посмотреть, что представляет собой этот Поллетти.  
— Мистеру Фортинбрасу это может не понравиться, — сказал Мартин.  
— Мистеру Фортинбрасу не нужно никого убивать, — бросила Кэролайн. — А мне придется.  
Ответить на такое замечание было нечего. Когда Кэролайн вышла из зала, Мартин пожал плечами. Затем он мужественно усмехнулся и устало откинулся на спинку вращающегося кресла. Ему приходится иметь дело с примадоннами и неумелыми сотрудниками — людьми, которым не по силам выбраться из бумажного мешка, не говоря уж о том, чтобы решать сложные задачи. Он должен сам заботиться обо всем. И что получает в награду? Ничего! Совершенно ничего, кроме удовлетворения от хорошо выполненной работы.  
— Всем передвижным группам! — передал Мартин. — Приступайте к выполнению плана «Изи Бейкер», повторяю, плана «Изи Бейкер». Конец связи.  
Он встал и пошел прочь от передатчика, все еще мужественно улыбаясь. Потухшая сигарета свисала из угла его рта.  
Танцовщицы ансамбля «Рой Белл» давно уехали, и огромный бальный зал был пуст. Передатчик тихо жужжал, затем что-то щелкнуло. Прошло несколько секунд, и из приемника послышался голос: 
— Говорит 322024321, вызываю Си Кью. Меня зовут Боб. Слышит меня кто-нибудь?  
В огромном зале царила тишина, в нем никого не было. 

 Глава 11

Римский клуб охотников размещался в изящном здании неовенецианского стиля. Поллетти вошел, миновал холл и поднялся на лифте на третий этаж. Здесь он подошел к двери, на которой висела табличка: «Вход только членам клуба (мужчинам)». Это было одно из немногих мест в Риме, где мужчина мог сбросить напряжение, покурить, почитать газеты, поговорить, обсудить различные проблемы Охоты и даже выспаться, будучи уверенным, что в помещение неожиданно не ворвется его жена. Более того, мужчина всегда мог заявить, что провел время здесь, — неважно, где он находился на самом деле. В помещении не было телефонов, а лояльность члены клуба считали величайшей из добродетелей.  
Охотники-женщины постоянно жаловались на это стремление мужчин к уединению и обособленности, поэтому клуб выделил и для них собственное помещение на первом этаже, на двери которого красовалась надпись: «Вход только членам клуба (женщинам)». Это их не удовлетворило вообще-то, но, как однажды заметил Вольтер, что может удовлетворить женщину?  
Поллетти опустился в удобное кресло и ответил на приветствия шести-семи друзей. Их интересовало, как происходит Охота, и Поллетти совершенно откровенно ответил, что не имеет ни малейшего представления.  
— Это плохо, — констатировал Витторио ди Люкка, седой миланец, на счету которого было восемь убийств.  
— Может быть, — ответил Поллетти и добавил: — Но я все-таки еще жив.  
— Действительно, — согласился Карло Савицци, толстый молодой мужчина, который учился с Поллетти в школе. — Но это вряд ли твоя заслуга, правда?  
— Пожалуй, ты прав, — сказал Поллетти. — Однако едва ли я могу что-нибудь предпринять.  
— Ты много чего можешь сделать, — заявил здоровенный широкоплечий старик с поседевшими черными волосами и лицом, напоминавшим плохо выдубленную кожу.  Поллетти и остальные замолчали. Этот старик был Джулио Помбелло единственный, сумевший достичь цифры «десять» охотник, которым мог сейчас похвастаться Рим. К охотнику, убившему десять соперников, следовало относиться с уважением, даже если он нес чепуху, что обычно и делал старый Помбелло.  
— Прежде всего нужно организовать оборону, — произнес Помбелло, взмахнув правой рукой, словно защищаясь. — Существует немало схем надежной обороны, равно как и много отличных тактических схем их преодоления охотниками. Разумеется, главным является правильный выбор; жертва не должна прибегать к тактике охотника, равно как и охотник допустит ошибку, полагаясь на оборону. Вы считаете это правильным или я ошибся в оценке ситуации?  
Раздался шепот, выражавший единодушное мнение, что слова маэстро (Помбелло нравилось, когда его так называли) верны и удивительно точно соответствуют действительности. Но в глубине души у каждого появилось страстное желание, чтобы Помбелло лишился дара речи или был немедленно вызван по телефону, к примеру, на Корсику.  
— Таким образом, мы разложили проблему на составные элементы, продолжал маэстро. — Вот ты, Поллетти, жертва, поэтому нуждаешься в защите. Нет ничего проще. Нам остается решить, какие из наиболее надежных методов защиты лучше всего использовать в твоем случае.  
— Вообще-то я не слишком стремлюсь к защите, — заметил Поллетти. — Да и о нападении как-то не очень задумывался, — добавил он, помолчав.  
Маэстро привычно не обратил ни малейшего внимания на его слова, поскольку всегда игнорировал высказывания собеседников.  
— Лучше всего, — заявил он, — если ты возьмешь на вооружение метод глубинной последовательности концентрических полей Хартмана.  
Присутствующие одобрительно закивали. Старый Помбелло действительно неплохо разбирался в Охоте и имел в этом деле глубокие познания.  
— Что-то не припомню такого метода, — возразил Поллетти.  
— В нем нет ничего сложного, и разобраться в этом методе очень просто, — произнес маэстро. — Сначала выбираешь большую деревню или, может быть, город. Следует предварительно убедиться, что ни твой охотник, ни его родственники не живут там, в противном случае оборона утрачивает свою эффективность. Но отыскать нужный город не так уж сложно.  
— Это верно, — вмешался Витторио. — Как раз на прошлой неделе я читал...  
— Отыскав такой город, — невозмутимо продолжал маэстро, — ты селишься там и живешь в течение недели или месяца, пока твой охотник не узнает, где ты находишься. И как только он решает нанести удар, ты убиваешь его. Проще некуда.  
Все дружно закивали в знак согласия.  
— А что, если охотник найдет меня первым, или сумеет подкрасться, предварительно переодевшись, или...  
— А-а, я упустил из виду решающую деталь метода глубинной последовательности концентрических полей Хартмана. — Маэстро улыбнулся своей рассеянности. — Охотник не сможет найти тебя первым, какой бы искусной ни была его маскировка. Не сможет он и подкрасться незамеченным. Стоит ему появиться в городе — и он в твоих руках.  
— Почему? — спросил Поллетти.  
— А потому, — пояснил маэстро, — что ты предварительно заплатишь каждому мужчине и ребенку в городе, каждой женщине, и они станут твоими наблюдателями; более того, ты пообещаешь премию тому, кто первым обнаружит охотника. Остроумно, правда? Вот и все. Маэстро откинулся на спинку кресла, самодовольно улыбаясь. Среди присутствующих послышался одобрительный шепот.  
— Значит, нужно заплатить всем мужчинам, женщинам и детям, живущим в городе, — произнес Поллетти. — Но для этого потребуется немало денег. Даже если город совсем небольшой или деревня с тысячей обитателей, понадобится...  
Маэстро нетерпеливо махнул рукой.  
— Думаю, нужно будет заплатить несколько миллионов лир. Но что такое деньги по сравнению с жизнью?  
— Ничего, — согласился Поллетти. — Но у меня нет нескольких миллионов лир.  
— Это печально, — заметил маэстро. — Последовательность Харгмана является, по моему мнению, лучшей системой защиты от любого охотника.  
— Может быть, если удастся получить кредит...  
— И все-таки не следует впадать в отчаяние, — подбодрил его маэстро. Мне кажется, я припоминаю, что статическая защита Карра показала себя с лучшей стороны, хотя сам я никогда не прибегал к ней.  
— Как раз на прошлой неделе я читал о ней, — вступил в разговор Витторио. — При статической защите Карра ты запираешься в комнате, полностью сделанной из стали; у тебя есть источник кислорода, вода, получаемая по замкнутому циклу, большой запас продовольствия и книг. Фирма «Аберкромби и Фитч» продает полный комплект, причем стены выполнены из трехдюймовой гиперстойкой стали, безусловно, гарантированной от любых внешних вторжений вплоть до ядерного взрыва мощностью в мегатонну.  
— Я смогу купить такую комнату в рассрочку? — спросил Поллетти.  
— Сможешь, пожалуй, — сказал Карло. — Но должен предупредить тебя, что компания «Фортнум и Мейсонс» пустила в продажу мультиволновой вибратор, гарантирующий уничтожение всего живого, находящегося внутри такой комнаты. — Он вздохнул и потер лоб. — Именно это случилось с моим несчастным кузеном Луиджи в самый первый раз, когда он был жертвой.  
Раздался шепот сожаления.  
— Что касается меня, — произнес маэстро, — мне никогда не нравилась статическая защита. Она слишком статическая; ей не хватает гибкости. А вот мой племянник воспользовался однажды очень любопытной защитой, основанной на открытости.  
— Никогда не слышал о таком методе, — покачал головой Поллетти.  
— Вообще-то это восточная форма защиты, — пояснил маэстро. — Японцы называют ее «неуязвимость, основанная на кажущейся уязвимости». Китайцы говорят о ней как о «сантиметре, вмещающем десять тысяч метров». По-моему, у нее есть и индийское название, только сейчас я не могу припомнить его.  
Наступило молчание. Все ждали. Наконец маэстро сказал:  
— Ладно, название не имеет значения. Суть этой защиты, как объяснил мне племянник, заключается в открытости. Да, в открытости! 
Все закивали и подались вперед.  
— Для своей защиты мой племянник арендовал несколько квадратных миль пустыни в Абруцци, заплатив до смешного мало. В середине этого участка он установил палатку, откуда мог видеть все на несколько миль вокруг. Взял напрокат у одного из своих друзей радиолокационную установку и купил у торговца подержанным оружием батарею зенитных орудий. Ему даже не пришлось платить за оружие наличными: он просто обменял их на свой автомобиль. По-моему, он где-то нашел прожекторы и в течение двух дней сумел установить все. Ну как, Марчелло, а?  
— Весьма хитроумно, — задумчиво произнес Поллетти. — Похоже, что это действительно надежная защита.  
— И мне так казалось, — кивнул маэстро. — К сожалению, охотник, преследовавший моего племянника, проявил коварство, купил у фирмы «Арамко», торгующей излишками военного имущества, землеройную машину, прокладывающую туннели, пробил подземный ход прямо под палатку племянника и взорвал его.  
— Да, это очень печально, — вздохнул Витторио.  
— Какой удар для всей нашей семьи! — произнес маэстро. — Однако сама идея разумна. Видишь, Марчелло, если ты воспользуешься ею, слегка модернизируешь — ну, скажем, возьмешь в аренду участок, расположенный на гранитном плато вместо песчаной равнины, установишь сейсмографическое оборудование, — такая защита может оказаться весьма эффективной. Разумеется, у нее останутся определенные недостатки: старые зенитные орудия не смогут устоять против современных ракетопланов. К тому же охотник может купить гаубицу или танк, и в таком случае достоинства принципа открытости защиты станут его недостатками.  
— Это верно, — согласился Поллетти. — К тому же я вряд ли успею вовремя все подготовить.  
— А как ты относишься к засаде? — спросил Витторио. — Я знаю несколько отличных схем засад. Лучшие из них требуют много времени на подготовку и денег, разумеется...  
— У меня нет денег. — Поллетти встал. — Да и времени, по-видимому, тоже. Но мне хочется поблагодарить всех за предложения, в особенности вас, маэстро.  
— Не стоит, не стоит, — ответил маэстро. — Так что же ты собираешься предпринять?  
— Ничего, совершенно ничего, — сказал Поллетти. — В конце концов, следует оставаться верным своей природе.  
— Марчелло, ты сошел с ума! — воскликнул Витторио.  —
 Отнюдь нет. — Поллетти остановился в дверях. — Я просто пассивен. До свидания, джентльмены, желаю хорошо провести вечер.  
Он вежливо поклонился и вышел. Оставшиеся некоторое время молчали, глядя друг на друга с выражением ужаса и жалости.  
— У него появилась жажда смерти, — заявил наконец маэстро. — Это, по моему мнению, типичное душевное состояние римлян, против которого нужно бороться всеми силами. Симптомы этого заболевания совершенно очевидны для опытного глаза; они заключаются в следующем... 
Присутствующие слушали его, устремив перед собой тупые, бессмысленные взгляды. Витторио страстно желал, чтобы великого старца сбил автомобиль, желательно «Кадиллак», и чтобы старик провел следующие год или два на больничной койке. Карло заснул с широко открытыми глазами, но даже в этом состоянии он ухитрялся бормотать «гм-м» всякий раз, когда маэстро делал паузу, и даже затягивался сигаретой. И никто не знал, как он это делает. 

 Глава 12 

Кэродайн посмотрела на часы. Ручные часы «Дик Трэси» со встроенным радио были фамильной реликвией, переходившей от одного поколения Мередитов к другому. Ей предлагали сменить часы, приобрести новые, поменьше размером, более совершенные, более надежные в эксплуатации. Но Кэролайн категорически отказывалась расстаться с дорогой сердцу вещью. Шли они прекрасно, к тому же Кэролайн испытывала к часам сентиментальную привязанность.  
— Мартин, — прошептала она в часы, — что значит «Беллеца ли Адам»?  
— Одну минуту, сейчас узнаю. — Голос Мартина едва доносился из крохотного динамика часов. Ответ последовал почти сразу: — Чет говорит, что это значит «Косметический кабинет Адама», вроде тех, что есть у нас в Нью-Йорке. Он говорит, что Поллетти заходит сюда каждые два дня, чтобы побрить кисти. После этого он обедает в баре или выпивает коктейль.  
— Чет знает очень много, — заметила Кэролайн.  
— Совершенно верно, — согласился Мартин. — Между прочим, есть люди, которые считают, что он знает слишком много. Но почему ты спрашиваешь об этом Адаме?  — Потому что сейчас там находится Поллетти, — объяснила Кэролайн. — Я подошла к клубу охотников в тот самый момент, когда он выходил на улицу, и дошла с ним до «Адама». Однако женщинам неприлично заходить в мужской косметический кабинет, правда?  
— Да, по крайней мере в тот, где бреют кисти. Но бар открыт для всех посетителей.  
— Отлично, — ответила Кэролайн. — Я зайду в бар и взгляну на него.  
— Ты считаешь это необходимым? — спросил Мартин. — Я хочу сказать, может быть, это не так уж необходимо. У нас появились кое-какие соображения относительно того, как заманить этого парня завтра утром в Колизей.  
— Я хорошо знакома с вашими соображениями, — произнесла Кэролайн, — и, если говорить откровенно, не принимаю их всерьез. Я сама приведу Поллетти. К тому же мне хочется взглянуть на него поближе. И, если удастся, познакомиться с ним.  
— Зачем?  
— Затем, что так будет гораздо приятнее, — ответила Кэролайн. — За кого ты меня принимаешь, Мартин? За патологического убийцу? Мне хочется знать человека, которого я убиваю. Это цивилизованный способ, и он мне нравится.  
— О'кей, беби, ты играешь главную роль. Но будь осторожна: он может прикончить тебя раньше, чем ты его. Ты шутишь с огнем.  
— Да, я знаю. Но в этом и заключается особый интерес.  
Кэролайн выключила часы-радио и вошла в «Беллеца ди Адам». Она миновала кабинет, где бреют кисти, и в баре-закусочной сразу увидела Поллетти. Он только что закончил обедать и теперь сидел в кресле с чашкой кофе и журналом комиксов.  
Кэролайн села за соседний столик, заказала тарелку тушеного мяса с водорослями по-милански, достала сигареты, поискала спички в сумочке и обернулась к Поллетти со смущенной улыбкой.  
— У меня, похоже, нет спичек, — произнесла она извиняющимся тоном.  
— Попросите официанта, он принесет, — ответил Поллетти, не отрываясь от комиксов.  
Он увлеченно хихикал и быстро перелистывал страницы, торопясь узнать, чем кончается история в картинках.  
Кэролайн нахмурилась. Она выглядела очаровательно, когда хмурилась, как, впрочем, и в любое другое время. Однако ее красота не производила впечатления на мужчину, который прилип к своим комиксам. Она вздохнула и вдруг заметила, что на каждом столе стоит телефон. Загадочно улыбнувшись это ей всегда удавалось великолепно, — Кэролайн набрала номер столика Поллетти.  
Однако Поллетти, казалось, не замечал звонившего телефона. Наконец он обернулся и посмотрел прямо на Кэролайн.  
— Я ведь сказал вам, что официант принесет спички.  
— Видите ли, я просто хотела поговорить с вами, — ответила Кэролайн, очаровательно краснея. — Дело в том, что я американка и хочу познакомиться с мужчиной-итальянцем.  
Поллетти сделал рукой небрежный жест, словно говоря, что Рим полон мужчин-итальянцев, и снова склонился над журналом.  
— Меня зовут Кэролайн Мередит, — вкрадчиво произнесла Кэролайн.  
— Ну и что? — Поллетти по-прежнему не отрывался от комиксов.  
Кэролайн не привыкла к такому обращению, но тем не менее продолжала:  
— Вы свободны сегодня вечером?  
— По-видимому, сегодня вечером я буду мертв, — ответил Поллетти.  
Он достал из кармана карточку и, не поднимая головы от журнала, протянул Кэролайн. 
 На карточке было написано: 

«ОСТОРОЖНО! Я ЖЕРТВА!».

Это было стандартное предупреждение, напечатанное на шести языках.  
— Господи Боже мой! — воскликнула Кэролайн. — Вы жертва и сидите так спокойно, не прячетесь. Поразительно смелый поступок!  
— А я ничего не могу предпринять, — ответил Поллетти. — У меня нет денег, чтобы защищаться.  
— А вы не могли бы продать свою мебель? — спросила Кэролайн.  
— Ее увозят, — сказал Поллетти. — Я не смог выплатить взносы. — Он перевернул страницу, и на его лице появилась широкая улыбка.  
— Ну что вы, — заметила Кэролайн, — должен же быть какой-то выход...  
Вдруг раздался какой-то шум, и Кэролайн умолкла. В бар вбежал маленький мужчина с лицом, как у крысы. Он пересек зал и остановился у стены. Он был так чем-то напуган, что у него тряслись даже бакенбарды. Через несколько мгновений появился еще один, очень высокий и худой. Его длинное морщинистое лицо было настолько обветренным, что напоминало цветом перуанское седло. На нем была очень большая белая шляпа, узкий черный галстук, кожаный жилет, джинсы и ковбойские сапоги. А по бокам висели два револьвера системы «кольт» в открытых кобурах.  
— Ну что ж, Блэки, — вкрадчиво произнес высокий. — Вижу, нам довелось встретиться снова.  
— Действительно, — согласился мужчина с крысиным лицом.  Его бакенбарды перестали дрожать, однако страх не исчезал с неприятного лица.  
— Я думаю, — продолжал высокий мужчина, — что мы можем решить нашу маленькую проблему прямо здесь, раз и навсегда.  
Кэролайн, Поллетти и остальные посетители немедленно полезли под столы. 
— Но нам нечего решать, Дюк, — дрожащим голосом ответил маленький мужчина. — Абсолютно нечего.  
— Ты так считаешь? — произнес худой как палка Дюк. Притворная вкрадчивость его голоса уже никого не могла обмануть. — Ну что ж, может быть, у нас просто различные представления о жизни. Я, например, слишком старомоден и не люблю, когда через мое лучшее пастбище прокладывают железную дорогу, а моя невеста выходит замуж за хилого бостонского банкира с крысиными бакенбардами и медовой речью, который к тому же выигрывает все мои деньги в карты, которые, между прочим, крапленые. Вот как я смотрю на жизнь, Блэки, и потому стараюсь предпринять что-то, чтобы исправить положение.  
— Подожди, Дюк! — взмолился Блэки. — Я все объясню!  
— Хватит, — произнес Дюк. — Ну ты, трусливый умник, берись за оружие!  
— Дюк, пожалуйста! У меня ведь даже нет револьвера!  
— Вижу, мне не остается ничего иного, как первым взяться за него.  
Правая рука Дюка начала опускаться к рукоятке «кольта».  
В это мгновение бармен оправился от испуга и закричал:  
— Нет, сэр, нет! Только не здесь!  Дюк обернулся и нарочито вежливо ответил:  
— Сынок, советую тебе не совать свой длинный нос в чужие дела; в противном случае какой-нибудь очень нервный гражданин может оторвать его.  
— Я совсем не хочу вмешиваться в ваши личные дела, сэр, — с достоинством произнес бармен. — Мне просто хочется сообщить вам, что в нашем баре убивать запрещено.  
— Послушай, мальчуган. — Мягкость исчезла из голоса незнакомца. — Я являюсь официально утвержденным охотником, а эта дрожащая крыса, вон та, моя официально одобренная жертва. Мне пришлось потратить немало времени и пойти на хитрости, чтобы добиться этого, но теперь все бумаги оформлены должным образом, так что прошу тебя уйти отсюда, чтобы не попасть под пули.  
— Сэр, прошу вас! — воскликнул бармен. — Я не подвергаю сомнению ваш статус охотника. Каждому с первого взгляда ясно, что вы достойный джентльмен и имеете полное право убивать. К сожалению, наш бар объявлен местом, где запрещены все убийства, юридически оформленные или нелегальные.  
— Разрази меня гром! — воскликнул Дюк, не скрывая раздражения. Сначала запрещают убивать в церкви, затем в ресторане, потом объявляют запрещенной территорией парикмахерские, и вот теперь — закусочные. Видимо, скоро наступит время, когда мужчине не останется ничего другого, как сидеть дома и ждать смерти от старости!  
— Мне кажется, пока дело не так уж плохо, — произнес бармен, стараясь успокоить охотника.  
— Может быть, пока, сынок, но все быстро идет к тому. Скажите, у вас не будет возражений, если я прикончу этого мерзкого хорька в переулке у черного хода?  
— Мы сочтем это за честь, сэр, — ответил бармен.  
— О'кей. — На лице Дюка появилась зловещая улыбка. — Блэки, у тебя есть время обратиться к Создателю в последний раз, перед тем как... А куда делся Блэки?  
— Он смылся, пока вы разговаривали с барменом, — сказал Поллетти.  
— Он скользкий, как уж, этот Блэки. — Дюк раздраженно щелкнул пальцами. — Ничего, я его найду.  
Он повернулся и бросился к выходу. Посетители закусочной вылезли из-под столов и снова расселись по местам. Поллетти опять взялся за журнал. Бармен принялся готовить двойной мартини.  
Зазвонил телефон на столе Поллетти. Он сделал жест Кэролайн, предлагая ей ответить на звонок. Довольная, что ей удалось достичь хотя бы такого уровня близости со своей загадочной жертвой, она сняла трубку.  
— Алло? Минутку, пожалуйста. — Она повернулась к Поллетти. — Вызывают Марчелло Поллетти. Это вы?  
Поллетти перевернул последнюю страницу журнала и спросил:  
— Это мужчина или женщина?  
— Женщина.  
— Тогда скажите, что я только что ушел.  
— Мне очень жаль, но он только что ушел, сказала Кэролайн в трубку. — Да, совершенно верно, здесь его нет. Что значит «вы лжете»? Зачем мне лгать? Что? Как меня зовут? Это не ваше дело. А как вас зовут? Что вы сказали? И тебе то же самое, сестричка, совковой лопатой! До свидания! Что? Да, он действительно только что ушел.  Кэролайн с негодованием бросила трубку и повернулась к Поллетти. Но его кресло было пустым.  
— Куда он делся? — спросила она бармена.  
— Он только что ушел, — был ответ. 

 Глава 13 

Поллетти сидел за рулем автомобиля »Бьюик-Оливетти XXV», который позаимствовал у щедрого племянника одного из приятелей своей сестры. Ему не нравился автомобиль, потому что он был ярко-пурпурного цвета, а у Поллетти этот цвет почему-то ассоциировался с брюшным тифом. И все-таки им пришлось воспользоваться, потому что только эту машину удалось достать.  
В двух милях от Рима Поллетти остановился у заправочной станции. Небрежным жестом он велел наполнить бак, затем открыл дверцу и вышел из машины.  
Вдруг за спиной раздался дикий визг тормозов. Поллетти стремительно обернулся — прямо на него мчался »Лотус» кофейного цвета. От неожиданности Поллетти застыл на месте.  
Не снижая скорости, спортивный автомобиль обогнул его идеальным иммельманом и остановился как вкопанный. Из кабины вышла Кэролайн. Аромат ее духов пробивался сквозь запах горелой резины.  
— Привет, — сказала она.  
На подобное заявление можно было найти немало остроумных ответов, но Поллетти не воспользовался ни одним из них.  
— Почему вы преследуете меня? — прямо спросил он. — Что вам от меня нужно?  
Кэролайн подошла ближе, запах ее духов действовал на раздраженного Поллетти как парфянский мед. Заметив это, он тут же вернулся в свой автомобиль.  
— Вы не могли бы уделить мне пару минут? — спросила Кэролайн.  
— Нет.  
— Одну минуту?  
— Я опаздываю, у меня нет времени, — ответил Поллетти, расплатившись со служителем и включая двигатель.  
— Послушайте...  
— Позвоните мне на будущей неделе. 
— Тогда будет слишком поздно, — заметила Кэролайн. — Видите ли, я приехала в Рим, чтобы провести исследование сексуальных привычек итальянских мужчин. Моя фирма интересуется всеми необычными явлениями...  
— Тогда вы обратились не по адресу, — прервал ее Поллетти.  
— Но мы, разумеется, проявляем еще больший интерес ко всем обычным явлениям, — быстро добавила Кэролайн.  
Поллетти нахмурился.  
— Исследование проводится в узких рамках индивидуальной специфики, разумеется, — пояснила Кэролайн. — Именно по этой причине я и заинтересовалась вами. Оно будет заключаться в телевизионном интервью в Колизее. Я буду задавать вам вопросы...  
— Одному мне? — спросил Поллетти.  
Кэролайн кивнула.  
— Но вы сказали, что это исследование.  
— Да, индивидуальное исследование, — сказала Кэролайн. — Глубокий научный анализ мужской сексуальности вместо поверхностного подхода.  
Поллетти недоуменно моргнул.  
— Не понимаю, почему именно я потребовался вам для этого исследования.  
Кэролайн улыбнулась и опустила взгляд. В ее голосе зазвучало смущение.  — Потому что вы привлекаете меня, — сказала она. — В вас есть что-то, какая-то едва уловимая слабость, дразнящая хрупкость...  
Поллетти понимающе кивнул и улыбнулся. Кэролайн протянула руку к дверце автомобиля. Поллетти мгновенно включил сцепление, и машина с ревом сорвалась с места.

 Глава 14 

Поллетти мчался по старой прибрежной дороге, ведущей к Чивитавеккиа. Справа от дороги тянулся бесконечный ряд кипарисов, слева — побережье, усеянное камнями. Водитель яростно давил ногой на педаль газа «Бьюика-Оливетти XXV» и не собирался останавливаться перед каким-либо препятствием, одушевленным или нет. Тот факт, что старый автомобиль был не способен развить скорость больше тридцати одной мили в час, выводил Поллетти из себя.  
Наконец он подъехал к участку побережья, огороженному забором из проволочной сетки. Над воротами красовалась надпись: «ПОКЛОННИКИ СОЛНЕЧНОГО ЗАКАТА». Появился служитель и открыл ворота с таким глубоким поклоном, что это выглядело насмешкой. Поллетти кивнул и въехал на участок.  
Он затормозил перед небольшим домиком из готовых панелей. На берегу моря стояли трибуны, на которых собралось множество людей. Над морем, почти касаясь поверхности воды, висело огненно-красное солнце. Поллетти взглянул на часы. Шесть часов сорок две минуты. Он вошел в домик.  
За столом сидел его компаньон Джино и что-то считал.  
— Сколько на этот раз? — спросил Поллетти.  
— Четырнадцать тысяч двести тридцать три посетителя, оплативших входные билеты, — ответил Джино. — И еще пять полицейских, двадцать три бойскаута и шесть племянниц Витторио — все по контрамаркам.  
— Придется сказать Витторио, чтобы он сократил число племянниц, решил Марчелло. — Я занимаюсь этим делом не ради развлечения. — Он сея на складной стул. — Значит, всего четырнадцать тысяч? Этого едва хватит, чтобы заплатить за аренду трибун.  
— Не то что в прежнее время, — согласился Джино. — Помню, когда...  
— Ладно, неважно, — сказал Поллетти. — Ты проверил: ни у кого нет с собой оружия?  
— Конечно, — кивнул Джино. — Мне совсем не хочется видеть, как тебя прикончат во время работы.  
— Мне тоже, — пробормотал Поллетти, мрачно глядя вдаль.  
Наступила непродолжительная неловкая пауза.  
— Уже шесть часов сорок семь минут, Марчелло, — нарушил молчание Джино.  
— Неужели? — язвительно отозвался Поллетти.  — Тебе скоро выходить. Осталось меньше пяти минут. Как ты себя чувствуешь?  
Поллетти молча состроил зверскую гримасу.  
— Знаю, знаю, — сказал Джино. — Ты всегда так чувствуешь себя перед выходом к аудитории. Но мы ведь можем легко справиться с этим настроением, правда? Проглоти вот это.  
Он протянул Поллетти стакан воды и крошечную овальную красную таблетку. Это был лимниум, один из новых наркотиков, способных усиливать так называемый «фактор экспансивности» в человеческой психике. 
— Мне он не нужен... — запротестовал Поллетти, однако проглотил таблетку и запил водой.  
Затем, примирившись с судьбой, проглотил таблетку с пурпурно-белыми полосами гнейа-Па — недавно созданный препарат для повышения обаяния, выпускаемый фабриками концерна «Фарбен». Далее последовали: маленький золотой шарик дармаоида — средство ограничения человеческого общения, производимое лабораториями Хайдарабада, затем тщательно рассчитанная по времени действия ампула лакримола в форме слезы и, наконец, капсула гипербендикс в виде фигурки волка — новейшее лекарство, повышающее психическую энергию.  
— А теперь как ты себя чувствуешь? — спросил Джино.  
— Как-нибудь справлюсь, — ответил Поллетти. 
Он наморщил лоб и взглянул на часы. Принятые лекарства начали действовать. Он вскочил со стула и бросился к гримировальному столику в углу домика. Там он снял костюм и натянул белую пластиковую тогу, повесил на шею копию барельефа Солнца индейцев майя, сделанную из металла, имитирующего бронзу, и надел белый кудрявый парик.  
— Как я выгляжу? — бодро спросил он.  
— Великолепно, Марчелло. Ты выглядишь просто великолепно, — ответил Джино. — Откровенно говоря, ты еще никогда не выглядел так хорошо.  
— Это ты серьезно?  
— Клянусь всем, что мне дорого в жизни, — привычно произнес Джино и посмотрел на часы. — Осталось меньше минуты! Иди, Марчелло, и потряси всех!  
— Мне кажется, сегодня я произведу настоящую сенсацию, — заметил Марчелло и величественной поступью двинулся к двери.  
Джино смотрел ему вслед, чувствуя, как у него перехватывает горло. Он знал, что видит перед собой настоящего бойца; кроме того, его беспокоили болезненные спазмы, предвещающие расстройство желудка. 

Поллетти торжественно шествовал к своей аудитории. Его взгляд был спокоен, шаги неторопливы. Слышались нежные звуки «О Sole Mio», дополняющие атмосферу ожидания.  
Перед трибунами стояла красная кафедра. К ней и направился Поллетти. Поднявшись на нее и поудобнее приладив микрофон, Поллетти с пафосом произнес:  
— Сегодня, на закате дня, так похожего и так не похожего на другие дни, в хрупкой ладье, мы, смертные, путешествуем по бурным водам вечности и думаем о будущем... 
Слушатели, загипнотизированные его словами, склонили головы. И вдруг Поллетти увидел, что с первого ряда ему улыбается Кэролайн. Он смешался, несколько раз моргнул, но сразу оправился и продолжал:  
— Эти последние лучи умирающего, но бесконечно возрождающегося солнца приходят к нам с расстояния в сто сорок девять миллионов километров. О чем это говорит? Такое расстояние является божественным и непостижимым, неумолимым и одновременно иллюзорным, потому что разве можно предположить, что наш огненный отец не вернется к нам?  
— Вернется, обязательно вернется! — послышался хор голосов.  
Поллетти печально улыбнулся.  
— А когда он вернется, встретим ли мы его здесь, чтобы наслаждаться его животворным великолепием?  
— Кто может сказать? — мгновенно откликнулась аудитория.  
— Действительно, кто? — вопросил Поллетти. — И все-таки нас утешает мысль, что наш дорогой отец не умер; нет, сейчас он мчится по собственной орбите к Лос-Анджелесу. 
Солнце тонуло в морских волнах. Слушатели на трибуне плакали. Только несколько человек, которые всегда встречаются в такой толпе, спорили о различных аспектах доктрины солнечного круговорота. Казалось, проповедь произвела сильное впечатление даже на Кэролайн. Произнося заключительную часть проповеди на греческом языке, Поллетти тоже пустил слезу.  
Уже совсем стемнело. Под радостные возгласы и проклятия Поллетти спустился с кафедры.  
В темноте его вдруг схватила чья-то рука. Это оказалась Кэролайн. Ее лицо было мокрым от слез.  
— Марчелло, это было так прекрасно! — воскликнула она.  
— Пожалуй, действительно неплохо, — ответил Поллетти, все еще заливаясь слезами, — если тебе нравятся солнечные закаты. 
— А тебе не нравятся?  
— Не то чтобы очень, — пожал плечами Поллетти. — Мне приходится этим заниматься, ведь я проповедник.  
— Но ты тоже плачешь! — воскликнула Кэролайн.  
— Это реакция, вызванная медицинскими препаратами, — объяснил Поллетти и вытер глаза. — Скоро пройдет. В таком деле нужно переживать вместе с клиентами, а это непросто, если не испытываешь аналогичных чувств. Впрочем, это всего лишь бизнес.  
— Ну и как бизнес в сфере солнечных закатов? — спросила Кэролайн.  
— Так себе. Раньше было куда лучше, — ответил Поллетти. — Но теперь... — Он замолчал и посмотрел на нее. — А почему ты спрашиваешь? Это связано с интервью или всего лишь праздное любопытство?  
— Пожалуй, и то, и другое.  
— Ты все еще хочешь провести свое исследование? — внезапно спросил Поллетти.  
— Ну конечно, — отозвалась Кэролайн.  
— Хорошо, я согласен, — ответил Поллетти. — За соответствующий гонорар, разумеется.  
— Скажем, триста долларов, — предложила Кэролайн.  
Поллетти недоуменно посмотрел на нее, повернулся и пошел к домику. Кэролайн последовала за ним.  
— Пятьсот, — сказала она.  
Поллетти продолжал идти. Кэролайн повысила цену до тысячи.  
— Сколько времени на это потребуется? 
— Час, от силы два.  
— И когда?  
— Завтра утром, в десять часов, в Колизее.  
— Хорошо, — кивнул Поллетти. — По-моему, я свободен в это время. Но мне следовало бы получить аванс.  
Удивленная, Кэролайн открыла сумочку, достала новенькую хрустящую банкноту в пятьсот долларов и вручила Поллетти. Тот снял парик, расстегнул замок-«молнию» в подкладке и сунул туда деньги.  
— Спасибо. Увидимся позже. — И Поллетти спокойно вошел в домик. 

 Глава 15 

Поллетти переоделся и минут десять сидел, рассматривая правый указательный палец. Раньше он никогда не замечал, что указательный палец у него гораздо длиннее безымянного. Подобная асимметрия в другое время просто позабавила бы его, но на этот раз вызвала раздражение. Раздражение привело к депрессии, и ему вдруг стали мерещиться гильотины, топоры с зазубренными краями, кривые ятаганы, бритвенные лезвия с пятнами крови...  
Он резко потряс головой, взял себя в руки, проглотил солидную дозу инфрадекса — лекарства, предназначенного для смягчения последствий приема наркотиков. И через несколько секунд Поллетти превратился в прежнего унылого себя. Это привело его в равновесие, и он вышел из хижины почти спокойным.  
И в темноте вдруг почувствовал, как что-то или кто-то коснулся его рукава. Молниеносно отреагировав, он стремительно обернулся, выполняя оборонительный маневр номер три, часть первую. Правой рукой он попытался выхватить из кобуры пистолет. Но в этот момент споткнулся о корень кипариса и так сильно грохнулся на землю, что порвал пиджак.  
Вот и все, подумал Поллетти. Всего одно мгновение, потеря бдительности — и смерть, которую он ждал так долго, наступила так неожиданно! В этот ужасный момент, беспомощно распростершись на земле, Поллетти понял, что невозможно приготовиться к собственной смерти. Смерть опытна и коварна, она застает людей неожиданно и лишает самообладания.  
Оставалось только умереть с достоинством. Поллетти вытер губы и жалко улыбнулся.  
— Боже мой, — раздался голос Кэролайн, — я совеем не хотела напугать тебя. Ты не ушибся?  
— Ничто не пострадало, кроме чувства собственного достоинства, произнес Поллетти, вставая и отряхиваясь. — Тебе не следует неожиданно наталкиваться на жертву — может убить.  
— Ты прав, пожалуй, — согласилась Кэролайн. — Если бы ты выхватил пистолет и не упал... Какой ты неуклюжий.  
— Лишь в тех случаях, когда теряю равновесие, — улыбнулся Поллетти. А почему ты здесь околачиваешься, а?  
— Я не хочу объяснять, — ответила Кэролайн. — Понятно, — с циничной улыбкой заметил Поллетти.  — Нет, совсем не по той причине, о которой ты подумал.  
— Разумеется, — еще циничнее улыбнулся он.  
— Мне просто хотелось поговорить с тобой. 
Поллетти кивнул и улыбнулся самым циничным образом, затем, поскольку ненавидел крайности в поведении, пожал плечами и равнодушно произнес:  
— Хорошо, давай поговорим.  
Они пошли рядом по пляжу вдоль кромки воды. Небо на востоке стало сине-черным. На западе угасающее солнце спускалось в стальные волны Тирренского моря. В темном небе уже кое-где вспыхнули звезды.  
— Смотри, какие прелестные звезды, — сказала Кэролайн с непривычной застенчивостью. — Особенно вон та, маленькая и странная, слева.  
— Это альфа Цефея, — пояснил Поллетти. — Вообще-то это двойная звезда, и основная звезда в связке принадлежит к типу В, что соответствует температуре поверхности порядка пятнадцати тысяч градусов.  
— Я этого не знала, — сказала Кэролайн, садясь на влажный песок.  
— А вот у маленького спутника альфы Цефея, — продолжал Поллетти, температура поверхности всего шесть тысяч градусов, плюс-минус несколько градусов. — Он сел рядом с девушкой.  
— Мне это кажется почему-то печальным, — заметила Кэролайн.  
— Да, пожалуй, — согласился Поллетти. 
Он испытывал какое-то странное чувство. Может быть, потому, что звезда, которую он так уверенно назвал альфой Цефея, была на самом деле бетой Персея, известной также под названием Алгол, — звездой демонов, чье влияние осенью на людей с определенным темпераментом слишком хорошо известно.  
— Звезды такие красивые, — задумчиво произнесла Кэролайн.  
Подобное замечание Поллетти в другое время счел бы банальным, но сейчас оно показалось ему милым.  
— Да, пожалуй, — согласился он. — Так приятно видеть их на небе каждую ночь... Послушай, мы пришли сюда не для того, чтобы беседовать о звездах. О чем ты хочешь поговорить со мной?  
Кэролайн ответила не сразу. Она задумчиво смотрела на море. Длинная прядь светлых волос упала ей на щеку, смягчая точеные черты лица. Она мечтательно зачерпнула пригоршню песка, и тонкие песчаные струйки побежали между ее длинными пальцами. Законченный циник, Поллетти внезапно почувствовал какую-то странную боль, словно укол иглы, проникший в самую глубину его души. Почему-то вспомнились маленький домик с соломенной крышей в горах близ Перуджи и полная седая улыбающаяся женщина, стоящая у двери, вокруг которой вилась лоза, с глиняным кувшином в руке. Он видел мать только раз, на фотографии, которую прислал ему Витторио. Тогда это не произвело на него впечатления, но теперь...  
Кэролайн повернулась к нему, и в ее огромных глазах отразился последний розовый отблеск умирающего солнца. Поллетти вздрогнул, несмотря на то, что температура воздуха и воды была семьдесят восемь градусов по Фаренгейту и с юго-запада дул ласковый бриз со скоростью пять миль в час.  
— Мне хочется узнать о тебе побольше, — произнесла Кэролайн.  
Поллетти заставил себя рассмеяться.  
— Обо мне? Я самый простой человек и прожил самую обычную жизнь.  
— Расскажи о ней, — попросила Кэролайн.  
— Мне нечего рассказывать, — ответил Поллетти.  
И вдруг он заговорил о своем детстве и первом опыте в сексе и убийстве; о своей конфирмации; страстной любви к Лидии, поначалу безмятежной и счастливой, но превращенной женитьбой в невыносимую скуку; о том, как он встретил Ольгу и стал жить с ней, как узнал, что ее странное поведение вызвано врожденной неустойчивостью характера, а не страстной независимостью, но было уже слишком поздно.  
Кэролайн сразу поняла, что жизненный опыт принес Поллетти горечь и разочарование. Те радости, которые в юности казались ему редкими и недостижимыми, став доступными, превратились в бесконечную вереницу безотрадных и отчаянно скучных повторений. И тогда, увидев изнанку радужных надежд, он забрался в скорлупу мрачных переживаний. Печально, подумала она, но не безнадежно.  
— Вот и все, больше нечего рассказывать, — как-то неловко закончил Поллетти.  
Лишь теперь он понял, что болтал как чокнутый, как мальчишка. И тут же подумал, что это не имеет значения, что его не интересует мнение Кэролайн о нем.  
Кэролайн молчала. Она повернула к нему лицо, такое таинственное в темноте, окруженное ореолом светлых волос. Ее черты, всегда казавшиеся классическими и холодными, сейчас были живыми и теплыми. Кэролайн поразительно красива, но в темноте она казалась еще более привлекательной.  
Поллетти беспокойно пошевелился, вспомнив, что люди, утратившие иллюзии, часто легко поддаются зову романтики. Он закурил и сказал:  
— Пошли отсюда. Может быть, сумеем найти местечко, где можно что-нибудь выпить.  
Этой сухой прозаической фразой он хотел нарушить очарование вечера. Но этого не случилось, потому что Алгол все еще ярко сиял на южном небе.  
— Марчелло, мне кажется, что я люблю тебя. — Голос Кэролайн был едва слышен в шуме прибоя.  
— Не говори глупостей, — буркнул Поллетти, стараясь казаться равнодушным и скрывая за грубостью волнение.  
— Я люблю тебя, — повторила она.  
— Не валяй дурака, — сказал Поллетти. Эта сцена на берегу очень романтична, но давай не будем заходить слишком далеко.  
— Значит, ты тоже любишь меня?  
— Это не имеет значения, — ответил Поллетти. — В данную минуту я могу сказать что угодно и даже поверить этому — но только на минуту. Кэролайн, любовь — это чудесная игра, которая начинается с веселья и счастья и заканчивается женитьбой.  
— Разве это плохо?  
— Судя по моему опыту, да, очень плохо, — отозвался Поллетти. Семейная жизнь убивает любовь. Я никогда не женюсь на тебе, Кэролайн. Не только на тебе, а вообще. По-моему, весь институт брака является фарсом, пародией на человеческие отношения, злой шуткой с зеркалами, абсурдной ловушкой, в которую люди сами загоняют себя...  
— Почему ты так много говоришь? — вдруг спросила Кэролайн.  
— Я разговорчив по натуре, — ответил Поллетти. Внезапно ему захотелось обнять девушку. — Я так люблю тебя, Кэролайн, — сказал он. — Я обожаю тебя, несмотря на то, что мой внутренний голос предостерегает меня от этого.  
Он поцеловал ее, сначала нежно, затем страстно. И тут понял, что действительно любит ее; это удивило его, наполнило бесконечной радостью и глубокой печалью. Он знал, что любовь — это отклонение от нормы, одна из форм временного безумия, непродолжительное состояние самовнушения.  
Любовь представляет собой состояние, которого умные люди благоразумно стараются избегать. Но Поллетти никогда не считал себя особенно умным, да и благоразумие не относилось к числу его добродетелей. Он потакал себе во всех желаниях, что само по себе было своеобразной мудростью. По крайней мере он так думал. 

 Глава 16 

В Колизее царила глубокая ночь. Она, словно водоросли, льнула к древним камням. Ее благоговейная целостность нарушалась светом дуговых ламп, установленных в несколько рядов.  
Внизу, на песке арены, впитавшем когда-то так много крови, полдюжины операторов хлопотали у своих кинокамер. Танцовщицы ансамбля «Рой Белл», расположившись на специально выстроенной сцене, отдыхали после репетиции и обсуждали животрепещущую проблему — как избежать сечения волос. Недалеко от них, в автобусе, набитом приборами и аппаратурой, сидел Мартин, в последний раз проверяя углы захвата съемочных камер. В этот новый командный пункт он перебрался из бального зада Борджиа. В зубах у Мартина была зажата тонкая черная сигарета. Время от времени он вытирал слезившиеся глаза.  
Позади него у маленького столика сидел Чет. Он раскладывал пасьянс, что свидетельствовало о колоссальном нервном напряжении.  
Коул сидел за спиной Чета. Свидетельством его колоссального нервного напряжения было то, что он беспокойно дремал в своем кресле. Внезапно он проснулся, потер глаза и спросил:  
— Где она? Почему не поддерживает с нами связь?  
— Успокойся, малыш, — произнес Мартин, не оборачиваясь.  
Он уже в сотый раз проверял углы действия своих съемочных камер, и это свидетельствовало о нервном напряжении, ничуть не меньшем, чем у других, менее значительных людей.  
— Но она уже давно должна была выйти на связь! — раздраженно сказал Коул. — Тебе не кажется...  
— Мне ничего не кажется, — перебил его Мартин и велел камере номер три отодвинуться назад на полтора дюйма.  
— Клади черную десятку на красного валета, — подсказал Чету Коул.  
— Тебе не кажется, что не следует совать свой нос в мои дела? — заметил Чет ласково-зловеще.  
— Успокойтесь, парни, — добродушно произнес Мартин.  
Прирожденный руководитель, он инстинктивно чувствовал, когда следует ободрить подчиненных, а когда осадить. Спокойным голосом он распорядился наклонить камеру один на полтора градуса.  
— Но ведь она должна была уже выйти на связь! — повторил Коул. — Она не докладывала о развитии событий с момента приезда на пляж поклонников солнечного заката. С тех пор прошло шесть или семь часов! Она не отвечает на вызовы. Что угодно могло с ней произойти, поверьте мне, что угодно! Вам не кажется...  
— Возьми себя в руки, — холодно скомандовал Мартин.  
— Извините, — пробормотал Коул, поднося дрожащие руки к бледному лицу и потирая глаза. — Это все из-за напряжения, ожидания... Со мной будет все в порядке. Я сразу приду в себя, как только начнется работа.  
— Разумеется, малыш, — согласился Мартин, — на всех нас влияет ожидание, — и рявкнул в микрофон: — Прекратите наклон, камера один, и поднимитесь ровно на полдюйма! И, черт побери, двигайтесь медленно!  
— Красная двойка на черную тройку, — подсказал Коул Чету.  
Чет не ответил. Он уже принял решение убить Коула сразу после того, как добьется увольнения Мартина. Кроме того, он решил убить мистера Фортинбраса и Кэролайн, а также своего шурина в Канзас-Сити, который без конца изводил его:  «Ну, как дела у создателя образов?». Кроме того, он решил...  
Дверь автобуса открылась, и вошла Кэролайн.  
— Здравствуйте, парни! — произнесла она приветливо.  
— Здорово, малышка! — небрежно отозвался Мартин. — Как дела?  
— Все прошло гладко, — ответила Кэролайн. — Я сразу раскусила его, поговорила с ним, и он согласился на телевизионное интервью утром. 
— И никаких трудностей? — равнодушно поинтересовался Чет.  
— Никаких. Он согласился почти без уговоров, с самого начала все шло по-деловому. Аванс — пятьсот долларов и пятьсот долларов утром перед началом съемки.  
— Отлично, просто великолепно, — обрадовался Мартин.. — Но чем ты занималась после этого? Я хочу сказать, что прошло пять часов с момента, когда ты должна была выйти на связь, и мы, вполне естественно, беспокоились о тебе.  
— Дело было так, — начала Кэролайн. — Я уже собиралась уходить, но решила познакомиться с ним поближе, поэтому и вернулась. Мы выпили по коктейлю, затем пошли на прелестный маленький пляж, сидели, разговаривали и смотрели на звезды.  
— Очень хорошо, — улыбнулся Мартин. Угол его левого глаза начал подергиваться в нервном тике. — Какое у тебя создалось о нем впечатление после близкого знакомства, а?  
— Он чудесный человек, — произнесла Кэролайн с мечтательным выражением на лице. — Видишь ли, он пытался расторгнуть свой брак в течение двенадцати лет, а тем временем жил с этой безумной Ольгой, а теперь, когда брак расторгнут, он не хочет жениться на Ольге.  
— Очень интересно, — сказал Мартин.  
— Между прочим, он не хочет больше ни с кем вступать в брак, — сообщила Кэролайн, — даже со мной. 
Чет выпрямился так внезапно, что рассыпал карты.  
— Что ты сказала? — спросил он.  
— Я сказала, что это похоже на любовь, — ответила Кэролайн.  
— Что значит «любовь»? — произнес Чет. — В твоем контракте четко и ясно сказано, что тебе запрещается влюбляться в кого бы то ни было во время подготовки и осуществления твоего десятого убийства. Более того, там особо оговорено, что тебе запрещается влюбляться в свою жертву.  
— Любовь, — спокойно заметила Кэролайн, — существовала задолго до появления контрактов.  
— Зато контракты, — вмешался Мартин, не скрывая ярости, — обладают гораздо большей юридической силой, чем любовь. А теперь послушай, беби, ведь ты не собираешься подвести нас, правда?  
— Нет, наверное, — покачала головой Кэролайн. — Он сказал, что тоже любит меня... Но если он не собирается на мне жениться, ему лучше умереть.  
— Вот что значит сила воли! — одобрительно отозвался Мартин. — Только никогда больше не забывай об этом, ладно?  
— Не забуду, можешь не беспокоиться, — холодно бросила Кэролайн. — Но тебе не кажется...  
— Мне ничего не кажется, — сказал Мартин. — Послушай, давай немного поспим, чтобы к утру быть свежими и отдохнувшими. Согласна? Вот и хорошо.  
Никто не возражал. Мартин отдал распоряжения, и дуговые лампы медленно погасли. Операторы и танцовщицы уехали. Мартин, Чет, Коул и Кэролайн разместились в «Роудраннере XXV», взятом Мартином напрокат, и отправились в отель. 

Черная непроницаемая ночь нависла над Колизеем. Мрак пронизывали только редкие лучи рогатой луны, приближавшейся к полнолунию, которые проникали сквозь облака. Из древних камней сочилась тишина, и ощущение неминуемой смерти окутывало арену, которое будто поднималось от песка, давным-давно пропитанного кровью гладиаторов.  
Из сводчатого прохода вышел Поллетти. Его лицо было суровым. Следом шел Джино.  
— Ну? — спросил Поллетти.  
— Все ясно, — ответил Джино. — Она — твой охотник. В этом нет сомнений.  
— Разумеется. Я убедился в этом, когда она шла за мной к морю. Убийство перед телевизионными камерами!.. Какая реклама! Очень по-американски.  
— Я слышал, что так поступают теперь и в Милане, — заметил Джино. И, конечно, немецкие охотники, особенно в Руре...  
— Знаешь, что она сказала мне сегодня? — спросил Поллетти. — Она сказала, что любит меня. А сама все время думала о моем убийстве.  
— Женское вероломство общеизвестно, — сказал Джино. — А что ты сказал ей?  
— Я сказал, что тоже люблю ее, — ответил Поллетти. 
— А ты случайно не любишь ее на самом деле?  
Поллетти задумался.  
— Тебе это может показаться странным, но она действительно очень мила. Хорошо воспитанная девушка, очень застенчивая.  
— Она убила девять человек, — напомнил ему Джино.  
— Стоит ли винить ее в этом? Такие нынче времена.  
— Может быть, ты и прав, — согласился Джино. — Но что ты собираешься предпринять, Марчелло?  
— Попробую осуществить контрубийство, в точности, как запланировал, — ответил Поллетти. — Интересно, удалось ли Витторио организовать рекламу?  
— У него было очень мало времени, — покачал головой Джино.  
— Ничего не поделаешь. Думаю, он сумеет отыскать одного-двух спонсоров.  
— Да, ему, наверное, что-то все-таки удастся сделать, — согласился Джино. — Но послушай, Марчелло, а вдруг она догадается, что тебе все известно? Ее поддерживает крупная организация, богатая и могущественная... Может быть, стоит убить ее при первой возможности и не рисковать?  
Поллетти достал из кармана пиджака револьвер, проверил патроны и сунул обратно.  
— Не беспокойся, — сказал он. — Завтра в девять утра она придет ко мне для репетиции. Как ты думаешь, она подозревает меня?  
— Не знаю, — пожал плечами Джино. — Мне известно лишь одно: женское вероломство безмерно.  
— Ты уже говорил это. Но мужское вероломство ничуть не уступает женскому. Все будет именно так, как я запланировал. Очень жаль, что она такая милая.  
— Женская прелесть, — заявил Джино, — как раз скрывает за собой вероломство.  
— Пожалуй, — кивнул Поллетти. — Как бы то ни было, я возвращусь. Мне нужно выспаться. А ты позаботься, чтобы Витторио ничего не напутал с подготовкой.  
— Ладно, — ответил Джино. — Спокойной ночи, Марчелло, — и желаю удачи.  
— Спокойной ночи, — ответил Марчелло. 
Они расстались. Марчелло сел в машину и поехал обратно на пляж, а Джино направился к ближайшему ночному кафе.  
Наконец Колизей опустел. Луна скрылась за облаками, стало совсем темно. Спустился белый туман, и на песчаной арене, казалось, появились призрачные тени, души погибших гладиаторов. Над пустыми трибунами носился ветер. В его порывах слышались приглушенные голоса: «Убей его!» 
Наконец сквозь неясный мрак на востоке стал проступать утренний свет. 
Начался новый неведомый день. 

 Глава 17 

Марчелло крепко спал в сборном домике. Он не услышал, как дверь медленно, с тихим скрипом, приоткрылась. Не увидел он и длинный, странной формы ствол, просунувшийся в приоткрытую щель и направленный ему в лицо. Послышалось шипение, из дула вырвалась едва видимая струя газа — и сон Поллетти стал еще глубже.  
Прошло несколько секунд, и в домик вошла Кэролайн. Она коснулась плеча Поллетти, потом потрясла его. Поллетти продолжал спать. Кэролайн подошла к открытой двери и сделала кому-то знак, после чего вернулась к кровати и села рядом со спящим.  
Вдруг домик начал раскачиваться, словно утратил под собой опору и повис в воздухе. Он резко наклонился в сторону, и Кэролайн пришлось придержать Поллетти, чтобы тот не упал на пол. Через несколько секунд тряска прекратилась.  
Поллетти продолжал спать. Кэролайн приоткрыла дверь и выглянула. Мимо проносились улицы Рима. Она бы удивилась, если бы не знала, что домик, вместе с ней и Поллетти, стоит в кузове грузовика, который Мартин ведет к Колизею. Часы показывали восемь часов сорок шесть минут. 

Спустя полчаса Поллетти зашевелился, протер глаза и сел.  
— Сколько времени? — спросил он у Кэролайн.  
— Двадцать две минуты десятого, — ответила она.  
— Боюсь, что я проспал.  
— Это не имеет значения. 
— Но у нас еще есть время для подготовки? — спросил Поллетти.  
— Думаю, мы справимся и без нее, — сообщила Кэролайн.  
Ее лицо было непроницаемым, и говорила она спокойно, без всяких эмоций. Отвернувшись от собеседника, она достала крошечный туалетный прибор и занялась своей внешностью. Поллетти зевнул и протянул руку к телефону. И вдруг увидел, что провода перерезаны. Кэролайн следила за ним в зеркальце пудреницы. Поллетти потянулся, стараясь казаться совершенно спокойным, и достал из кармана пиджака, висевшего на спинке стула, сигареты и спички. При этом он незаметно провел рукой по нагрудному карману. Револьвера на месте не было.  Закурив, Поллетти ласково улыбнулся Кэролайн. Не получив ответа, он улегся на кровать и глубоко затянулся. Потом он опустил руку и нашел на полу свою маленькую электронную обезьянку. Какое-то время он машинально гладил ее, размышляя, затем быстро встал, надел брюки и спортивную рубашку, снова лег на кровать и взял на руки обезьянку.  
Кэролайн так и не повернулась к нему. Она следила за его движениями в зеркальце.  
Поллетти вытянулся на кровати.  
— Знаешь, о чем я сейчас думаю? — спросил он. — Мне пришла в голову мысль: почему бы нам с тобой не поехать куда-нибудь? Только ты и я. Мы могли бы отлично жить вдвоем, Кэролайн. Могли бы даже пожениться, если бы ты захотела.  
Кэролайн захлопнула пудреницу и повернулась. Она держала палец на замочке пудреницы, словно на спусковом крючке. Это, несомненно, пистолет, подумал Поллетти. Сейчас трудно найти что-нибудь, не являющееся пистолетом.  
— Тебе неинтересно мое предложение? — спросил он.  
— Я не в восторге от твоей лжи, — ответила Кэролайн.  
Поллетти кивнул, продолжая играть с обезьянкой.  
— Да, — согласился он, — я слишком часто лгал в жизни. И не потому, что любил обманывать, уверяю тебя, просто этого требовали обстоятельства. Но с тобой, Кэролайн, я хочу быть честным. Я могу говорить правду, все еще могу. Может быть, мне даже удастся доказать свою искренность.  
Кэролайн покачала головой.  
— Слишком поздно.  
— Отнюдь нет, — возразил Поллетти. — У меня есть друзья, готовые поручиться за меня. Например, — он показал электронную обезьянку, — ты еще не познакомилась с Томмасо?  
— Это именно тот свидетель, который может поручиться за тебя? — спросила Кэролайн.  
— Томмасо — очень искренний маленький зверь, — сказал Поллетти.  
Он поставил обезьянку на пол. Электронный зверек тут же попытался вскарабкаться по ее ноге.  
— Твой Томмасо не интересует меня.  
— Ты несправедлива к нему. Посмотри, какой он ласковый. Мне кажется, ты ему нравишься. Томмасо очень разборчив в выборе друзей. 
Кэролайн улыбнулась, подняла обезьянку и посадила себе на колени.  
— Погладь его, — попросил Поллетти. — И потрогай за нос. Ему это очень приятно.  
Кэролайн погладила электронного зверька и осторожно тронула его носик.  
Внезапно животное перестало двигаться. В следующее мгновение на его груди открылась панель, за которой скрывалось дуло крупнокалиберного револьвера.  
— Ты знал об этом? — спросила Кэролайн.  
— Конечно, — улыбнулся Поллетти. — Я знаю и еще кое-что: ты мой охотник.  
Кэролайн застыла и, не мигая, уставилась на Поллетти.  
— Это доказательство моей искренности. То, что я показал тебе, где спрятан револьвер, доказывает, что я честен с тобой... что я не хочу убивать тебя.  
Кэролайн закусила губу и крепко стиснула револьвер внутри электронной обезьянки.  
В это мгновение стены домика затряслись, отделились от пола и стали подниматься вверх. Кэролайн даже не пожелала взглянуть на необычное зрелище. Ее пристальный взгляд был по-прежнему устремлен на Поллетти. А тот с нескрываемым интересом следил, как стены взмывают в воздух и за ними открывается вид на древние развалины.  
— Это потрясающе, Кэролайн, — произнес он. — Просто здорово.  
Верхняя часть домика взлетела куда-то вверх. Подняв голову, Поллетти увидел, что стены на прочном тросе «найлорекс» уносит в небо вертолет, окрашенный в красный, белый и светло-коричневый цвета компании «Телеплекс Ампуорк».  
Операторы в бейсбольных шапочках нацелили на Марчелло свои камеры, над головой повисли микрофоны, словно связка бананов. Танцовщицы «Рой Белл» получили команду приготовиться. Красные огоньки аппаратуры мигали, словно злобные глаза циклопов. Раздавался голос Мартина, отдававшего распоряжения на таком техническом жаргоне, что один Чет понимал его и переводил тем, кому они были адресованы.  
Поллетти восторженно наблюдал за этим зрелищем, не веря своим глазам. Он повернулся к Кэролайн и легкомысленно поинтересовался:  
— Мне не следует сказать несколько слов в микрофон?  
Кэролайн мрачно взглянула на него. Ее глаза были похожи на молочное вулканическое стекло.  
— Тебе следует лишь умереть!  
Револьвер в ее руке был направлен прямо на Поллетти. Это был тот самый револьвер, который Кэролайн вытащила из кармана пиджака Поллетти, пока он спал.  
Оркестр — а для такого случая был специально приглашен Загребский филармонический оркестр — заиграл зловещий пасодобль. Танцовщицы прекратили дискуссию о лаке для волос и закружились в отчаянном танце. Камеры двигались вперед и назад на длинных операторских кранах, похожие на гигантских жуков-богомолов. 
Последовала новая команда. Из-за полуразрушенной арки служитель выкатил маленький столик на колесах, на котором стояли чайник и чашка. То и другое выглядело самым обыкновенным, кроме искусственного пара, поднимающегося из чашки. У арены служитель столкнулся со стройной темноволосой элегантной молодой женщиной, изящно, хотя и чуть броско одетой, с большими черными глазами, светившимися как у волка, внезапно освещенного ярким фонарем в темноте.  
— Типичный параноидальный шизофреник, одержимый манией убийства, с едва уловимыми кошачьими манерами, — пробормотал служитель.  
Этой женщиной была Ольга. Диагноз, поставленный Ольге служителем, был удивительно точен.  
— Чай! — воскликнул Поллетти, когда служитель подкатил к нему столик.  — Мне что, нужно его выпить?  
— Это она будет его пить, — прошептал служитель. — А ты стой рядом, постарайся умереть, как подобает, и не умничай.  
Он повернулся и ушел; служитель был большим профессионалом в своей области и не выносил легкомысленных шуток.  
«Потрясающий чай дяди Минга! — раздался громоподобный голос диктора с другой стороны Колизея. — Дамы и господа! Потрясающий чай дяди Минга является единственным чаем, который обожает вас и готов вступить с вами в брак и воспитывать маленькие пакетики чая — если дядя Минг согласится».  
Поллетти рассмеялся. Он не слышал этой рекламы, которая в прошлом году завоевала тройной золотой приз рекламного совета за благопристойность, вкус, остроумие, оригинальность и массу прочих достоинств.  
— Что так развеселило тебя, Марчелло? — прошипела Кэролайн, словно гадюка с Центрального Борнео.  
— Здесь все так забавно, — ответил Поллетти. — Я говорю, что люблю тебя, что хочу на тебе жениться, а ты собираешься меня убить. Неужели тебе это не кажется смешным?  
— Кажется, — кивнула Кэролайн, — если ты не обманываешь.  
— Нет, конечно, — произнес Поллетти, — но пусть это тебе не мешает. 
 «...И вот из глубин своей мучительной, безнадежной любви потрясающий чай дяди Минга взывает к вам: «Пей меня, мистер Потребитель, пей меня, пей меня, пей меня!» — закончил диктор. Он замолчал, стало тихо, через несколько секунд раздались записанные на пленку неуверенные хлопки, и, наконец, разразилась единодушная овация, также записанная на пленку.  
— Две горсти до приводнения! — объявил Мартин.  
— Осталось десять секунд, — перевел Чет. — Девять, восемь, семь...  
Кэролайн застыла как изваяние, и только едва заметное дрожание руки, сжимавшей оружие, выдавало ее волнение. 
...Шесть, пять, четыре...  
Поллетти стоял, спокойно улыбаясь, словно находил забавным то, что по непонятным причинам оказался главным действующим лицом чужой человеческой драмы. Его лицо выражало одновременно не свойственное ему терпение и врожденное достоинство, несмотря на то, что застрявший в зубах кусочек телятины ужасно действовал ему на нервы.  
...Три, два, один. Огонь!  
Кэролайн вздрогнула всем телом и медленно, словно сомнамбула, подняла револьвер. Дуло смотрело прямо в лоб Поллетти. Палец Кэролайн застыл на спусковом крючке.  
— Приводнение! Приводнение! — завопил Мартин.  
— Огонь! Огонь! — закричал Чет.  
— Осуществить немедленно! — взревел Мартин.  
— Стреляй сейчас же! — подхватил Чет. 
Но ничего не изменилось. Напряжение, царившее на арене, не поддавалось описанию. Впечатлительный молодой Коул упал в обморок; у Чета вдруг схватило судорогой бицепс, трицепс и боковой разгибатель правой руки; даже Мартин, закаленный профессионал, почувствовал резкую боль в горле, что было признаком начала жестокой изжоги.  
Ждали режиссеры и операторы, танцовщицы ансамбля «Рой Белл» и музыканты Загребского филармонического оркестра; ждала и огромная телевизионная аудитория во всем мире, кроме тех неисправимых, кто отправился на кухню за банкой пива. Ждал Поллетти, а растерянная Кэролайн обнаружила, что ждет своих собственных действий.  
Трудно сказать, как долго продлилась бы эта сцена, если бы внезапно в ситуацию не вмешался неожиданный элемент. Из-под арки выбежала Ольга, пробралась сквозь толпу обеспокоенных киношников, вспрыгнула на пол домика и выхватила у Кэролайн револьвер.  
— Итак, Марчелло, — сказала она, — я снова застала тебя с другой женщиной!  
Ответить на это безумное обвинение было нечего, к тому же в нем — как это часто бывает у душевнобольных — была доля правды.  
— Ольга! — воскликнул Поллетти, не зная, что сказать.  
— Я двенадцать лет ждала! — взвизгнула Ольга. — А ты так поступаешь со мной! — И она направила дуло револьвера прямо ему в лоб.  
— Пожалуйста, Ольга, не стреляй! — взмолился Поллетти. — Ты пожалеешь, если выстрелишь. Давай поговорим спокойно.  
— Я уже говорила сегодня — с Лидией! — заявила Ольга. — Твоя бывшая жена призналась, что документы о разводе оформлены — не сегодня, не вчера, а три дня назад!  
— Да знаю я, знаю, — ответил Поллетти. — Но позволь мне объяснить...  
— Потом объяснишь! — воскликнула Ольга и нажала на спусковой крючок.  
Грохнул револьверный выстрел. Ольга замерла, потом покачнулась, поднесла слабеющую руку к груди, недоумевающе посмотрела на окровавленные пальцы, упала на землю и замерла, как птеродактиль за стеклом музея.  
— Это трудно будет объяснить, — пробормотал Поллетти.  
Кэролайн села на кровать и схватилась руками за голову. Коул пришел в себя и с гордостью подумал: «Смотри-ка, я и впрямь потерял сознание». Чет запустил в эфир программу «Величайшее телешоу 1999 года» с участием Ле Мар де Вилля, Роджера и Лэсси.  
К домику подошел Мартин и все понял с первого взгляда.  
— Что здесь происходит? — спросил он.  
Откуда-то взялся полицейский, который не сумел разобраться в происшедшем с первого взгляда, и спросил:  
— Кто здесь охотник?  
— Я, — сказала Кэролайн и, не поднимая головы, протянула свое удостоверение.  
— А жертва?  
— Я, — ответил Поллетти, также протягивая свое удостоверение.  
— Значит, эта мертвая женщина не имеет отношения к Охоте?  
— Не имеет, — подтвердил Поллетти.  
— В таком случае почему вы убили ее?  
— Я? Я никого не убивал, — возразил Поллетти. Он наклонился и поднял револьвер. — Смотрите! — Он показал полицейскому небольшое отверстие под курком.  
— Ну и что?  
— Это отверстие и есть настоящее дуло револьвера, — объяснил Поллетти.  — Револьвер стреляет не вперед, а назад, понимаете? Это мое изобретение. Я сам сконструировал эту штуку.  
Кэролайн вскочила. Ее глаза метали молнии.  
— Ах ты скотина! — воскликнула она. — Ты подстроил, чтобы я забрала револьвер из твоего пиджака! Ты подбросил его мне, чтобы я убила себя!  
— Только в том случае, если бы ты попыталась убить меня, — напомнил Поллетти.  
— Болтун! — выкрикнула Кэролайн. — Да разве я могу верить тому, что ты говорил мне?  
— Давай обсудим это позже, — предложил Поллетти. — Милая, все это легко объяснить...  
— Сначала вы объясните все мне, — прервал его полицейский, — а потом будете оскорблять эту молодую леди. — Он галантно улыбнулся Кэролайн, взглянувшей на него с раздражением. — Но сначала я сообщу о происшедшем в участок. — Он отстегнул от пояса портативную рацию. — А потом выслушаю ваши объяснения.  
Но ему так и не удалось осуществить свои намерения, поскольку началось светопреставление, и полицейскому пришлось приложить все усилия, чтобы сохранить хотя бы видимость порядка.  
Первыми в Колизей прорвались туристы, сломив сопротивление охраны. Они были настроены решительно и во что бы то ни стало желали увидеть, что происходит, и сделать снимки на память. Следом откуда ни возьмись появились несколько десятков адвокатов и сразу стали угрожать судебным преследованием Поллетти, Кэролайн, компании «Телеплекс Ампуорк», Мартину. Чету, танцовщицам ансамбля «Рой Белл», Коулу, римской полиции и всем остальным участникам события. Наконец прибыли шесть представителей «Хант Интернэшнл» — компании, организующей Охоту. Они потребовали немедленного ареста Кэролайн и Поллетти, обвиняя их в незаконном отказе от убийства.  
— Ну хорошо, хорошо, — бормотал полицейский, окончательно сбитый с толку. — Сначала самое важное. Я арестую так называемого охотника и так называемую жертву. Где они?  
— Они были здесь всего пару секунд назад, — произнес Коул. — А вы знаете, я действительно потерял сознание.  
— Но где они сейчас? — спросил полицейский. — Почему никто не следил за ними? Быстро перекрыть все выходы! Они не могли далеко уйти!  
— А почему они не могли далеко уйти? — поинтересовался Коул.  
— Не путайте меня! — рявкнул полицейский. — Скоро выясним, далеко ли они убежали.  
И скоро — но не очень скоро — он это выяснил. 

 Глава 18 

Управляемый умелыми руками Кэролайн, маленький вертолет, до этого незаметно стоявший в углу огромной арены Колизея, рядом с аркой Траяна, летел высоко над Римом. Желто-серый овал Колизея остался позади. Узкие извилистые улицы Вечного города уступили место пригородам, затем внизу показались деревни. Наконец и они остались позади.  
— Ты великолепна! — заявил Поллетти. — Скажи, ты задумала все это с самого начала, верно?  
— Разумеется, — ответила Кэролайн. — Это показалось мне разумной предосторожностью на случай, если ты действительно говорил правду.  
— Милая, ты не представляешь, как я тобой восхищен! — воскликнул Поллетти. — Ты спасла нас обоих от смерти и суда, и теперь мы летим в великолепном воздушном пространстве к девственной природе, где нет электрических бритв и холодильников...  
Он посмотрел вниз и увидел, что вертолет начинает снижаться над унылой, пустынной местностью.  
— Скажи, мое сокровище, нас еще что-то ожидает? — спросил Поллетти.  
Кэролайн весело кивнула и умело посадила вертолет на полянку у подножия горы.  
— Главным образом вот это. — Она обняла Поллетти и поцеловала его с энтузиазмом и страстью, которыми отличались многие ее поступки.  
— М-м-м, — пробормотал Поллетти. Внезапно он поднял голову и прислушался. — Странно...  
— Что странно? — спросила Кэролайн.  
— Должно быть, послышалось... Как будто звон церковных колоколов.  
Кэролайн отвела взгляд в сторону с забавным намеком на кокетство, характерным даже для самых простых ее жестов.  
— Да, звон колоколов! — воскликнул Поллетти. — Вот, снова! 
— Пошли посмотрим, — предложила Кэролайн.  
Они выбрались из вертолета и, держась за руки, обогнули выступающую скалу. Ярдах в двадцати под нависающим гранитным утесом стояла маленькая церковка. В дверях церкви виднелась черная фигура священника. Он улыбнулся и приветливо махнул рукой.  
— Как интересно! — Кэролайн потянула Поллетти за руку.  
— Очаровательно, потрясающе, необычно, — отозвался Поллетти. В его голосе было меньше энтузиазма, чем раньше. — Да, интересно, — добавил он более уверенным тоном, — но вряд ли заслуживает доверия.  
— Пошли-пошли, — сказала Кэролайн. 
Они вошли в церковь и приблизились к алтарю. Девушка встала перед священником на колени, после недолгого колебания Поллетти последовал ее примеру. Откуда-то послышалась органная музыка. Священник просиял и начал церемонию.  
— Согласна ли ты, Кэролайн, взять этого мужчину, Марчелло, себе в мужья?  
— Да, — пылко ответила Кэролайн.  
— А ты, Марчелло, согласен взять эту женщину, Кэролайн, себе в жены?  
— Нет, — убежденно отозвался Поллетти. 
Священник опустил Библию. Поллетти увидел, что он заложил нужную страницу дулом автоматического «кольта» сорок пятого калибра.  
— Согласен ли ты, Марчелло, взять эту женщину, Кэролайн, себе в жены? — повторил святой отец. 
— Да... пожалуй, — ответил Поллетти. — Я хотел лишь подождать несколько дней, чтобы на церемонии могли присутствовать мои родители. 
— Мы еще раз устроим венчание для твоих родителей, — заявила Кэролайн.  
— Ego conjugo vos in matrimonio... — начал священник.  
Кэролайн быстро подала Поллетти кольцо, и они обменялись кольцами в классической старинной церемонии, которая всегда казалась Поллетти такой трогательной.  
За стеной стонал и жаловался ветер пустыни; Поллетти молчал и улыбался. 

Ордер на убийство

Том Рыбак никак не предполагал, что его ждет карьера преступника. Было утро. Большое красное солнце только что поднялось над горизонтом вместе с плетущимся за ним маленьким желтым спутником, который едва поспевал за солнцем. Крохотная, аккуратная деревушка — диковинная белая точка на зеленом пространстве планеты — поблескивала в летних лучах своих двух солнц. 
Том только что проснулся у себя в домике. Он был высокий молодой мужчина с дубленой на солнце кожей; от отца он унаследовал продолговатый разрез глаз, а от матери простодушное нежелание обременять себя работой. Том не спешил: до осенних дождей не рыбачат, а значит, и настоящей работы для рыбака нет. До осени он намерен был немного поваландаться и починить рыболовную снасть. 
— Да говорят же тебе: крыша должна быть красная! донесся до него с улицы голос Билли Маляра. 
— У церквей никогда не бывает красных крыш! — кричал в ответ Эд Ткач. 
Том нахмурился. Он совсем было позабыл о переменах, которые произошли в деревне за последние две недели, поскольку лично его они никак не касались. Он надел штаны и неторопливо зашагал на деревенскую площадь. 
Там ему сразу бросился в глаза большой новый плакат, гласивший: 
ЧУЖДЫМ ЭЛЕМЕНТАМ ДОСТУП В ПРЕДЕЛЫ ГОРОДА ЗАПРЕЩЕН! 
Никаких чуждых элементов на всем пространстве планеты Новый Дилавер не существовало. На ней росли леса и стояла только эта одна-единственная деревушка. Плакат имел чисто риторическое значение, выражая определенную политическую тенденцию. 
На площади помещались церковь, тюрьма и почта. Все три здания в результате бешеной деятельности были воздвигнуты за последние две сумасшедшие недели и поставлены аккуратно в ряд, фасадами на площадь. Никто не знал, что с ними делать: деревня уже свыше двух столетий недурно обходилась и без них. Но теперь, само собой разумеется, их необходимо было построить. 
Эд Ткач стоял перед только что воздвигнутой церковью и, прищурившись, глядел вверх. Билли Маляр с опасностью для жизни балансировал на крутом скате церковной крыши. Его рыжеватые усы возмущенно топорщились. Внизу собралась небольшая толпа. 
— Да пошел ты к черту! — сердился Билли Маляр. Говорят тебе, я как раз на прошлой неделе все это прочел. Белая крыша — пожалуйста. Красная крыша — ни в коем случае. 
— Нет, ты что-то путаешь, — сказал Ткач. — Как ты считаешь, Том? 
Том пожал плечами; у него не было своего мнения на этот счет. И тут откуда ни возьмись, весь в поту, появился мэр. Полы незаправленной рубахи свободно колыхались вокруг его большого живота. 
— Слезай! — крикнул он Билли. — Я все нашел в книжке. Там сказано: маленькое красное школьное здание, а не церковное здание. 
У Билли был очень рассерженный вид. Он вообще был человек раздражительный. Все Маляры народ раздражительный. Но с тех пор, как мэр на прошлой неделе назначил Билли Маляра начальником полиции, у Билли окончательно испортился характер. 
— Но у нас же ничего такого нет. Нет этого самого маленького школьного здания, — продолжал упорствовать Билли, уже наполовину спустившись с лестницы. 
— А вот мы его сейчас и построим, — сказал мэр. — И придется поторопиться. 
Он глянул на небо. Невольно все тоже поглядели вверх. Но там пока еще ничего не было видно. 
— А где же эти ребята, где Плотники? — спросил мэр. Сид, Сэм, Марв — куда вы подевались? 
Из толпы высунулась голова Сида Плотника. Он все еще ходил на костылях, с тех пор как в прошлом месяце свалился с дерева, когда доставал яйца из птичьих гнезд. Все Плотники были не мастера лазать по деревьям. 
— Остальные ребята сидят у Эда Пиво, — сказал Сад. 
— Конечно, где же им еще быть! — прозвучал в толпе возглас Мэри Паромщицы. 
— Ладно, позови их, — сказал мэр. — Нужно построить маленькое школьное здание, да побыстрей. Скажи им, чтобы строили рядом с тюрьмой. — Он повернулся к Билли Маляру, который уже спустился на землю. — А ты, Билли, покрасишь школьное здание хорошей, яркой красной краской. И снаружи, и изнутри. Это очень важно. 
— А когда я получу свою полицейскую бляху? — спросил Билли. — Я читал, что все начальники полиции носят бляхи. 
— Сделай ее себе сам, — сказал мэр. Он вытер лицо подолом рубахи. — Ну и жарища! Что бы этому инспектору прибыть зимой... Том! Том Рыбак! У меня есть очень важное поручение для тебя. Пойдем, я тебе сейчас все растолкую. 
Мэр обнял Тома за плечи, они пересекли пустынную рыночную площадь и по единственной мощеной улице направились к дому мэра. В былые времена дорожным покрытием служила здесь хорошо слежавшаяся грязь. Но былые времена кончились две недели назад, и теперь улица была вымощена битым камнем. Ходить по ней босиком стало так неудобно, что жители деревни предпочитали лазать друг к другу через забор. Мэр, однако, ходил по улице — для него это было делом чести. 
— Послушайте, мэр, я сейчас отдыхаю... 
— Какой теперь может быть отдых? — сказал мэр. — Он ведь может появиться в любой день." 
Мэр пропустил Тома вперед, они вошли в дом, и мэр плюхнулся в большое кресло, придвинутое почти вплотную к межпланетному радио. 
— Том, — без проволочки приступил к делу мэр, — как ты насчет того, чтобы стать преступником? 
— Не знаю, — сказал Том. — А что такое преступник? 
Беспокойно поерзав в кресле и положив руку — для пущего авторитета — на радиоприемник, мэр сказал: 
— Это, понимаешь ли, вот что... — и принялся разъяснять. 
Том слушал, слушал, и чем дальше, тем меньше ему это нравилось. А во всем виновато межпланетное радио, решил он. Жаль, что оно и в самом деле не сломалось. 
Никто не верил, что оно когда-нибудь может заговорить. Один мэр сменял другого, одно поколение сменялось другим, а межпланетное радио стояло и покрывалось пылью в конторе последнее безмолвное звено, связующее их планету с МатерьюЗемлей. Двести лет назад Земля разговаривала с Новым Дилавером, и с Фордом IV, и с Альфой Центавра, и с Новой Испанией, и с прочими колониями, входившими в Содружество демократий Земли. А потом все сообщения прекратились. 
Земля была занята своими делами. Дилаверцы ждали известий, но никаких известий не поступало. А потом в деревне начался мор и унес в могилу три четверти населения. Мало-помалу деревня оправилась. Жители приспособились, зажили своим особым укладом, который постепенно стал для них привычным. Они позабыли про Землю. 
Прошло двести лет. 
И вот две недели назад древнее радио закашляло и возродилось к жизни. Час за часом оно урчало и плевалось атмосферными помехами, а вся деревня столпилась на улице возле дома мэра. 
Наконец стали различимы слова: 
— ...ты слышишь меня? Новый Дилавер! Ты меня слышишь? 
— Да, да, мы тебя слышим, — сказал мэр. 
— Колония все еще существует? 
— А то как же! — горделиво отвечал мэр. 
Голос стал строг и официален: 
— В течение некоторого времени мы не поддерживали контакта с нашими внеземными колониями. Но мы решили навести порядок. Вы, Новый Дилавер, по-прежнему являетесь колонией Земли и, следовательно, должны подчиняться ее законам. Вы подтверждаете этот статус? 
— Мы по-прежнему верны Земле, — с достоинством отвечал мэр. 
— Отлично. С ближайшей планеты к вам будет направлен инспектор-резидент, чтобы проверить, действительно ли вы придерживаетесь установленных обычаев и традиций. 
— Как вы сказали? — обеспокоено спросил мэр. 
Строгий голос взял октавой выше: 
— Вы, разумеется, отдаете себе отчет в том, что мы не потерпим проникновения к нам каких бы то ни было чуждых элементов. Надеюсь, вы меня понимаете, генерал? 
— Я не генерал. Я мэр. 
— Вы возглавляете, не так ли? 
— Да, но... 
— В таком случае вы — генерал. Разрешите мне продолжать. В нашей Галактике не может быть места какой бы то ни было человеческой культуре, хоть чем-либо отличающейся от нашей и, следовательно, нам чуждой. Можно управлять, если каждый будет делать, что ему заблагорассудится? Порядок должен быть установлен любой ценой. 
Мэр судорожно глотнул воздух и впился глазами в радио. 
— Помните, что вы управляете колонией Земли, генерал, и не должны допускать никаких отклонений от нормы, никакого радикализма. Наведите у себя в колонии порядок, генерал. Инспектор прибудет к вам в течение ближайших двух недель. Это все. 
В деревне была срочно созвана сходка: требовалось немедленно решить, как наилучшим образом выполнить наказ Земли. Сошлись на том, что нужно со всей возможной быстротой перестроить привычный уклад жизни на земной манер в соответствии с древними книгами. 
— Что-то я никак в толк не возьму, зачем вам преступник, — сказал Том. 
— На Земле преступник играет чрезвычайно важную роль в жизни общества, — объяснил мэр. — На этом все книги сходятся. Преступник не менее важен, чем, к примеру, почтальон. Или, скажем, начальник полиции. Только разница в том, что действия преступника должны быть антисоциальны. Он должен действовать во вред обществу, понимаешь, Том? А если у нас никто не будет действовать во вред обществу, как мы можем заставить кого-нибудь действовать на его пользу? Тогда все это будет ни к чему. 
Том покачал головой. 
— Все равно не понимаю, зачем это нужно. 
— Не упрямься, Том. Мы должны все устроить на земной манер. Взять хотя бы эти мощеные дороги. Во всех книгах про них написано. И про церкви, и про тюрьмы. И во всех книгах написано про преступников. 
— А я не стану этого делать, — сказал Том. 
— Встань же ты на мое место! — взмолился мэр. Появляется инспектор и встречает Билли Маляра, нашего начальника полиции. Инспектор хочет видеть тюрьму. Он спрашивает: "Ни одного заключенного?" А я отвечаю: "Конечно, ни одного. У нас здесь преступлений не бывает". "Не бывает преступлений? — говорит он. — Но во всех колониях Земли всегда совершаются преступления. Вам же это хорошо известно". "Нам это не известно, — отвечаю я. — Мы даже понятия не имели о том, что значит это слово, пока на прошлой неделе не поглядели в словарь". "Так зачем же вы построили тюрьму? — спросит он меня. — Для чего у вас существует начальник полиции?" 
Мэр умолк и перевел дыхание. 
— Ну, ты видишь? Все пойдет прахом. Инспектор сразу поймет, что мы уже не настоящие земляне. Что все это для отвода глаз. Что мы чуждый элемент! 
— Хм, — хмыкнул Том, невольно подавленный этими доводами. 
— А так, — быстро продолжал мэр, — я могу сказать: разумеется, у нас есть преступления — совсем как на Земле. У нас есть вор и убийца в одном лице — комбинированный вор-убийца. У бедного малого были дурные наклонности, и он получился какой-то неуравновешенный. Однако наш начальник полиции уже собрал улики, и в течение ближайших суток преступник будет арестован. Мы запрячем его за решетку, а потом амнистируем. 
— Что это значит — амнистируем? — спросил Том. 
— Не знаю точно. Выясню. Ну, теперь ты видишь, какая это важная птица — преступник? 
— Да, похоже, что так. Но почему именно — я? 
— Все остальные мне нужны для других целей. И кроме того, у тебя узкий разрез глаз. У всех преступников узкий разрез глаз. 
— Не такой уж у меня и узкий. Не уже, чем у Эда Ткача. 
— Том, прошу тебя, — сказал мэр. — Каждый из нас делает что может. Ты же хочешь нам помочь? 
— Хочу, конечно, — неуверенно сказал Том. 
— Вот и прекрасно. Ты будешь наш городской преступник. Вот, смотри, все будет оформлено по закону. 
Мэр протянул Тому документ. В документе было сказано: "Ордер на убийство. К всеобщему сведению. Предъявитель сего, Том Рыбак, официально уполномочивается осуществлять воровство и убийство. В соответствии с этим ему надлежит укрываться от закона в темных закоулках, околачиваться в местах, пользующихся дурной славой, и нарушать закон". 
Том перечел этот документ дважды. Потом сказал: 
— Какой закон? 
— Это я тебе сообщу, как только его издам, — сказал мэр. — Все колонии Земли имеют законы. 
— Но что я все-таки должен делать? 
— Ты должен воровать. И убивать. Это не так уж трудно. — Мэр подошел к книжному шкафу и достал с полки старинный многотомный труд, озаглавленный "Преступник и его среда. Психология убийцы. Исследование мотивов воровства". 
— Здесь ты найдешь все, что тебе необходимо знать. Воруй на здоровье, сколько влезет. Ну, а насчет убийств — один раз, пожалуй, будет достаточно. Тут перестараться тоже не след. 
Том кивнул. 
— Правильно. Может, я и разберусь, что к чему. 
Он взял книги в охапку и пошел домой. 
День был нестерпимо жаркий, и весь этот разговор о преступлениях очень утомил и расстроил Тома. Он улегся на кровать и принялся изучать древние книги. 
В дверь постучали. 
— Войдите! — крикнул Том, протирая глаза. 
Марв Плотник, самый старший и самый длинный из всех длинных, рыжеволосых братьев Плотников, появился в дверях в сопровождении старика Джеда Фермера. Они несли небольшую торбу. 
— Ты теперь городской преступник, Том? — спросил Марв. 
— Похоже, что так. 
— Тогда это для тебя. — Они положили торбу на пол и вынули оттуда маленький топорик, два ножа, гарпун, палку и дубинку. 
— Что это вы принесли? — спросил Том, спуская ноги с кровати. 
— Оружие принесли, а по-твоему, что, — раздраженно сказал Джед Фермер. — Какой же ты преступник, если у тебя нет оружия? 
Том почесал в затылке. 
— Это ты точно знаешь? 
— Тебе бы самому пора разобраться в этом деле, — все так же ворчливо сказал Фермер. — Не жди, что мы все будем делать за тебя. 
Марв Плотник подмигнул Тому. 
— Джед злится, потому что мэр назначил его почтальоном. 
— Я свой долг исполняю, — сказал Джед. — Противно только писать самому все эти письма. 
— Ну, уж не так это, думается мне, трудно, — ухмыльнулся Марв Плотник. — А как же почтальоны на Земле справляются? Им куда больше писем написать надо, сколько там людей-то! Ну, желаю удачи. Том. 
Они ушли. 
Том склонился над оружием, чтобы получше его рассмотреть. Он знал, что это за оружие: в древних книгах про него много было написано. Но в Новом Дилавере еще никто никогда не пускал в ход оружия. Единственные животные, обитавшие на планете, — маленькие безобидные пушистые зверьки, убежденные вегетарианцы, — питались одной травой. Обращать же оружие против своих земляков — такого, разумеется, никому еще не приходило в голову. 
Том взял один из ножей. Нож был холодный. Том потрогал кончик ножа. Он был острый. 
Том встал и зашагал из угла в угол, поглядывая на оружие. И каждый раз, когда он на него глядел, у него противно холодело в животе. 
Впрочем, пока особенно беспокоиться не о чем. Ведь сначала ему надо прочитать все эти книги. А тогда, быть может, он еще докопается, какой во всем этом смысл. 
Он читал несколько часов подряд. Книги были написаны очень толково. Разнообразные методы, применяемые преступниками, разбирались весьма подробно. Однако все в целом выглядело совершенно бессмысленно. Для чего нужно совершать преступления? Кому от этого польза? Что это может дать людям? 
На такие вопросы книги не давали ответа. Том перелистывал страницы, разглядывал фотографии преступников. У них был очень серьезный, сосредоточенный вид; казалось, они в полной мере сознают свое значение в обществе. Тому очень хотелось бы понять, в чем же это значение. Быть может, тоща все бы прояснилось. 
— Том? — раздался за окном голос мэра. 
— Я здесь, мэр, — отозвался Том. 
Дверь приотворилась, и мэр просунул голову в комнату. Из-за его спины выглядывали Джейн Фермерша, Мэри Паромщица и Элис Повариха. 
— Ну, так как же, Том? — спросил мэр. 
— Что — как же? 
— Когда думаешь начать? 
Том смущенно улыбнулся. 
— Да вот собираюсь, — сказал он. — Читаю книжки, разобраться хочу... 
Три почтенные дамы уставились на него, и Том умолк в замешательстве. 
— Ты попусту тратишь время, — сказала Элис Повариха. 
— Все работают, никто не сидит дома, — сказала Джейн Фермерша. 
— Неужто так трудно что-нибудь украсть? — вызывающе крикнула Мэри Паромщица. 
— Это верно, Том, — сказал мэр. — Инспектор может пожаловать к нам в любую минуту, а нам ему и предъявить будет нечего. 
— Хорошо, хорошо, — сказал Том. 
Он сунул нож и дубинку за пояс, взял торбу, чтобы было куда класть награбленное, и вышел из дому. 
Но куда направиться? Было около трех часов пополудни. Рынок — по сути дела, наиболее подходящее место для краж будет пустовать до вечера. К тому же Тому очень не хотелось воровать при свете дня. Это выглядело бы как-то непрофессионально. 
Он достал свой ордер, предписывающий ему совершать преступления, и перечитал его еще раз от начала до конца: "... надлежит укрываться от закона в темных закоулках, околачиваться в местах, пользующихся дурной славой..." 
Все ясно! Он будет околачиваться в пользующихся дурной славой местах. Там он может выработать себе какой-нибудь план и настроиться на нужный лад. Вот только выбирать-то, собственно, было не из чего. В деревне имелся ресторан "Крошка", который держали две вдовые сестры, было "Местечко отдыха" Джефа Хмеля и, наконец, была таверна, принадлежавшая Эду Пиво. 
Приходилось довольствоваться таверной. 
Таверна помещалась в домике, мало чем отличавшемся от всех прочих домов деревни. Там была одна большая комната для гостей, кухня и жилые комнаты хозяев. Жена Эда стряпала и старалась поддерживать в помещении чистоту — насколько ей это позволяли боли в пояснице. Эд за стойкой разливал напитки. Эд был бледный, с сонными глазами и необыкновенной способностью тревожиться по пустякам. 
— Здорово, Том, — сказал Эд. — Говорят, тебя назначили преступником. 
— Да, назначили, — сказал Том. — Налей-ка мне перри-колы. 
Эд Пиво нацелил Тому безалкогольного напитка из корнеплодов и беспокойно потоптался перед столиком, за которым устроился Том. 
— Как же это так, почему ты сидишь здесь, вместо того, чтобы красть? 
— Я обдумываю, — сказал Том. — В моем ордере сказано, что я должен околачиваться в пользующихся дурной славой местах. Вот я и сижу здесь. 
— Ну, хорошо ли это с твоей стороны? — грустно спросил Эд Пиво. — Разве моя таверна пользуется дурной славой, Том? 
— Хуже еды, чем у тебя, не сыщешь во всей деревне, пояснил Том. 
— Я знаю. Моя старуха не умеет стряпать. Но у нас здесь все по-доброму, по— семейному. И людям нравится заглядывать к нам. 
— Теперь все будет по-другому, Эд. Я объявляю твою таверну моей штаб-квартирой. 
Плечи Эда Пиво уныло поникли. 
— Вот и старайся доставить людям удовольствие, пробормотал он. — Они уж тебя так отблагодарят! — Он вернулся за стойку. 
Том продолжал размышлять. 
Прошел час. Ричи Фермер, младший сынишка Джеда, заглянул в дверь. 
— Ты уже стащил что-нибудь, Том? 
— Нет пока, — отвечал Том, сгорбившись над столом и все еще стараясь думать. 
Знойный день тихо угасал. Вечер начал понемногу заглядывать в маленькие, не слишком чистые окна таверны. На улице застрекотали сверчки, и первый ночной ветерок прошелестел верхушками деревьев в лесу. 
Грузный Джордж Паромщик и Макс Ткач зашли пропустить по стаканчику глявы. Они присели к столику Тома. 
— Ну, как дела? — осведомился Джордж Паромщик. 
— Плоховато, — сказал Том. — Никак что-то не получается у меня с этим воровством. 
— Ничего, ты еще освоишься, — как всегда неторопливо, серьезно и важно заметил Джордж Паромщик. — Уж кто-кто, а ты научишься. 
— Мы в тебя верим, Том, — успокоил его Ткач. 
Том поблагодарил их. Они выпили и ушли. Том продолжал размышлять, уставившись на пустой стакан. Час спустя Эд Пиво смущенно кашлянул. 
— Ты меня прости, Том, но когда же ты начнешь красть? 
— Вот сейчас и начну, — сказал Том. Он поднялся, проверил, на месте ли у него оружие, и направился к двери. 
На рыночной площади уже шел обычный вечерний меновой торг, и товар грудами лежал на лотках или на соломенных циновках, разостланных на траве. Обмен производился без денег, и обменного тарифа не существовало. За пригоршню самодельных гвоздей можно было получить ведерко молока или двух рыб или наоборот — в зависимости от того, что кому хотелось променять или в чем у кого возникла нужда. Подсчитать, что сколько стоит, — этим никто себя не утруждал. Это был единственный земной обычай, который мэру никак не удавалось ввести в деревне. 
Когда Том Рыбак появился на площади, его приветствовали все. 
— Воруешь понемногу, а Том? 
— Валяй, валяй, приятель! 
— У тебя получится! 
Ни одному жителю деревни еще не доводилось присутствовать при краже, и им очень хотелось поглядеть, как это делается. Все бросили свои товары и устремились за Томом, жадно следя за каждым его движением. 
Том обнаружил, что у него дрожат руки. Ему совсем не нравилось, что столько народу будет смотреть, как он станет красть. Надо поскорее покончить с этим, решил он. Пока у него еще хватает духу. 
Он внезапно остановился перед грудой фруктов, наваленной на лотке миссис Мельник. 
— Довольно сочные как будто, — небрежно проронил он. 
— Свеженькие, прямо из сада, — сказала миссис Мельник. Это была маленькая старушка с блестящими глазками. Тому вдруг припомнилось, как она вела нескончаемые беседы с его матерью в те далекие годы, когда его родители были еще живы. 
— Да, очень сочные с виду, — сказал он, жалея, что не остановился у какого— нибудь другого лотка. 
— Хорошие, хорошие, — сказала миссис Мельник. — Только сегодня после обеда собирала. 
— Он сейчас начнет красть? — отчетливо прозвучал чей-то шепот. 
— Ясное дело. Следи за ним! — так же шепотом раздалось в ответ. 
Том взял большой зеленый плод и принялся его рассматривать. Толпа затаила дыхание. 
— И правда, очень сочный на вид, — сказал Том и осторожно положил плод на место. 
Толпа вздохнула. 
За соседним лотком стоял Макс Ткач с женой и пятью ребятишками. Сегодня они вынесли на обмен два одеяла и рубашку. Когда Том, за которым двигалась целая толпа, подошел к ним, они застенчиво заулыбались. 
— Эта рубашка как раз тебе впору, — поспешил заверить его Ткач. Ему очень хотелось, чтобы народ разошелся и не мешал Тому работать. 
— Хм, — промычал Том, беря рубашку. 
Толпа выжидающе зашевелилась. Какая-то девчонка нервно хихикнула. Том крепко вцепился в рубашку и начал развязывать свою торбу. 
— Постой-ка! — Билли Маляр протолкался сквозь толпу. На поясе у него уже поблескивала бляха — старая монета с Земли. Выражение его лица безошибочно свидетельствовало о том, что он находится при исполнении служебных обязанностей. 
— Что ты делаешь с этой рубашкой. Том? — спросил Билли. 
— Я?.. Просто взял поглядеть. 
— Просто взял поглядеть, вот как? — Билли отвернулся, заложив руки за спину. Затем стремительно повернулся на каблуках и уставил на Тома негнущийся указательный палец. А мне думается, что ты не просто взял ее поглядеть, Том. Мне думается, что ты собирался ее украсть! 
Том ничего не ответил. Уличающая его торба была беспомощно зажата у него в руке, в другой руке он держал рубашку. 
— Мой долг как начальника полиции, — продолжал Билли, охранять этих людей. Ты, Том, подозрительный субъект. Я считаю необходимым на всякий случай запереть тебя пока что в тюрьму для дальнейшего расследования. 
Том понурил голову. Этого он не ожидал. А впрочем, ему было все равно. 
Если его упрячут в тюрьму, с этим по крайней мере будет покончено. А когда Билли его выпустит, он сможет вернуться к своей рыбной ловле. 
Внезапно сквозь толпу пробился мэр; подол рубахи развевался вокруг его объемистой талии. 
— Билли! Ты что это делаешь? 
— Исполняю свой долг, мэр. Том тут вел себя как-то подозрительно. А в книгах говорится... 
— Я знаю, что говорится в книгах, — сказал мэр. — Я сам дал тебе эту книгу. Ты не можешь арестовать Тома. Пока еще нет. 
— Так ведь у нас же в деревне нет другого преступника, сокрушенно сказал Билли. 
— А я чем виноват? — сказал мэр. 
Билли упрямо поджал губы. 
— В книге говорится, что полиция должна принимать предупредительные меры. Полагается, чтобы я мешал преступлению совершиться. 
Мэр устало всплеснул руками. 
— Билли, неужели ты не понимаешь? Нашей деревне необходимо иметь хоть какое— нибудь преступление на своем счету. И ты тоже должен нам в этом помочь. 
Билли пожал плечами. 
— Ладно, мэр. Я просто хотел исполнить свой долг. — Он отвернулся, шагнув в сторону, затем внезапно устремился к Тому. — А ты мне еще попадешься! Запомни: преступление не доводит до добра. — Он зашагал прочь. 
— Больно уж ему хочется отличиться, — объяснил мэр. — Не обращай на него внимания. Том. Давай принимайся за дело, укради что-нибудь. Надо с этим кончать. 
Том не отвечал и бочком протискивался сквозь толпу, держа курс на зеленый лес за околицей деревни. 
— Ты куда, Том? — с тревогой спросил мэр. 
— Я сегодня еще не в настроении воровать, — сказал Том. — Может, завтра вечером... 
— Нет, Том, сейчас, — настаивал мэр. — Нельзя так без конца тянуть с этим делом. Давай начинай, мы все тебе поможем. 
— Конечно, поможем, — сказал Макс Ткач. — Ты укради эту рубашку. Том. Она же тебе как раз впору. 
— А вот хороший кувшин для воды, гляди, Том! 
— Смотри, сколько у меня тут орехов! 
Том окинул взглядом лотки. Когда он потянулся за рубашкой Ткача, нож вывалился у него из-за пояса и упал на землю. В толпе сочувственно захихикали. 
Том, покрываясь испариной и чувствуя, что он выглядит разиней, водворил нож на место. Он протянул руку, схватил рубашку и засунул ее в свою торбу. В толпе раздались одобрительные возгласы. 
Том робко улыбнулся, и у него немного отлегло от сердца. 
— Кажется, я помаленьку свыкнусь с этим делом. 
— Еще как свыкнешься! 
— Мы знали, что ты справишься! 
— Укради еще что-нибудь, дружище! 
Том прошелся по рынку, прихватил кусок веревки, пригоршню орехов и плетеную шляпу из травы. 
— По-моему, хватит, — сказал он мэру. 
— На сегодня достаточно, — согласился мэр. — Только это, ты ведь сам понимаешь, в счет не идет. Это все равно, как если бы люди сами тебе все отдали. Ты пока что вроде как практиковался. 
— О-о! — разочарованно протянул Том. 
— Но теперь ты знаешь, как это делается. В следующий раз тебе будет совсем легко. 
— Может быть. 
— И смотри не забудь про убийство. 
— А это в самом деле необходимо? — спросил Том. 
— К сожалению, — сказал мэр. — Ну что поделаешь, наша колония существует уже свыше двухсот лет, а у нас еще не было ни одного убийства. Ни единого. А если верить летописям, во всех остальных колониях людей убивали почем зря! 
— Ладно, я постараюсь, — согласился Том. 
Он направился домой. Толпа проводила его одобрительными возгласами. 
Дома Том зажег фитильную лампу и приготовил ужин. Поев, он долго сидел в глубоком кресле. Он был недоволен собой. Нескладно у него получилось с этой кражей. Целый день он только и делал, что тревожился и колебался. Людям пришлось чуть ли не насильно совать ему в руки свои вещи, чтобы он в конце концов отважился их украсть. 
Какой же он после этого вор?! 
А что он может сказать в свое оправдание? Если он никогда еще этим не занимался и никак не может взять в толк, зачем это нужно, — это еще не причина, чтобы делать порученное тебе дело тяп-ляп. 
Том направился к двери. Была дивная, ясная ночь. Около дюжины ближайших звезд— гигантов ослепительно сверкали в небе. Рыночная площадь снова опустела, и в домах затеплились огоньки. 
Теперь самое время красть! 
При мысли об этом по спине у него пробежала дрожь. Он испытывал горделивое чувство. Вот как зреют преступные замыслы! Так должно совершаться и воровство — украдкой, под покровом глубокой ночи. 
Том быстро проверил свое оружие, высыпал награбленное из торбы и вышел во двор. 
На улице последние фитильные фонари были уже погашены. Том бесшумно пробирался через деревню. Он подошел к дому Роджера Паромщика. Большой Роджер оставил свою лопату снаружи, прислонив ее к стене дома. Том взял лопату. Он миновал еще несколько домов. Кувшин для воды, принадлежавший миссис Ткач, стоял на своем обычном месте, перед дверью. Том взял кувшин. На обратном пути ему попалась маленькая деревянная лошадка, забытая кем-то из детей на улице. Лошадка последовала за кувшином и лопатой. 
Благополучно доставив награбленное домой, Том был приятно взволнован. Он решил совершить еще один набег. 
На этот раз он возвратился с бронзовой дощечкой, снятой с дома мэра, с самой лучшей пилой Марва Плотника и серпом, принадлежавшим Джеду Фермеру. 
— Недурно, — сказал себе Том. — Еще один улов, и можно считать, что ночь не пропала даром. 
На этот раз под навесом у Рона Каменщика он нашел молоток и стамеску, а возле дома Элис Поварихи подобрал плетеную камышовую корзину. Он уже собирался прихватить еще и грабли Джефа Хмеля, когда услышал какой-то легкий шум. Он прижался к стене. 
Билли Маляр тихонько крался по улице; его металлическая бляха поблескивала в свете звезд. В одной руке у него была зажата короткая тяжелая дубинка, а в другой — пара самодельных наручников. В ночном полумраке лицо его выглядело зловеще. На нем была написана решимость любой ценой искоренить преступление, что бы это слово ни означало. 
Том затаил дыхание, когда Билли Маляр прокрался в десяти шагах от него. Том тихонечко попятился назад. Награбленная добыча звякнула в торбе. 
— Кто здесь? — зарычал Билли. Не получив ответа, он начал медленно оборачиваться, впиваясь взглядом в темноту. Том снова распластался у стены. Он был уверен, что Билли его не заметит. У Билли было слабое зрение, потому что ему приходилось все время смешивать краски и пыль попадала ему в глаза. 
— Это ты, Том? — самым дружелюбным тоном спросил Билли. 
Том хотел уже было ответить, но тут он заметил, что дубинка Билли занесена у него над головой. Он замер. — Я еще до тебя доберусь! — рявкнул Билли. 
— Слушай! Доберись до него утром! — крикнул Джеф Хмель, высовываясь из окна своей спальни. — Тут кое-кому из нас хотелось бы поспать. 
Билли двинулся дальше. Когда он скрылся из глаз, Том поспешил домой и выгрузил добычу на пол, рядом с остальными трофеями. Вид награбленного добра пробудил в нем сознание исполненного долга. 
Подкрепившись стаканом холодной глявы, Том улегся в постель и мгновенно погрузился в глубокий мирный сон, не отягощенный никакими сновидениями. 
На следующие утро Том пошел поглядеть, как продвигается строительство маленького красного школьного здания. Братья Плотники трудились над ним вовсю, кое-кто из крестьян помогал им. 
— Как работка? — весело окликнул их Том. 
— Отлично, — сказал Марв Плотник. — И спорилась бы еще лучше, будь у меня моя пила. 
— Твоя пила? — недоумевающе повторил Том. 
И тут же вспомнил — ведь это он украл ее ночью. Он как-то не воспринимал ее тогда как вещь, которая кому-то принадлежит. Пила, как и все остальное, была просто предметом, который надлежало украсть. Том ни разу не подумал о том, что этими предметами пользуются, что они могут быть кому-то нужны. 
Марв Плотник спросил: 
— Как ты считаешь, могу я взять обратно свою пилу на время? Часика на два? 
— Я что-то не знаю, — сказал Том, нахмурившись. — Она ведь юридически украдена, ты сам понимаешь. 
— Конечно, я понимаю. Да мне бы только одолжить ее на время... 
— Но тебе придется отдать ее обратно. 
— А то как же! Ясное дело, я ее верну, — возмущенно сказал Марв. — Стану я держать у себя то, что юридически украдено. 
— Она у меня дома, вместе со всем награбленным. 
Марв поблагодарил его и побежал за пилой. 
Том не спеша пошел прогуляться по деревне. Он подошел к дому мэра. Мэр стоял во дворе и глядел на небо. 
— Стащил мою медную дощечку, Том? — спросил он. 
— Конечно, стащил, — вызывающе ответил Том. 
— О! Я просто поинтересовался. — Мэр показал на небо: — Вон видишь? 
Том поглядел на небо. 
— Где? 
— Видишь черную точку рядом с маленьким солнцем? 
— Вижу. Ну и что? 
— Головой ручаюсь, что это летит к нам инспектор. Как у тебя дела? 
— Хорошо, — несколько неуверенно сказал Том. 
— Уже разработал план убийства? 
— Тут у меня неувязка получается, — признался Том. Правду сказать, не двигается у меня это дело. 
— Зайдем-ка в дом. Мне надо поговорить с тобой, Том. 
В прохладной, затемненной ставнями гостиной мэр налил два стакана глявы и пододвинул Тому стул. 
— Наше время истекает, — мрачно сказал мэр. — Инспектор может теперь прибыть в любую минуту. А у меня хлопот полон рот. — Он показал на межпланетное радио. — Оно опять говорило. Что-то насчет того, что колонии должны быть готовы провести мобилизацию — шут его знает, что это еще такое. Как будто у меня без того мало забот. 
Он сурово поглядел на Тома. 
— А вы точно знаете, что без убийства нам никак нельзя обойтись? 
— Ты сам знаешь, что нельзя, — сказал мэр, — убийство единственное, в чем мы проявляем отсталость. 
Вошел Билли Маляр, в новой форменной синей рубахе с блестящими металлическими пуговицами, и плюхнулся на стул. 
— Убил уже кого-нибудь. Том? 
Мэр сказал: 
— Он хочет знать, так ли это необходимо. 
— Разумеется, необходимо, — сказал начальник полиции. Прочти любую книгу. 
— Кого ты думаешь убить, Том? — спросил мэр. 
Том беспокойно заерзал на стуле. Нервно хрустнул пальцами. 
— Ну? 
— Ладно, я убью Джефа Хмеля, — выпалил Том. 
Билли Маляр быстро нагнулся вперед. 
— Почему? — спросил он. 
— Почему? А почему бы и нет? 
— Какие у тебя мотивы? 
— Я так считал, что вам просто нужно, чтобы было убийство, — возразил Том. — Никто ничего не говорил о мотивах. 
— Липовое убийство нам не годится, — пояснил начальник полиции. — Убийство должно быть совершено по всем правилам. А это значит, что у тебя должен быть основательный мотив. 
Том задумался. 
— Ну, я, например, не очень-то близко знаю Джефа. Достаточный это мотив? 
Мэр покачал головой: 
— Нет, Том, это не годится. Лучше выбери кого-нибудь другого. 
— Давайте подумаем, — сказал Том. — А если Джорджа Паромщика? 
— А какие мотивы? — немедленно спросил Билли. 
— Ну... хм... Мне, признаться, очень не нравится его походка. Давно уже не нравится. И шумный он какой-то бывает... иногда. Мэр одобрительно кивнул. 
— Это, пожалуй, подходит. Что ты скажешь, Билли? 
— Как, по-вашему, могу я раскрыть преступление, совершенное по таким мотивам? — сердито спросил Билли. Нет, это еще годилось бы, если бы ты убил его в состоянии умоисступления. Но ты должен убить по всем правилам, Том. И должен отвечать характеристике: хладнокровный, безжалостный, коварный убийца. Ты не можешь убить кого-то только потому, что тебе не нравится его походка. Это звучит глупо. 
— Пожалуй, мне надо еще раз хорошенько все обдумать, сказал Том, вставая. 
— Только думай не слишком долго, — сказал мэр. — Чем скорее с этим будет покончено, тем лучше. 
Том кивнул и направился к двери. 
— Да, Том! — крикнул Билли. — Не забудь оставить улики. Это очень важно. 
— Ладно, — сказал Том и вышел. 
Почти все жители деревни стояли на улице, глядя в небо. Черная точка уже почти совсем закрыла собой маленькое солнце. 
Том направился в пользующийся дурной славой притон, чтобы все продумать до конца. Эд Пиво, по-видимому, пересмотрел свое отношение к преступным элементам. Он переоборудовал таверну. Появилась большая вывеска, гласившая: ЛОГОВО ПРЕСТУПНИКА. Окна были задрапированы новыми, добросовестно перепачканными грязью занавесками, затруднявшими доступ дневному свету и делавшими таверну поистине мрачным притоном. На одной стене висело наспех вырезанное из дерева всевозможное оружие. На другой стене большая кроваво-красная клякса производила весьма зловещее впечатление, хотя Том и видел, что это всего-навсего краска, которую Билли Маляр приготавливает из ягод руты. 
— Входи, входи, Том, — сказал Эд Пиво и повел гостя в самый темный угол. Том заметил, что в эти часы в таверне никогда не бывало столько народу. Людям, как видно, пришлось по душе, что они попали в настоящее логово преступника. 
Потягивая перри-колу, Том принялся размышлять. 
Он должен совершить убийство. 
Он достал свой ордер и прочел его еще раз от начала до конца. Скверная штука, никогда бы он по доброй воле за такое не взялся, но закон обязывает его выполнить свой долг. 
Том выпил перри-колу и постарался сосредоточиться на убийстве. Он сказал себе, что должен кого-нибудь убить. Должен лишить кого-нибудь жизни. Должен отправить кого-нибудь на тот свет. 
Но, что бы он себе ни говорил, это не выражало существа дела. Это были слова, и все. Чтобы привести в порядок свои мысли, Том решил взять для примера здоровенного рыжеволосого Марва Плотника. Сегодня Марв, получив напрокат свою пилу, строит школьное здание. Если Том убьет Марва... Ну, тогда Марв не будет больше строить. 
Нет, ему все никак не удавалось осознать это до конца. 
Ну, ладно. Вот, значит, Марв Плотник — самый здоровенный и, по мнению многих, самый славный из всех ребят Плотников. Вот он стругает доску, прищурившись, крепко ухватив рубанок веснушчатой рукой. 
А теперь... 
Марв Плотник, опрокинутый навзничь, лежит на земле; остекленелые глаза его полуоткрыты, он не дышит, сердце у него не бьется. Никогда уже больше не будет он сжимать кусок дерева в своих больших веснушчатых руках... 
На какой-то миг Том вдруг всем своим нутром ощутил, что такое убийство. Видение исчезло, но воспоминание о нем осталось — оно было настолько ярко, что Том почувствовал легкую дурноту. 
Он мог жить, совершив кражу. Но убийство, даже с самыми благими намерениями, в интересах деревни... 
Что скажут люди, когда они увидят то, что ему сейчас померещилось? Как тогда ему жить среди них? Как примириться с самим собой? 
И тем не менее он должен убить. Каждый житель деревни вносит свою лепту, а это дело выпало на его долю. 
Но кого же ему убить? 
Переполох начался несколько позже, когда межпланетное радио сердито загремело на разные голоса. 
— Это и есть колония? Где ваша столица? 
— Вот она, — сказал мэр. 
— Где ваш аэродром? 
— У нас там, кажется, теперь сделали выгон, — сказал мэр. — Я могу проверить по книгам, где тут прежде был аэродром. Ни один воздушный корабль не опускался здесь уже... 
— В таком случае главный корабль будет оставаться в воздухе. Соберите ваших представителей. Я приземляюсь. 
Вся деревня собралась вокруг открытого поля, которое инспектор избрал для посадки. Том засунул за пояс свое оружие, укрылся за деревом и стал наблюдать. 
Маленький воздушный кораблик отделился от большого и быстро устремился вниз. Он камнем падал на поле, и деревня затаила дыхание, ожидая, что он сейчас разобьется. Но в последнее мгновение кораблик выпустил огненные струи, которые выжгли всю траву, и плавно опустился на грунт. 
Мэр, работая локтями, протискался вперед; за ним спешил Билли Маляр. Дверца корабля отворилась, и появилось четверо мужчин. Они держали в руках блестящие металлические предметы, и Том понял, что это оружие. Следом за ними из корабля вышел дородный краснолицый мужчина, одетый в черное, с четырьмя блестящими медалями на груди. Его сопровождал маленький человечек с морщинистым лицом, тоже в черном. За ними последовало еще четверо облаченных в одинаковую форму людей. 
— Добро пожаловать в Новый Дилавер, — сказал мэр. 
— Благодарю вас, генерал, — сказал дородный мужчина, энергично тряхнув руку мэра. — Я инспектор Дилумейн. А это — мистер Грент, мой политический советник. 
Грент кивнул мэру, делая вид, что не замечает его протянутой руки. С выражением снисходительного отвращения он окинул взглядом собравшихся дилаверцев. 
— Мы бы хотели осмотреть деревню, — сказал инспектор, покосившись на Грента. Грент кивнул. Одетая в мундиры стража замкнула их в полукольцо. 
Том, крадучись, как заправский злодей, и держась на безопасном расстоянии, последовал за ними. Когда они добрались до деревни, он спрятался за домом и продолжал свои наблюдения. 
Мэр с законной гордостью показывал тюрьму, почту, церковь и маленькое красное школьное здание. Инспектор, казалось, был несколько озадачен. Мистер Грент противно улыбался и скреб подбородок. 
— Так я и думал, — сказал он инспектору. — Пустая трата времени, горючего и ненужная амортизация линейного крейсера. Здесь нет абсолютно ничего ценного. 
— Я не вполне в этом уверен, — сказал инспектор. Он повернулся к мэру: — Но для чего вы все это построили, генерал? 
— Как? Для того, чтобы быть настоящими землянами, отвечал мэр. — Вы видите, мы делаем все, что в наших силах. Мистер Грент прошептал что-то на ухо инспектору. 
— Скажите, — обратился инспектор к мэру, — сколько у вас тут молодых мужчин в вашей деревне? 
— Прошу прощения?.. — растерянно переспросил мэр. 
— Сколько у вас имеется молодых мужчин в возрасте от пятнадцати до шестидесяти лет, — пояснил мистер Грент. 
— Нам нужны люди для космической пехоты, — сказал инспектор. — Крепкие, здоровые, боеспособные мужчины. Мы убеждены, что не услышим от вас отказа. 
— Разумеется, нет, — сказал мэр. — Конечно, нет. Я уверен, что все наши молодые люди будут рады... Они, правда, не особо большие специалисты по этой части, но зато очень смышленые ребята. Научатся быстро, я полагаю. 
— Вот видите? — сказал инспектор, обращаясь к мистеру Гренту. — Шестьдесят, семьдесят, а быть может, и сотня рекрутов. Не такая уж потеря времени, оказывается. 
Но мистер Грент по-прежнему был настроен скептически. Инспектор вместе со своим советником направился в дом мэра, чтобы немного подкрепиться. Их сопровождали четверо солдат. Остальные четверо прошлись по деревне, не пренебрегая ничем, что попадало под руку. 
Том укрылся в ближайшем лесочке, чтобы все основательно обдумать. В сумерках миссис Эд Пиво, пугливо озираясь по сторонам, вышла за околицу. Миссис Эд Пиво была тощая, начинающая седеть блондинка средних лет. Невзирая на свое подагрическое колено, она двигалась очень проворно. В руках у нее была корзина, покрытая красной клетчатой салфеткой. 
— Я принесла тебе обед, — сказала она, как только увидела Тома. 
— Вот как?.. Спасибо, — сказал Том, опешив от удивления. — Ты совсем не обязана это делать. 
— Как это не обязана? Ведь это наша таверна — место, пользующееся дурной славой, где тебе надлежит укрываться от закона? Разве не так? Значит, мы за тебя отвечаем и должны о тебе заботиться. Мэр велел тебе кое-что передать. 
Том с набитым ртом поглядел на миссис Эд Пиво. 
— Что еще? 
— Он сказал, чтобы ты поторопился с убийством. Он пока что водит за нос инспектора и этого противного карлика Грента. Но рано или поздно они с него спросят. Он в этом уверен. 
Том кивнул. 
— Когда ты это сделаешь, Том? — Миссис Пиво поглядела на него, склонив голову набок. 
— Я не должен тебе говорить, — сказал Том. 
— Как так не должен! Я же твоя преступная сообщница! Миссис Пиво придвинулась ближе. 
— Да, это верно, — задумчиво согласился Том. — Ладно, я собираюсь сделать это сегодня, когда стемнеет. Передай Билли Маляру, что я оставлю все отпечатки пальцев, какие только у меня получатся, и разные прочие улики. 
— Ладно, Том, — сказала миссис Пиво. — Бог в помощь. 
Том дожидался наступления темноты, а пока что наблюдал за происходящим в деревне. Он видел, что почти все солдаты напились пьяными. Они разгуливали по деревне с таким видом, словно кроме них никого больше не существовало на свете. Один из солдат выстрелил в воздух и напугал всех маленьких, пушистых, питающихся травой зверьков на много миль в окружности. 
Инспектор и мистер Грент все еще оставались в доме мэра. Наступила ночь. Том пробрался в деревню и притаился в узком переулочке между двумя домами. Он вытащил из-за пояса нож и стал ждать. 
Кто-то шел по дороге. Человек приближался. Фигура его неясно маячила во мраке. 
— А, это ты, Том! — сказал мэр. Он поглядел на нож. Что ты тут делаешь? 
— Вы сказали, что нужно кого-нибудь убить, вот я и... 
— Я не говорил, что меня, — сказал мэр, пятясь назад. Меня нельзя. 
— Почему нельзя? — спросил Том. 
— Ну, во-первых, кто-то должен принимать инспектора. Он ждет меня. Нужно показать ему... 
— Это может сделать и Билли Маляр, — сказал Том. Он ухватил мэра за ворот рубахи и занес над ним нож, нацелив острие в горло. — Лично я, конечно, ничего против вас не имею, — добавил он. 
— Постой! — закричал мэр. — Если ты ничего не имеешь лично, значит, у тебя нет мотива! 
Том опустил нож, но продолжал держать мэра за ворот. 
— Что ж, я могу придумать какой-нибудь мотив. Я, например, был очень зол, когда вы назначили меня преступником. 
— Так ведь это мэр тебя назначил, верно? 
— Ну да, а то кто же... 
Мэр потащил Тома из темного закоулка на залитую светом звезд улицу. 
— Гляди! 
Том разинул рот. На мэре были длинные штаны с острой, как лезвие ножа, складкой и мундир, сверкающий медалями. На плечах — два ряда звезд, по десять штук в каждом. Его головной убор, густо расшитый золотым галуном, изображал летящую комету. 
— Ты видишь. Том? Я теперь уже не мэр. Я — Генерал! 
— Какая разница? Человек-то вы тот же самый. 
— Только не с формальной точки зрения. Ты, к сожалению, пропустил церемонию, которая состоялась после обеда. Инспектор заявил, что раз я теперь официально произведен в генералы, мне следует носить генеральский мундир. Церемония протекала в теплой, дружеской обстановке. Все прилетевшие с Земли улыбались и подмигивали мне и друг другу. 
Том снова взмахнул ножом с таким видом, словно собирался выпотрошить рыбу. 
— Поздравляю, — с неподдельной сердечностью сказал он, но ведь вы были мэром, когда назначили меня преступником, значит, мой мотив остается в силе. 
— Так ты уже убиваешь не мэра. Ты убиваешь генерала! А это уже не убийство. 
— Не убийство? — удивился Том. 
— Видишь ли, убийство Генерала — это уже мятеж! 
— О! — Том опустил нож. — Прошу прощения. 
— Ничего, все в порядке, — сказал мэр. — Вполне простительная ошибка. Просто я прочел об этом в книгах, а ты — нет. Тебе это ни к чему. — Он глубоко, с облегчением вздохнул. — Ну, мне, пожалуй, надо идти. Инспектор просил составить ему список новобранцев. 
Том крикнул ему вдогонку: 
— Вы уверены, что я непременно должен кого-нибудь убить? 
— Уверен! — ответил мэр, поспешно удаляясь. — Но только не меня! 
Том снова сунул нож за пояс. 
Не меня, не меня! Каждый так скажет. Убить самого себя он не мог. Это же самоубийство и, значит, будет не в счет. 
Тома пробрала дрожь. Он старался забыть о том, как убийство на мгновение предстало перед ним во всей своей реальности. Дело должно быть сделано. 
Приближался еще кто-то! 
Человек подходил все ближе. Том пригнулся, мускулы его напряглись, он приготовился к прыжку. 
Появилась миссис Мельник. Она возвращалась домой с рынка и несла сумку с овощами. 
Том сказал себе, что это не имеет значения — миссис Мельник или кто-нибудь другой. Но он никак не мог отогнать от себя воспоминания о ее беседах с его покойной матерью. Получилось, что у него нет никаких мотивов убивать миссис Мельник. 
Она прошла мимо, не заметив его. 
Он ждал еще минут тридцать. В темном проулочке между домами опять появился кто— то. Том узнал Макса Ткача. 
Макс всегда нравился Тому. Но это еще не означало, что у Тома не может быть мотива убить Макса. Однако ему решительно ничего не приходило на ум кроме того, что у Макса есть жена и пятеро ребятишек, которые очень его любят и очень будут по нему горевать. Он отступил поглубже в тень и позволил Максу благополучно пройти мимо. 
Появились трое братьев Плотников. С ними у Тома было связано слишком мучительное воспоминание. Он дал им пройти мимо. Следом за ними шел Роджер Паромщик. 
У Тома не было никакой причины убивать Роджера, но и дружить они особенно никогда не дружили. К тому же у Роджера не было детей, а его жена не сказать чтоб слишком была к нему привязана. Может, всего этого уже будет достаточно для Билли Маляра, чтобы вскрыть мотивы убийства? 
Том понимал, что этого недостаточно... И что со всеми остальными жителями деревни у него получится то же самое. Он вырос среди этих людей, делил с ними пищу и труд, горести и радости. Какие, в сущности, могут у него быть мотивы, чтобы убивать кого-нибудь из них? 
А убить он должен. Этого требует выданный ему ордер. Нельзя же обмануть доверие односельчан. 
"Постой-ка! — внезапно в сильном волнении подумал он. Можно ведь убить инспектора!" 
Мотивы? Да это будет даже более чудовищное злодеяние, чем убить мэра... Конечно, мэр теперь еще и генерал, но ведь это уже был бы всего-навсего мятеж. Да если бы даже мэр по-прежнему оставался только мэром, инспектор куда более солидная жертва. Том совершит это убийство ради славы, ради подвига, ради величия! Это убийство покажет Земле, насколько верна земным традициям ее колония. И на Земле будут говорить: "На Новом Дилавере преступность приняла такие размеры, что появляться там небезопасно. Какой-то преступник просто-напросто взял да и убил нашего инспектора в первый же день его прибытия туда! Во всей Вселенной едва ли сыщется еще один столь страшный убийца"! Это, несомненно, будет самое эффектное убийство, какое он только может совершить, думал Том. 
Убийство, которое под стать лишь настоящему знатоку своего дела. 
Впервые ощутив прилив гордости, Том поспешил к дому мэра. До него долетели обрывки разговора, который шел внутри. 
— ... весьма пассивный народ, — говорил мистер Грент. Я бы даже сказал, робкий. 
— Довольно-таки унылое качество, — заметил инспектор. Особенно в солдатах. 
— А чего вы ожидали от этих отсталых земледельцев? Хорошо еще, что мы завербовали здесь немного солдат. Мистер Грент оглушительно зевнул. — Стража, смирно! Мы возвращаемся на корабль. 
Стража! Том совершенно про нее забыл. Он с сомнением поглядел на свой нож. Если он бросится на инспектора, стража, несомненно, успеет его схватить, прежде чем он совершит убийство. Их, верно, специально этому обучают. 
Вот если бы у него было такое оружие, как у них... 
Из дома донесся звук шагов. Том поспешно пошел дальше по улице. 
Возле рынка он увидел пьяного солдата, который сидел на крылечке и что-то напевал себе под нос. У ног его валялись две пустые бутылки, оружие небрежно висело на плече. 
Том подкрался ближе, вытащил свою дубинку, замахнулся... 
Его тень, по-видимому, привлекла внимание солдата. Он вскочил, пригнулся и успел увернуться от удара дубинки. Он ударил Тома прикладом под ребра, вскинул винтовку к плечу и прицелился. Том зажмурился и прыгнул, лягнув его обеими ногами. Удар пришелся солдату в колено и опрокинул его навзничь. Прежде чем он успел подняться, Том огрел его дубинкой. 
Том пощупал у солдата пульс (не было смысла убивать кого попало) и нашел его вполне удовлетворительным. Он взял винтовку, проверил, где что надо нажимать, и пошел разыскивать инспектора. 
Он нагнал его на полпути к посадочной площадке. Инспектор и Грент шли впереди, позади них ковыляли солдаты. 
Том шел, прячась за кустами. Он бесшумно догонял процессию, пока не поравнялся с Грентом и с инспектором. Тем прицелился, но пален его застыл на спусковом крючке... 
Ему не хотелось убивать еще и Грента. Ведь предполагалось, что он должен совершить только одно убийство. 
Том припустил вперед, опередил инспектора и, выйдя на дорогу, преградил ему путь. Его оружие было направлено прямо на инспектора. 
— Что это такое? — спросил инспектор. 
— Стойте смирно, — сказал ему Том. — Все остальные бросьте оружие и отойдите с дороги. 
Солдаты повиновались, как сомнамбулы. Один за другим они побросали оружие и отступили к кустам обочины. Грент остался на месте. 
— Что это ты задумал, малый? — спросил он. 
— Я городской преступник, — горделиво отвечал Том. — Я хочу убить инспектора. Пожалуйста, отойдите в сторону. 
— Преступник? Так вот о чем лопотал ваш мэр! 
— Я знаю, что у нас уже двести лет не было ни одного убийства, — пояснил Том, — но сейчас я это исправлю. Прочь с дороги! 
Грент прыгнул в сторону от наведенного на него дула. Инспектор остался один. Он стоял, легонько пошатываясь. 
Том прицелился, стараясь думать о том, какой эффект произведет это убийство, и о его общественном значении. Но он видел инспектора простертым на земле, с остановившимся взглядом широко открытых глаз, с переставшим биться сердцем. 
Он старался заставить свой палец нажать на спусковой крючок. Мозг мог сколько угодно убеждать его в том, как общественно необходимо преступление, — рука знала лучше. 
— Я не могу! — выкрикнул Том. 
Он бросил оружие и прыгнул в кусты. 
Инспектор хотел отрядить людей на розыски Тома и повесить его на месте. Но мистер Грент был с ним не согласен. Новый Дилавер — лесная планета. Десять тысяч людей не найдут беглеца в этих дремучих лесах, если он не захочет попасться им в руки. 
На шум прибежал мэр и еще кое-кто из жителей деревни. Солдаты образовали каре вокруг инспектора и мистера Грента. Они стояли, держа оружие наизготовку. Лица их были угрюмы и суровы. 
Мэр все разъяснил. О прискорбной отсталости деревни по части преступлений. О поручении, данном Тому Рыбаку. О том, как он всех их осрамил, не сумев выполнить свой долг. 
— Почему вы дали это поручение именно ему? — спросил мистер Грент. 
— Видите ли, — сказал мэр. — Я подумал, что если уж кто-нибудь из нас способен убить, так только Том. Он, понимаете ли, рыбак. Это довольно-таки кровавое занятие. 
— Значит, все остальные у вас также не способны убивать? 
— Никому из нас никогда бы не зайти так далеко, как зашел Том, — с грустью признался мэр. 
Инспектор и мистер Грент переглянулись, потом поглядели на солдат. Солдаты с почтительным изумлением взирали на жителей деревни и начали негромко переговариваться друг с другом. 
— Смирно! — зарычал инспектор. Он обернулся к Гренту и сказал, понизив голос: — Надо, пока не поздно, поскорее убираться отсюда. Люди, не умеющие убивать... 
— Опасная зараза... — весь дрожа, пробормотал мистер Грент. — Один такой человек, если он не в состоянии выстрелить из винтовки, может в ответственный момент поставить под удар весь корабль... Быть может, даже целую эскадрилью... Нет, так рисковать нельзя. 
Они приказали солдатам вернуться на корабль. Солдаты шагали ленивее, чем обычно, и то и дело оборачивались, чтобы поглядеть на деревню. Они продолжали перешептываться, невзирая на то, что инспектор рычал и сыпал приказами. 
Маленький воздушный корабль взмыл вверх, исторгнув из себя целый шквал струй. Через несколько минут его поглотил большой корабль. А затем и большой корабль скрылся из виду. 
Огромное водянисто-красное солнце уже касалось края горизонта. 
— Ты можешь теперь выйти, Том! — крикнул мэр. Том вылез из кустов, где он прятался, следя за происходящим. 
— Напортачил я с этим поручением, — жалобно сказал Том. 
— Не сокрушайся, — утешил его Билли Маляр. — Это же невыполнимое дело. 
— Похоже, что ты прав, — сказал мэр, когда они шагали по дороге, возвращаясь в деревню. — Я просто подумал — чем черт не шутит, а вдруг ты как-нибудь справишься. Но ты не огорчайся. Никто у нас в деревне не натворил бы половины того, что ты. 
— Теперь мне, верно, это больше не понадобится, — сказал Том, протягивая свой ордер мэру. 
— Да, пожалуй, — сказал мэр. Все сочувственно смотрели на него, когда он рвал ордер на мелкие куски. — Ну что ж, сделали, что могли. Просто не вышло. 
— У меня ведь была возможность, — смущенно пробормотал Том, — а я вас всех подвел. 
Билли Маляр ласково положил руку ему на плечо. 
— Ты не виноват. Том. И никто из нас не виноват. Вот что получается, когда к людям двести лет не проникает цивилизация. Поглядите, сколько времени понадобилось Земле, чтобы стать цивилизованной. Тысячи лет. А мы хотели достигнуть этого за две недели. 
— Ну что ж, придется нам снова вернуться в нецивилизованное состояние, — сказал мэр, делая неуклюжую попытку пошутить. 
Том зевнул, потянулся и зашагал домой, чтобы хорошенько отоспаться — наверстать упущенное. На пороге дома он взглянул на небо. 
Густые, тяжелые облака собирались над головой. Близились осенние дожди. Скоро можно будет снова рыбачить. 
Почему он не представил себе инспектора в виде рыбы? Теперь думать об этом было уже поздно. 
Он плохо спал в эту ночь. 

Вымогатель

Детрингера выслали с родной планеты Ферланг за "преступные действия чрезвычайной непристойности". Он нахально циркнул сквозь зубы во время Резвой Созерцательности и передернул задним голенопятом, когда Великий Региональный Вездесущий удостоил его плевка. 
Подобная наглость обычно наказуема всего лишь парой десятков лет "безоговорочного остракизма". Но Детрингер усугубил вину, совершив "преднамеренное ослушание" на Встрече Поминовения, где во всеуслышание и с подробностями предавался воспоминаниям о своих грязных любовных похождениях. 
Его последний антиобщественный поступок не имел себе равных в новейшей истории ферланга: Детрингер проявил "неприкрытое злобное насилие" по отношению к некоему Уканистеру, обнаружив "явную публичную агрессивность", которой планета не знала со времен первобытной Эпохи Смертельных Игр. 
Этой отвратительной выходкой, следствием которой для Уканистера явились не только телесные повреждения, но и тяжкий моральный удар, Детрингер и заработал себе высшую меру наказания — "бессрочное изгнание". 
Ферланг — четвертая от солнца планета в системе на краю галактики. Детрингера вывезли в межгалактическую пучину и бросили в крошечном недоснаряженном спортивном кораблике на произвол судьбы. Вместе с ним в ссылку добровольно отправился и его преданный механический слуга Ичор. Жены Детрингера — задорная шаловливая Марук, высокая задумчивая Гвенкифер и неугомонная лопоухая УУ — официально расторгли брак с ним Торжественным Актом Вечного Презрения. Восемь его детей прошли через Обряд Отречения, хотя поговаривают, что Дерани — младшая — потом прошептала: "Что б ты там ни натворил, папка, я все равно тебя люблю". 
Детрингеру, разумеется, не дано было этим утешиться. Очень скоро запасы энергии на утлом суденышке, брошенном в безбрежный океан пространства, истощились, и Детрингер, когда пришлось перейти на строгий рацион, изведал голод, холод, жажду и пульсирующую головную боль-кислородного голодания. Со всех сторон его окружала убийственная пустота необъятного космоса, нарушаемая лишь безжалостным блеском звезд. Не видя смысла расходовать скудные запасы горючего в межгалактических пучинах, которые способны до дна исчерпать резервуары самых гигантских звездолетов, он выключил двигатели. Следовало беречь топливо для межпланетного маневрирования, если столь маловероятная возможность представится. 
Время сковало его густым черным желе. Существо слабое, лишившись привычного окружения, наверняка предалось бы отчаянию и потеряло рассудок. Но не в натуре Детрингера было падать духом. Осужденный занимался гимнастикой, погружался в высокоскоростную медитацию, каждый "вечер" устраивал концерты преданному Ичору, который отнюдь не отличался музыкальным слухом, и сотнями других способов, изложенных в "Пособии по выживанию в одиночку", избегал губительных мыслей о неизбежной смерти. 
Так шло время, пока в окружающем пространстве все резко не изменилось. Космический штиль уступил место игре электрических разрядов, что грозило новыми бедствиями. Мощный шторм налетел на кораблик и швырнул его в самую бездну. Суденышко спасла собственная беспомощность. Покорно гонимый штормовым фронтом, кораблик уцелел. 
Едва ли стоит описывать испытания, выпавшие на долю его пассажиров; Главное — они выжили. Через некоторое время после того, как титанические волны успокоились, Детрингер очнулся и открыл затуманенные глаза. Потом он поглядел в иллюминаторы и снял показания навигационных приборов. 
— Ну вот, межгалактические пучины и позади — сообщил он Ичору. — Нас вынесло к границе планетной системы. 
Ичор приподнялся на алюминиевом локте и произнес: 
— Тип солнца? 
— Типа О, — ответил Детрингер. 
— Слава Создателю! — вознес хвалу Ичор и рухнул, истощив заряд своих батарей. 
Последнее дуновение космического ветерка затихло еще прежде, чем суденышко пересекло орбиту внешней планеты девятнадцатой от молодого жизнедарящего светила. Несмотря на возражения Ичора, считавшего, что энергию надо беречь на крайний случай, Детрингер зарядил робота от корабельных аккумуляторов. 
Собственно, крайний случай был налицо. Приборы показывали, что только на пятой от солнца планете Детрингер мог обойтись без специальных средств жизнеобеспечения. Но оставшегося топлива до далекой цели явно не хватало, а в космосе снова царил штиль. 
Можно было сидеть тихо в надежде на случай — вдруг их подхватит какое-нибудь течение или даже шторм. Но срок, отпущенный пассажирам корабельными запасами, был так невелик, что не приходилось рассчитывать ни на то, ни на другое. К тому же течения и штормы, если и возникают, далеко не всегда оказываются попутными. 
Детрингер выбрал более активный и, возможно, более опасный путь. Рассчитав оптимальные курс и скорость, он решил двигаться вперед до тех пор, пока позволят запасы горючего. 
Ценой неимоверных усилий и благодаря виртуозному пилотированию Детрингер, до капли рассчитав расход топлива, изловчился приблизиться к заветной цели на двести миллионов миль. Потом пришлось отключить двигатели. Горючего осталось в обрез, только для приземления. 
Суденышко дрейфовало в космосе, все еще двигаясь к пятой планете, но столь медленно, что и тысячи лет не хватило бы добраться до ее атмосферы. Едва ли требовалось особое воображение, чтобы представить кораблик гробом, а себя — его преждевременным обитателем. Но Детрингер гнал прочь подобные мысли и не отступал от принятого им режима: гимнастика, концерты и высокоскоростная медитация. 
Ичор был этим несколько озадачен. Ортодокс по складу ума, он тактично указал на неуместность и, следовательно, безрассудность подобного поведения в создавшейся ситуации. 
— Ты, конечно, прав — бодро ответил Детрингер. — Но позволь напомнить тебе, что Надежда, пусть даже неосуществимая, входит в число Восьми Нерациональных Благ и, стало быть (согласно Второму Патриарху), на порядок выше любого из Здравых Предписаний. 
Убежденный ссылкой на Патриарха, Ичор скрепя сердце согласился с Детрингером и даже спел в унисон с ним парочку псалмов (сцена столь же комичная для глаза, сколь и невыносимая для слуха). 
Запасы энергии неумолимо таяли. Рацион пришлось урезать вдвое, потом вчетверо; агрегаты едва функционировали. Тщетно умолял Ичор своего хозяина влить заряд его батарей в студеные обогреватели корабля. Дрожа от холода, Детрингер упорно отказывался. 
Возможно, темперамент влияет на естество. Если бы не натура Детрингера, вряд ли сильное попутное течение появилось бы именно тогда, когда от запасов энергии остались одни воспоминания. 
Собственно приземление оказалось весьма простым для пилота такого мастерства и везения. Словно пушинку опустил Детрингер корабль на зеленую поверхность планеты. Когда он окончательно выключил двигатели, топлива оставалось ровно на тридцать восемь секунд. 
Ичор пал на колени и восславил память Создателя, не забывшего дать им прибежище. Но Детрингер отрезвил его. 
— Прежде чем лить слезы умиления, давай лучше оглядимся. 
Пятая планета оказалась вполне гостеприимной: здесь было все необходимое для жизни и почти ничего из излишеств. Но изгнанники скоро поняли, что прикованы к планете навеки: лишь высокоразвитая цивилизация могла создать топливо для корабельных двигателей, а воздушная разведка не обнаружила в этом радушном живописном мире даже следа разумных существ. 
Простым переключением проводов Ичор подготовил себя к проживанию отведенного ему срока в сем ниспосланном свыше местечке и рекомендовал Детрингеру тоже смириться с неизбежным. В конце концов, резонно заметил он, даже раздобудь они топливо, куда им лететь? Всякая подобная попытка на этом крошечном суденышке была равносильна самоубийству. 
Детрингера не убедили его рассуждения. 
— Лучше бороться и принять смерть, чем, прозябая, сохранить жизнь, — заявил он. 
— Хозяин, — почтительно заметил Ичор, — сие ересь. 
— Вероятно, — беззаботно согласился Детрингер. — Но так уж я полагаю. А интуиция подсказывает мне — что-нибудь подвернется. 
Ичор содрогнулся и втайне вознес молитву во спасение души хозяина. Он все же надеялся, что Детрингер примет Помазание Вечного Одиночества. 
Капитан Эдвард Мэйкнис Макмилан стоял посреди главной рубки исследовательского судна "Дженни Линд" и изучал ленту, которая струилась из координирующего компьютера серии 1100. Было очевидно, что в пределах ошибки корабельных приборов новая планета не таит никаких опасностей. 
К этой минуте Макмилан шел всю жизнь. Блестяще закончив курс естественных наук в Таоском университете, он продолжал заниматься ядерной физикой. Его докторская работа "Некоторые предварительные заметки относительно науки межзвездного маневрирования" была одобрительно встречена коллегами и с успехом издана для широкой публики под названием "Затерянные и найденные в глубоком космосе". Это да еще большая статья в журнале "Природа", озаглавленная "Использование теории отклонения в приемах и методах посадки", сделали единственной его кандидатуру на пост капитана первого американского звездолета. 
Это был высокий, крепкого телосложения, красивый мужчина с преждевременной седиьой в свои тридцать шесть лет. Как пилот он не знал себе равных — его реакции поражали непогрешимой точностью и уверенностью. 
Значительно хуже ему давались отношения с людьми. Макмилан был отмечен какой-то робостью и чрезвычайно застенчив. Принимая всякое решение, он неизменно мучился сомнениями, что, возможно, достойно уважения в философе, но, безусловно, обнаруживает слабость командира. 
В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, в комнату вошел полковник Кеттельман. 
— На первый взгляд здесь недурно. Как по-вашему? заметил он. 
— Профиль планеты производит благоприятное впечатление, сухо отозвался Макмилан. 
— Прекрасно, — заключил Кеттельман и тупо уставился на данные, представленные компьютером. — Что-нибудь интересное? 
— И немало. Все говорит о наличии уникальной растительности. Кроме того, наши биологические пробы обнаружили некоторые аномалии... 
— Я не об этом, — отмахнулся Кеттельман, выказывая презрение, которое порой испытывает прирожденный солдат к бабочкам и цветочкам. — Я имею в ввиду кое-что поважнее: армию, космический флот... 
— Там, внизу, похоже, нет и следа цивилизации, — пожал плечами Макмилан. — Сомневаюсь, что мы найдем здесь разумную жизнь. 
— Кто знает, — с сомнением проговорил Кеттельман. 
Это был коренастый, крепкий и непоколебимый в своих суждениях человек, ветеран многих кампаний. Майором он сражался в джунглях Гондураса в так называемой Фруктовой войне, закончив ее подполковником. Звание полковника ему принес злополучный Нью-Йоркский мятеж, во время которого он лично повел своих людей на штурм казначейства и удерживал Сорок вторую улицу от прорыва Беспутного батальона. 
Бесстрашный, с репутацией отца солдат и безупречным послужным списком, он был на короткой ноге со многими сенаторами и техасскими миллионерами и сумел добиться заветного назначения на пост командующего военными операциями корабля "Дженни Линд". Теперь он с нетерпением ждал той славной минуты, когда боевой отряд из двадцати морских пехотинцев ступит на поверхность планеты. Это событие волновало его чрезвычайно. Плевать на показания приборов! Кеттельман отлично знал, что внизу могло затаиться что угодно, выжидая, чтобы ударить, изувечить и убить, если он не ударит первым. 
— Правда, кое-что там есть, — добавил Макмилан. — Мы обнаружили космический корабль. 
— Ага! — удовлетворенно крякнул Кеттельман. — Я так и думал. Вы засекли только один? 
— Да, очень маленький, раз в двадцать меньше нашего, явно безоружный. 
— Они хотят, чтобы вы именно так и думали, разумеется, заявил Кеттельман. — Интересно, где остальные? 
— Какие "остальные"? 
— Остальные вражеские корабли, войска, ракеты "земля-космос" и все прочее. 
— Присутствие одного корабля логически не обусловливает присутствия другого, — заметил капитан Макмилан. 
— Вот как? Послушайте, Эд, меня учили логике джунгли Гондураса, — наставительно сказал Кеттельман. — По тамошним правилам, где нашли одну обезьяну с мачете, там в зарослях притаились еще пятьдесят. И не зевай, а то живо лишишься ушей. Стоит замешкаться в поисках доказательств, и вас прикончат в два счета. 
— Здесь несколько иные условия, — не согласился Макмилан. 
— Ну и что? 
Макмилан внутренне вздрогнул и отвернулся. От общения с Кеттельманом он испытывал почти физическую боль. Полковник был сварлив ц упрям, легко впадал в ярость и бтличался категоричностью суждений, основанных, как правило, на незыблемом фундаменте его поразительного невежества. Капитан знал, что эта антипатия взаимна. Он прекрасно понимал: Кеттельман считает его мягкотелым, годным разве что для научных изысканий. 
К счастью, их обязанности были четко определены и разграничены. Но, видно, лишь до сих пор. 
Детрингер и Ичор, стоя под сенью деревьев, наблюдали за безупречной посадкой большого космического корабля. 
— Что и говорить, пилот — истинный ас, — заметил Детрингер. — Знакомство с ним я почел бы за честь для себя. 
— Думаю, вам представится такая возможность, — отозвался Ичор. — То, что они приземлились рядом с нами, имея в распоряжении всю поверхность планеты, вряд ли может оказаться случайностью. 
— Они нас, конечно, обнаружили, — согласился Детрингер. — И решили действовать прямо, как поступил бы на их месте и я. 
— Ваши рассуждения не лишены здравого смысла, — сказал Ичор. — Но как будете действовать вы на своём месте? 
— Прямо, разумеется! 
— Исторический момент, — вздохнул Ичор. — Представитель ферлангского народа скоро встретит первых разумных существ. Ирония судьбы — столь великая миссия ниспослана преступнику! 
— Эта великая миссия, как ты выражаешься, была навязана мне силой. Уверяю тебя, я ее не домогался. Да, между прочим, думаю, лучше не упоминать о моих маленьких разногласиях с властями Ферланга. 
— Вы хотите солгать? 
— Зачем так резко? — поморщился Детрингер. — Считай, что это — желание спасти соотечественников от стыда за своего эмиссара. 
— Что ж, пожалуй. 
Детрингер пристально посмотрел на своего механического слугу: 
— Мне кажется, Ичор, ты не совсем одобряешь мои действия? 
— Вы правы, сэр. Но, пожалуйста, поймите меня: я предан вам безоглядно и в любую минуту не колеблясь пожертвую своей жизнью ради вашего благополучия. Я буду служить вам до самой смерти — и дальше, если это возможно. Но преданность конкретному лицу не может поколебать моих религиозных, социальных и этических убеждений. Я люблю вас, сэр, но не могу одобрить ваше поведение. 
— Считай, что я предупрежден, — сказал Детрингер. — А теперь давай обратим внимание на наших незнакомцев. Люк открывается. Они выходят. 
— Выходят солдаты, — уточнил Ичор. 
Вновь прибывшие оказались двуногими и, как и сам Детрингер, имели по две верхние конечности, по одной голове, одному рту, одному носу, у них не было никаких признаков ни антенн, ни хвостов. Судя по снаряжению, они определенно являлись солдатами. Каждый был тяжело нагружен множеством предметов, в которых угадывались огнестрельное оружие, газовые и разрывные гранаты, лучеметы, ракеты малого радиуса действия с атомными боеголовками и много чего еще. Тела их защищали бронекостюмы, а головы — прозрачные шлемы. Отряд состоял из двадцати человек и, очевидно, командира, который на первый взгляд казался безоружным. Он держал в руке только гибкую палочку — вероятно, символ власти, — которой постукивал себя по левой нижней конечности, и неторопливо шествовал во главе солдат. 
Солдаты цепью продвигались вперед, перебегая от дерева к дереву. Весь их вид свидетельствовал о крайней подозрительности и готовности к самым решительным действиям. Офицер не снисходил до осторожности, шел прямо вперед, демонстрируя либо беспечность, либо напускную храбрость, либо просто глупость. 
— Хватит сидеть в кустах, — решил Детрингер. — Пора выйти и встретить их с достоинством, приличествующим эмиссару ферлангского народа. 
Детрингер тут же выступил вперед и в сопровождении Ичора двинулся навстречу солдатам. В эту минуту он был великолепен. 
На борту "Дженни Линд" каждый знал о существовании чужого космического корабля. Так что присутствие на этом корабле инопланетного обитателя, который сейчас браво шел на гвардейцев Кеттельмана" не должно было вызвать потрясения. 
Но вызвало. Оказалось, гвардейцы не готовы встретить настоящего, живехонького инопланетянина. Событие грозило самыми непредсказуемыми последствиями. А отсюда — каковы должны быть первые слова? Как бы в этот исторический миг не ударить в грязь лицом. Сколько ни старайся, неминуемо придумаешь что-то вроде: "Доктор Ливингстон, полагаю?" Над вашими словами, банальными ли они окажутся или выспренными, люди будут смеяться веками. Что и говорить, такая встреча грозила величайшим позором. 
И капитан Макмилан, и полковник Кеттельман лихорадочно искали достойное начало и неизменно отвергали каждый новый вариант, втайне надеясь, что в переводящем компьютере С-31 полетит транзистор. Каждый морской пехотинец молил бога, чтобы инопланетянин заговорил не с ним. Даже корабельный кок потерял голову — не дай бог, инопланетянин в первую очередь поинтересуется тем, что они едят. 
Но до Кеттельмана им всем было далеко. "Черта с два, уж я-то с ним первым не заговорю!" — однозначно решил он. Полковник замедлил шаг, рассчитывая, что солдаты выдвинутся вперед. Но его люди остановились, не решаясь обогнать командира. Капитан Макмилан, шедший за морскими пехотинцами, тоже остановился, проклиная себя за то, что выступает в полной парадной форме при всех регалиях. Он не сомневался, что выглядит самым представительным и инопланетянин непременно подойдет прямо к нему. 
Земляне застыли на месте. Инопланетянин приближался. Замешательство в рядах землян перешло в панику. Морские пехотинцы явно находились на грани бегства. Это не укрылось от внимания Кеттельмана. Полковник оцепенел от мысли, что сейчас они обесчестят его и его вооруженные силы. 
Тут он вспомнил о газетчиках. Конечно же, газетчики! Пускай кашу расхлебывают газетчики: им за это платят. 
— Взвод, стой! — скомандовал полковник. 
Инопланетянин тоже остановился, пытаясь понять, что происходит. 
— Капитан, — обратился Кеттельман к Макмилану, предлагаю для этого исторического момента спустить... я имею в виду — выпустить газетчиков. 
— Прекрасная идея, — согласился Макмилан и распорядился вывести из анабиоза и прислать сюда представителей печати. 
Затем все стали ждать. 
Представители печати хранились в особом помещении. Табличка на двери гласила: "Анабиоз — посторонним вход воспрещен". Ниже от руки было добавлено: "Поднимать только в случае сенсации". 
Внутри помещения в индивидуальных капсулах находились пять журналистов и журналистка. Они единодушно решили, что небогатые событиями годы, которые потребуются "Дженни Линд", чтобы куда-нибудь прилететь, явятся пустой тратой субъективного времени, и погрузились в анабиоз, пока не случится что-либо заслуживающее их внимания. Меру сенсационности доверили определить капитану Макмилану, который в студенческие годы сотрудничал в газете "Солнце Финикса". 
Рамон Дельгадо, инженер-шотландец с весьма необычной биографией, получил приказ разбудить корреспондентов. Пятнадцать минут спустя еще не совсем пришедшие в себя журналисты уже рвались узнать, что происходит. 
— Мы приземлились на планете земного типа, — объявил Дельгадо, — но без всяких следов цивилизации и разумной жизни. 
— А разбудили нас для чего? — возмутился Квебрада из Северо-Восточного агентства новостей. 
— Дело в том, — продолжал Дельгадо, — что здесь находится космический корабль и на нем, естественно, разумный инопланетянин. 
— Тогда другое дело, — сказала Милисент Лопец, сотрудница издания "Женская одежда". — Вы не обратили внимания, как он одет? 
— Установлено ли, насколько он разумен? — спросил Матеас Упман из "Нью-Йорк таймс". 
— Каковы были его первые слова? — поинтересовался Анжел Потемкин из "Эн-Би-Си— Си-Би-Эс-Эй-Би-Си". 
— Он ничего не говорил, — ответил инженер Дельгадо. Его пока ни о чем не спрашивали. 
— Вы хотите сказать, — изумился Е. К. Кветцатла из Западного агентства новостей — что первый в истории человечества инопланетянин стоит столб столбом и никто не берет у него интервью?! 
И газетчики, прихватив камеры и магнитофоны, ринулись к выходу. Проморгавшись на ярком солнце, трое журналистов схватили переводящий компьютер С-31, а потом снова бросились вперед, растолкали морских пехотинцев и в мгновение ока окружили инопланетянина. 
Упман включил С-31 и протянул второй микрофон инопланетянину, который после некоторого колебания принял его. 
— Проверка. Раз, два, три. Вы поняли, что я сказал? 
— Вы сказали: "Проверка. Раз, два, три", — произнес Детрингер, и все облегченно вздохнули: первые слова были наконец сказаны, и Упман во всех учебниках истории будет выглядеть настоящим идиотом. Упмана, однако, нисколько не беспокоило, как он будет выглядеть, лишь бы его имя вообще вошло в учебники. Он продолжал интервью. К нему присоединились остальные. 
Детрингеру пришлось рассказывать, что он ест, как долго и как часто спит, в чем его частная жизнь отклоняется от ферлангской нормы, каковы его первые впечатления о землянах. Дальше посыпались вопросы о философских воззрениях, количестве жен, как он с ними уживается, и вообще о том, каково быть инопланетянином. Ему пришлось назвать свою профессию, свое хобби, отозваться о склонности к садоводству, перечислить свои развлечения. Его вынудили рассказать, был ли он когда-нибудь пьян и как именно, признаться во внебрачных связях, описать любимый вид спорта, изложить свои взгляды на межзвездную дружбу, на преимущества и недостатки хвостатости и на многое, многое другое. 
Капитан Макмилан теперь раскаивался, что пренебрег своими обязанностями. Он вышел вперед, чем спас инопланетянина от бесконечного потока вопросов. 
Полковник Кеттельман тоже подался за ним — ведь именно он, в конце концов, отвечает за безопасность экспедиции, и его долг — постичь истинные намерения чужеземца. 
Произошла небольшая стычка — выяснение отношений. В результате было решено, что Макмилан как символический представитель народов Земли первым проведет беседу с инопланетянином. Однако эта церемониальная встреча явится чистой формальностью. Потом с Детрингером станет разговаривать Кеттельман, и по результатам беседы будут предприняты дальнейшие шаги. 
Таким образом, все противоречия были утрясены, и Детрингер уединился с Макмиланом. Пехотинцы возвратились на корабль, составили оружие и вновь принялись чистить ботинки. 
Ичор остался на месте. В него вцепился представитель Среднезападного агентства новостей. Этот представитель, Мельхиор Каррера, сотрудничал еще и в таких изданиях, как "Общедоступная механика", "Плейбой", "Роллинг Стоун" и "Лучшие труды по автоматизации". Интервью получилось весьма занимательным. 
Беседа Детрингера с капитаном Макмиланом прошла блестяще. Оба тактичные, терпимые, стремящиеся понять точку зрения собеседника, во многом они сошлись во взглядах и почувствовали друг к другу определенную симпатию. Капитан Макмилан не без удивления отметил, что инопланетянин Д стрингер ближе ему, чем полковник Кеттельман. 
Последовавший затем разговор с Кеттельманом прошел в совсем ином ключе. После обмена любезностями полковник приступил прямо к делу. 
— Чем вы тут занимаетесь? — без обиняков спросил он. 
Детрингер готов был объяснить свое положение. 
— Мой корабль — часть передовых разведывательных сил космического флота Ферланга. Шторм сбил меня с курса, и, когда кончилось топливо, мне пришлось совершить вынужденную посадку. 
— Итак, вы беспомощны. 
— В высшей степени. Хотя, разумеется, временно. Как только будут подготовлены необходимое оборудование и персонал, за мной пошлют спасательный корабль. Но на это потребуется время. Так что буду вам крайне признателен, если вы найдете возможным выделить мне немного топлива. 
— Гммм... — Полковник Кеттельман нахмурился. 
— Прошу прощения? 
— "Гммм", — сказал переводящий компьютер С-31, — это вежливый звук, обозначающий короткий период молчаливого раздумья. 
— Чушь собачья! — рявкнул Кеттельман. — "Гммм" вовсе ничего не значит. Так, говорите, вам нужно топливо? 
— Да, полковник, — подтвердил Детрингер. — Судя по внешним признакам, наши двигатели, как мне кажется, весьма схожи. 
— Система двигателей на "Дженни Линд"... — начал С-31. 
— Минутку, это секретные сведения! — возмущенно оборвал Кеттельман. 
— Отнюдь нет, — возразил компьютер. — Последние двадцать лет эта система используется на Земле повсеместно, а в прошлом году ее рассекретили официально. 
— Гммм... — протянул полковник и с видом страдальца стал слушать подробности об устройстве корабельных двигателей. 
— Как я и думал, — кивнул Детрингер. — Мне даже ничего не придется изменять. Ваше топливо можно использовать в том виде, как оно есть. Конечно, если вы сможете поделиться им. 
— О, тут как раз нет никаких затруднений, — сказал Кеттельман. — У нас его полно. Но, на мой взгляд, нам сперва следует кое-что обговорить. 
— Что именно? — поинтересовался Детрингер. 
— Послужит ли это нашей безопасности. 
— Не вижу связи. 
— Это вполне очевидно. На Ферланге, судя по всему, технически высокоразвитая цивилизация. А являясь таковой, она представляет для нас потенциальную угрозу. 
— Мой дорогой полковник, наши планеты находятся в разных галактиках! 
— Ну и что? Мы, американцы, всегда старались воевать как можно дальше от дома. Может быть, и у вас на Ферланге так заведено. 
Детрингер не потерял самообладания. 
— Мы — мирные люди и глубоко заинтересованы в межпланетной дружбе и сотрудничестве. 
— Это слова, — вздохнул Кеттельман. — А где гарантии? 
— Полковник, — возмутился Детрингер, — вы случайно слегка не... — Он запнулся в поисках подходящего слова, ...тронулись? 
— Он желает знать, — услужливо разъяснил С-31, — не склонны ли вы к паранойе. 
Кеттельман рассвирепел. Ничто не могло разозлить его больше, чем намеки на психическую неполноценность. Ему начинало казаться, что его травят. 
— Вы меня не дразните, — зловеще предупредил он. — Ну а почему бы мне в интересах земной безопасности не приказать уничтожить вас вместе с вашим кораблем? Когда прилетят ваши соплеменники, наш след уже остынет, и они ни шиша не узнают. 
— Подобные действия не лишены были бы смысла, — сказал Детрингер, — не поддерживай я постоянную радиосвязь. Как только я увидел ваш корабль, сразу же связался с базовым командованием. Я сообщил им все, что мог, включая предположение о типе вашего солнца, основанное на вашем физическом строении, и вероятное месторасположение вашей родины по результатам анализа ионного хвоста. 
— Ишь, умник, — с досадой произнес Кеттельман. 
— Я проинформировал командование и о том, что запрошу из ваших явно обильных запасов немного топлива. Полагаю, отказ в моей просьбе будет рассматриваться как крайне недружелюбный акт. 
— Я об этом не подумал, — признался Кеттельман. Гммм... У меня есть приказ не провоцировать межзвездных инцидентов. 
— Вот видите! — многозначительно сказал Детрингер. 
Наступило долгое, напряженное молчание. Кеттельману претила сама мысль о помощи существу, которое вполне могло оказаться врагом. Однако, по-видимому, иного пути не было. 
— Ну, ладно, — решил он наконец. — Завтра я пришлю топливо. 
Детрингер выразил благодарность, а затем пустился в россказни о неисчислимой боевой технике Космических вооруженных сил Ферланга. Он не в малой мере преувеличивал. Если не сказать, что в его описаниях не было и слова правды. 
Ранним утром возле корабля Детрингера появился землянин с канистрой горючего. Детрингер предложил ее где-нибудь поставить, но землянин, ссылаясь на приказ полковника, настоял на том, чтобы войти в крошечную рубку суденышка и лично опорожнить канистру в топливный бак. 
— Что ж, начало положено, — сказал Детрингер Ичору. Надо еще шестьдесят таких канистр. 
— Но почему они посылают по одной канистре? поинтересовался Ичор. — Уж очень нерационально. 
— Это смотря с чьей точки зрения. 
— Что вы имеете в виду? 
— Надеюсь, ничего неприятного. Впрочем, поживем увидим. 
Шли часы. Наступил вечер, но никто больше не приходил. Детрингер отправился к земному кораблю и, отмахнувшись от репортеров, потребовал встречи с Кеттельманом. 
Ординарец провел его в каюту полковника. Стены этого скромно обставленного помещения украшали предметы, видимо, призванные запечатлеть особо памятные моменты в жизни владельца: два ряда медалей поблескивали на черном бархате в солидном золотом обрамлении, доберман-пинчер скалил клыки с фотографии, особенно поражала сморщенная высохшая человеческая голова, трофей осады Тегусигальпы. Сам полковник в шортах цвета хаки занимался гимнастикой, сжимая пальцами рук и ног резиновые мячики. 
— Да, Детрингер, чем могу быть полезен? 
— Я пришел узнать, почему вы не присылаете мне топливо. 
— Вот как? — Кеттельман выпустил мячики и уселся в кожаное кресло. — Я отвечу вам вопросом на вопрос. Детрингер, как вы ухитряетесь держать радиосвязь без аппаратуры? 
— Кто сказал, что у меня нет радиоаппаратуры? возмутился Детрингер. 
— Первую канистру вам принес инженер Дельгадо. Ему было приказано осмотреть ваше оборудование. Он доложил, что на вашем корабле нет никаких признаков радиоаппаратуры. Инженер Дельгадо — специалист в этой области. 
— Достижения миниатюризации... — начал Детрингер. 
— Да-да. Но у вас вовсе ничего нет. Могу еще добавить, что, приближаясь к планете, мы вели радиоперехват на всех возможных частотах и никаких передач не обнаружили. 
— Я все могу объяснить, — сказал Детрингер. 
— Сделайте одолжение. 
— Это достаточно просто. Я вас обманывал. 
— Очевидно. Но это ничего не объясняет. 
— Дайте мне закончить. Видите ли, мы, ферлангцы, не менее вас заботимся о собственной безопасности. Пока мы почти ничего не знаем о вас, здравый смысл диктует нам по возможности меньше информации сообщить и о себе. Если вы легковерны и простодушны и примете за чистую монету то, что мы полагаемся на столь примитивную систему связи, как радио, это даст нам преимущество при встрече с вами при неблагоприятных обстоятельствах. 
— Так как же вы сообщаетесь? 
Детрингер явно колебался с ответом. 
— Думаю, большой беды не будет... — наконец сказал он. — Рано или поздно вы все равно узнаете, что мой народ обладает телепатическими способностями. 
— Телепатическими? Вы утверждаете, что можете передавать и принимать мысли? 
— Совершенно верно, — кивнул Детрингер. 
Кеттельман пристально посмотрел на него: 
— Хорошо, тогда что я сейчас думаю? 
— Вы думаете, что я лжец, — сказал Детрингер. 
— Так точно, — подтвердил Кеттельман. 
— Но это слишком очевидно, и мне вовсе не пришлось читать ваши мысли. Видите ли, мы, ферлангцы, проявляем телепатические способности только среди себе подобных. 
— Знаете что? — после короткого молчания произнес полковник. — Я по-прежнему думаю, что вы искусный обманщик. 
— Разумеется, — согласился Детрингер. — Ворос лишь в том, насколько вы в этом уверены. 
— Чертовски уверен, — мрачно заявил Кеттельман. 
— Достаточно ли этого? Для требований вашей безопасности, я имею в виду. Взгляните — если я говорю правду, то причины, побудившие вас вчера оказать мне помощь, равно значимы и сегодня. Вы согласны? 
Полковник неохотно кивнул. 
— В то же время от вашей помощи не будет вреда, даже если я лгу. Вы просто выручите попавшее в беду существо, сделав тем самым и меня, и моих соотечественников своими должниками. Вполне многообещающее начало для дружбы. А если учесть, что оба наши народа рвутся в космос, скорая встреча неминуема. 
— Положим, — проговорил Кеттельман. — Но я могу бросить вас здесь, отсрочив тем самым первый официальный контакт, пока мы не будем лучше подготовлены. 
— В ваших силах попытаться отсрочить контакт, — заметил Детрингер, — но он может произойти в любую минуту. Сейчас вам предоставляется счастливая возможность начать его удачно. Другого такого случая может не подвернуться. 
— Гммм, — пробормотал Кеттельман. 
— У вас есть самые веские основания помочь мне, даже если я вру. Но ведь не исключено, что я говорю правду. В последнем случае ваш отказ выглядит крайне недружелюбно. 
Полковник раздраженно мерил шагами узкую комнату. Потом он бешено сверкнул глазами и рявкнул: 
— Вы чересчур ловко спорите! 
— Просто мне повезло, — произнес Детрингер. — Логика на моей стороне. 
— Он прав насчет логики, — вставил переводящий компьютер С-31. 
— Молчать! 
— Я считал своим долгом указать на данный факт, — не унимался С-31. 
Полковник остановился и потер лоб. 
— Детрингер, уйдите, — устало проговорил он. — Я пришлю топливо. 
— И не пожалеете! — заверил Детрингер. 
— Я уже жалею, — отозвался Кеттельман. — Пожалуйста, уйдите. 
Детрингер поспешил на корабль и поделился с Ичором добрыми вестями. Робот удивился. 
— Я думал, он не согласится. 
— Он тоже так думал, — сказал Детрингер. — Но я сумел его убедить. 
И он передал Ичору свой разговор с полковником. 
— Значит, вы солгали, — печально произнес Ичор. 
— Да. Но Кеттельман знает, что я лгал. 
— Тогда почему же он помогает? 
— Из опасения, что я все-таки говорю правду. 
— Но ведь ложь — преступление. 
— Не больше, чем бросить нас здесь. Однако мне надо поработать. Сходил бы ты на поиски съестного! 
Слуга молча повиновался, а Детрингер сел за звездный атлас в надежде найти место, куда лететь, — если, конечно, ему вообще удастся улететь. 
Наступило утро, солнечное и радостное. Ичор пошел на корабль землян играть в шахматы со своим новым приятелем роботом-посудомойщиком. Детрингер ждал топлива. 
Его не особенно удивило, что топлива все не присылали, хотя и прошел полдень, но и хорошего в этом было мало. Он прождал еще два часа, а затем отправился на "Дженни Линд". 
Его приход, казалось, не явился неожиданностью Детрингеру сразу предложили пройти в офицерскую. Полковник Кеттельман расположился в глубоком кресле, по сторонам которого замерли вооруженные солдаты. Строгое выражение лица не скрывало злорадства. Тут же с непроницаемым видом сидел капитан Макмилан. 
— Ну, Детрингер, — начал полковник, — что сейчас вы хотите? 
— Я пришел просить обещанное мне топливо, — сказал ферлангец. — Но вижу, вы не собираететсь сдержать свое слово. 
— Напротив, — возразил полковник. — Я самым серьезным образом собирался помочь представителю вооруженных сил Ферланга. Но передо мной вовсе не он. 
— А кто же? — спросил Детрингер. 
Кеттельман подавил саркастическую усмешку. 
— Преступник, осужденный верховным судом своего собственного народа. Передо мной уголовный элемент, чьи вопиющие правонарушения не имеют равных в анналах ферлангской юриспруденции. Существо, которое своим чудовищным поведением заслужило высшую меру наказания бессрочное изгнание в бездны космоса. Или вы смеете это отрицать? 
— В настоящий момент я ничего не отрицаю и не подтверждаю, — сказал Детрингер. — Прежде всего я хотел бы осведомиться об источнике вашей поразительной информации. 
Полковник Кеттельман кивнул одному из солдат. Тот открыл дверь и ввел Ичора и робота-посудомойщика. 
— О хозяин! — воскликнул механический слуга. — Я поведал полковнику Кеттельману об истинных обстоятельствах, которые привели к нашей ссылке. И тем самым приговорил вас! Я молю о привилегии немедленного самоуничтожения в качестве частичной расплаты за свое вероломство. 
Детрингер молчал, лихорадочно соображая. 
Капитан Макмилан подался вперед и спросил: 
— Ичор, почему ты предал своего хозяина? 
— У меня не было выбора, капитан! — вскричал несчастный. — Ферлангские власти, прежде чем позволить мне сопровождать его, приказали наложить на контуры моего мозга определенные приказы и закрепили их хитроумными схемами. 
— Каковы же эти приказы? 
— Они отводят мне роль тайного надзирателя. Мне приказано принять необходимые меры, если Детрингер каким-то чудом сумеет избежать кары. 
— Вчера он мне обо всем рассказал, капитан, — не выдержал робот-посудомойщик. — Я умолял его воспротивиться этим приказам. Уж очень все это неприглядно, сэр, если вы понимаете, что я хочу сказать. 
— И в самом деле, я сопротивлялся, сколько мог, продолжал Ичор. — Но чем реальнее становились шансы моего хозяина на спасение, тем сильнее проявлялись приказы, требующие его предотвращения. Меня могло остановить лишь удаление соответствующих цепей. 
— Я предложил ему операцию, — вставил робот-посудомойщик, — хотя в качестве инструмента в моем распоряжении были только ложки, ножи и вилки. 
— Я бы с радостью согласился на операцию, — продолжал Ичор. — Более того, я уничтожил бы себя, лишь бы не произносить слов, поневоле рвущихся из предательских динамиков. Но и это оказалось предусмотренным — на самоуничтожение тоже наложили строжайший запрет, как и на мое согласие на вмешательство в схемы, пока не выполнены государственные приказы. И все же я сопротивлялся, пока не иссякли силы, тогда мне пришлось явиться к полковнику Кеттельману. 
— Вот и вся грязная история, — обратился Кеттельман к капитану. 
— Не совсем, — тихо произнес капитан Макмилан. — Каковы ваши преступления, Детрингер? 
Детрингер перечислил их бесстрастным голосом — свои действия чрезвычайной непристойности, свой проступок преднамеренного ослушания и, наконец, проявление злобного насилия. 
Ичор кивал с несчастным видом. 
— По-моему, мы слышали достаточно, — резюмировал Кеттельман. — Сейчас я вынесу приговор. 
— Одну минуту, полковник, — капитан Макмилан повернулся к Детрингеру: — Состоите ли вы в настоящее время или были когда-нибудь на службе в вооруженных силах Ферланга? 
— Нет, — ответил Детрингер, и Ичор подтвердил его ответ. 
— В таком случае находящееся здесь существо является гражданским лицом, — сказал капитан Макмилан, — и подлежит суду гражданских властей. 
— Не уверен" — произнес полковник. 
— Положение абсолютно ясное, — настаивал капитан Макмилан. — Наши народы не находятся в состоянии воины. Он должен предстать перед гражданским судом. 
— И все же, насколько я понимаю, этим делом следует заняться мне, — сказал полковник. — Я лучше разбираюсь в подобных вещах, чем вы, сэр, — при всем к вам уважении. 
— Судить буду я, — отчеканил капитан Макмилан. — Если, конечно, вы не решите силой захватить командование кораблем. 
Кеттельман покачал головой: 
— Я не собираюсь портить свое личное дело. 
Капитан Макмилан повернулся к Детрингеру. 
— Сэр, вы должны понять, что я не вправе следовать личным симпатиям. Ваше государство вынесло приговор, и с моей стороны было бы неблагоразумно, дерзко и аполитично отменять его. 
— Чертовски верно, — сказал Кеттельман. 
— Поэтому я подтверждаю осуждение на вечное изгнание. Но я прослежу за его исполнением более строго, чем это было сделано ранее. 
Полковник широко ухмыльнулся. Ичор в отчаянии всхлипнул. Робот-посудомойщик пробормотал: "Бедолага!". Детрингер стоял спокойно, твердо глядя на капитана. 
— Решением сего суда обвиняемый обязан продолжить ссылку. Более того, суд определяет, что пребывание обвиняемого на этой приятной планете противоречит духу приговора ферлангских властей, смягчает наказание. Следовательно, Детрингер, вы должны немедленно покинуть сие убежище и вернуться в необъятные просторы космоса. 
— Так ему и надо, — сказал Кеттельман. — Знаете, капитан, я не думал, что вы окажетесь на это способны. 
— Я рад, что вы одобряете мое решение. Поручаю вам проследить за исполнением приговора. 
— С удовольствием. 
— По моим расчетам, — продолжал Макмилан, — если использовать всех ваших людей, баки корабля подсудимого можно заполнить приблизительно за два часа. После чего он должен сразу же покинуть планету. 
— Он у меня улетит еще до наступления ночи, — пообещал полковник. Но тут ему в голову пришла неожиданная мысль. Эй! Топливо для баков? Так ведь именно этого Детрингер и хотел с самого начала! 
— Суд не интересует, чего хочет или не хочет подсудимый, — констатировал Макмилан. — Его желания не влияют на решения суда. 
— Но, черт подери, неужели вы не видите, что тем самым мы его отпускаем?! — воскликнул Кеттельман. 
— Мы его заставляем,— подчеркнул Макмилан. — Это совершенно другое. 
— Посмотрим, что скажут на Земле, — зловеще проговорил Кеттельман. 
Детрингер покорно кивнул и, стараясь сохранить бесстрастное выражение лица, покинул земной корабль. 
С наступлением ночи Детрингер взлетел. Его сопровождал преданный Ичор — теперь более верный, чем когда-либо, так как он выполнил правительственные указания. Вскоре они были уже в глубинах космоса. 
— Хозяин, куда мы направляемся? — спросил Ичор. 
— К какому-нибудь новому чудесному миру, — ответил Детрингер. 
— А может, навстречу гибели? 
— Возможно, — сказал Детрингер. — Но с полными баками я отказываюсь думать об этом. 
Некоторое время оба молчали. Затем Ичор заметил: 
— Надеюсь, у капитана Макмилана не будет из-за нас неприятностей. 
— По-моему, он вполне может постоять за себя, — отозвался Детрингер. 
Там, на Земле, решение капитана Макмилана послужило причиной большого переполоха и долгой полемики. Однако, прежде, чем официальные органы пришли к единому мнению, состоялся второй контакт между Ферлангом и Землей. Неизбежно всплывшее дело Детрингера было признано чересчур запутанным и сложным. Вопрос передали на рассмотрение смешанной комиссии экспертов обеих цивилизаций. 
Над делом бились пятьсот шесть ферлангских и земных юристов. Еще многие годы они находили все новые и новые доводы "за" и "против", хотя Детрингер к тому времени достиг безопасного убежища и занял уважаемое положение среди народа планеты Ойменк. 

Доктор Вампир и его мохнатые друзья

Думается, здесь я в безопасности. Живу теперь в небольшой квартире северо— восточнее Сокало, в одном из самых старых кварталов Мехико-сити. Как всякого иностранца, меня вначале поразило, до чего страна эта на первый взгляд напоминает Испанию, а на самом деле совсем другая. В Мадриде улицы — лабиринт, который затягивает тебя все глубже, к потаенной сердцевине, тщательно оберегающей свои скучные секреты. Привычка скрывать обыденное, несомненно, унаследована от мавров. А вот улицы Мехико — это лабиринт наизнанку, они ведут вовне, к горам, на простор, к откровениям, которые, однако же, навсегда остаются неуловимыми. Мехико словно бы ничего не скрывает, но все в нем непостижимо, Так повелось у индейцев в прошлом, так остается и ныне, самозащита их — в кажущейся открытости; так защищена прозрачностью актиния, морской анемон. 
На мой взгляд, это способ очень тонкий, он применим везде и всюду. Я перенимаю мудрость, рожденную в Теночтитлане или Тласкале; я ничего не прячу и таким образом ухитряюсь все утаить. 
Как часто я завидовал воришке, которому только и надо прятать украденные крохи! Иные из нас не столь удачливы, наши секреты не засунешь ни в карман, ни в чулан; их не уместишь даже в гостиной и не закопаешь на задворках. Жилю де Ресу понадобилось собственное тайное кладбище чуть поменьше Пер-Лашез. Мои потребности скромнее; впрочем, не намного. 
Я человек не слишком общительный. Моя мечта — домик где-нибудь в глуши, на голых склонах Ихтаксихуатля, где на многие мили кругом не сыщешь людского жилья. Но поселиться в таком месте было бы чистейшим безумием. Полиция рассуждает просто: раз ты держишься особняком, значит, тебе есть что скрывать; вывод далеко не новый, но почти безошибочный. Ох уж эта мексиканская полиция, как она учтива и как безжалостна! Как недоверчиво смотрит на всякого иностранца и как при этом права! Она бы тут же нашла предлог обыскать мое уединенное жилище, и, конечно, истина сразу вышла бы наружу... Было бы о чем три дня трубить газетам. 
Всего этого я избежал, по крайней мере на время, выбрав для себя мое теперешнее жилище. Даже Гарсия, самый рьяный полицейский во всей округе, не в силах себе представить, что я проделываю в этой тесной, доступной всем взорам квартире. ТАЙНЫЕ НЕЧЕСТИВЫЕ, ЧУДОВИЩНЫЕ ОПЫТЫ. Так гласит молва. 
Входная дверь у меня обычно приотворена. Когда лавочники доставляют мне провизию, я предлагаю им войти. Они никогда не пользуются приглашением, скромность и ненавязчивость у них в крови. Но на всякий случай я всегда их приглашаю. 
У меня три комнаты, небольшая анфилада. Вход через кухню. За нею кабинет, дальше спальня. Ни в одной комнате я не затворяю плотно дверь. Быть может, стараясь всем доказать, как открыто я живу, я немного пересаливаю. Ведь если кто-нибудь пройдет до самой спальни, распахнет дверь настежь и заглянет внутрь, мне, наверно, придется покончить с собой. 
Пока еще никто из моих посетителей не заглядывал дальше кухни. Должно быть, они меня боятся. 
А почему бы и нет? Я и сам себя боюсь. 
Моя работа навязывает мне очень неудобный образ жизни. Завтракать, обедать и ужинать приходится дома. Стряпаю я прескверно, в самом дрянном ресторанчике по соседству кормят лучше. Даже всякая пережаренная дрянь, которой торгуют на улицах с лотков, и та вкуснее несъедобной бурды, какую я себе готовлю. 
И что еще хуже, приходится изобретать нелепейшие объяснения: почему я всегда ем дома? Доктор запретил мне все острое, говорю я соседям, мне нельзя никаких пряностей и приправ — ни перца, ни томатного соуса, ни даже соли... Отчего так? Всему виной редкостная болезнь печени. Где я ее подхватил? Да вот много лет назад в Джакарте поел несвежего мяса... 
Вам покажется, что наговорить такое нетрудно. А мне не так-то легко упомнить все подробности. Всякий враль вынужден строить свою жизнь по законам ненавистного, противоестественного постоянства. Играешьсвоюроль, и она становится твоим мученьем и карой. 
Соседи с легкостью приняли мои корявые объяснения. Тут есть некоторая несообразность? Что ж, в жизни всегда так бывает, полагают они, считая себя непогрешимыми судьями и знатоками истины; а на самом деле они судят обо всем, основываясь только на правдоподобии. 
И все же соседи поневоле чуют во мне чудовище. Эдуарде, мясник, однажды сказал: 
— А знаете, доктор, вампирам ведь нельзя соленого. Может, вы тоже вампир, а? 
Откуда он узнал про вампиров? Вероятно, из кино или комиксов. Я не раз видел, когда я прохожу мимо, старуки делают магические знаки: спешат оберечь себя от дурного глаза; я слышал, как детишки шепчут за моей спиной: "Доктор Вампир, доктор Вампир..." 
Старухи и дети! Вот хранители скудной мудрости, которой обладает этот народ. Да и мясникам тоже кое-что известно. 
Я не доктор и не вампир. И все же старухи и дети совершенно правы, что меня остерегаются. По счастью, их никто не слушает. 
Итак, я по-прежнему питаюсь у себя в кухне — покупаю молодого барашка, козленка, поросенка, крольчатину, говядину, телятину, кур, изредка дичь. Это единственный способ заполучить в дом достаточно мяса, чтобы накормить моих зверей. 
В последнее время еще один человек начал смотреть на меня с подозрением. К несчастью, это не кто иной, как Диего Хуан Гарсия, полицейский. 
Гарсия коренаст, широколиц, осторожен, это примерный служака. Здесь, в Сокало, он слывет неподкупным — своего рода Катон из племени ацтеков, разве что не столь крутого нрава. Если верить торговке овощами, а она, кажется, в меня влюблена, Гарсия полагает, что я, по всей вероятности, немец, военный преступник, ускользнувший от суда. 
Поразительный домысел, по существу, это неверно, и, однако, чутье Гарсию не обманывает. А он убежден, что попал в самую точку. Он бы уже принял меры, если бы не заступничество моих соседей. Сапожник, мясник, мальчишка чистильщик обуви и особенно торговка овощами — все за меня горой. Всем им присущ обывательский здравый смысл, и они верят, что я таков, каким они меня представляют. Они поддразнивают Гарсию: 
— Да неужто ты не видишь, этот иностранец тихий, добродушный, просто ученый чудак, никакого вреда от него нет. 
Нелепость в том, что и это, по существу, неверно, однако чутье их не обманывает. 
Бесценные мои соседи величают меня доктором, а иногда и профессором. Столь почетными званиями меня наградили так, словно это само собой разумелось, как бы за мой внешний обдик. Никаких таких титулов я не добивался, но и отвергать их не стал. "Сеньор доктор"— это тоже маска, которой можно прикрыться. 
А почему бы им и не принимать меня за ученого! У меня непомерно высокий залысый лоб, а щетина волос на висках и на темени изрядно тронута сединой, и суровое квадратное лицо изрезано морщинами. Да еще по выговору сразу слышно, что я из Европы и так старательно строю фразу по-испански... И очки у меня в золотой оправе! Кто же я, если не ученый, и откуда, если не из Германии? Такое звание обязывает к определенному роду занятий, и я выдаю себя за профессора университета. Мне, мол, предоставлен длительный отпуск, ибо я пишу книгу о тольтеках — собираюсь доказать, что культура этого загадочного племени родственна культуре инков. 
— Да, господа, полагаю, что книга моя вызовет переполох в Бонне и Гейдельберге. Поколеблены будут кое-какие признанные авторитеты. Кое-кто наверняка попытается объявить меня фантазером и маньяком. Видите ли, моя теория чревата переворотом в науке о доколумбовой Америке. 
Вот такой личностью я задумал изобразить себя еще до того, как отправился в Мексику. Я читал Стефенеа, Прескотта, Вайяна, Альфонсо Касо. Я даже не поленился переписать первую треть диссертации Драйера о взаимопроникновении культур — он пытался доказать, что культуры майя и тольтеков взаимосвязаны, оппоненты разнесли его в пух и прах. Итак, на стол мой легло около восьмидесяти рукописных страниц, я вполне мог их выдать за собственный труд. Эта незаконченная рукопись оправдывает мое пребывание в Мексике. Всякий может поглядеть на полные премудрости страницы, раскиданные по столу, и воочию убедиться, что я за человек. 
Мне казалось, этого хватит; но я упустил из виду, что разыгрываемая мною роль не может не воздействовать на окружающих. Сеньор Ортега, бакалейщик, тоже интересуется доколумбовой историей и, на мою беду, обладает довольно широкими познаниями по этой части. Сеньор Андраде, парикмахер, как выяснилось, родом из небольшого городка всего в пяти милях от развалин Теотиуакана. А малыш Хорке Сильверио, чистильщик обуви (его мать служит в закусочной), мечтает поступить в какой-нибудь знаменитый университет и смиренно спрашивает, не могу ли я замолвить за него словечко в Бонне... 
Я — жертва надежд и ожиданий моих соседей. Я сделался профессором не на свой, а на их образец. По их милости я долгими часами торчу в Национальном музее антропологии, убиваю цельте дни, осматривая Теотиукан, Тулу, Шочикалько. Соседи вынуждают меня без устали трудиться над научными изысканиями. И я в самом деле становлюсь тем, кем прикидывался, — ученым мужем, обладателем необъятных познаний и в придачу помешанным. 
Я проникся этой ролью, она неотделима от меня, она меня преобразила; я уже и вправду верю, что между инками и тольтеками могла существовать связь, у меня есть неопровержимые доказательства, я всерьез подумываю предать гласности свои на ходки и открытия... 
Все это довольно утомительно и совсем некстати. 
В прошлом месяце я изрядно перепугался. Сеньора Эльвира Масиас, у которой я снимаю квартиру, остановила меня на улице и потребовала, чтобы я выбросил свою собаку. 
— Но у меня нет никакой собаки, сеньора! 
— Прошу прощения, сеньор, но у вас есть собака. Вчера вечером она скулила и скреблась в дверь, я сама слышала. А мой покойный муж собак в доме не терпел, такие у него были правила, и я их всегда соблюдаю. 
— Дорогая сеньора, вы ошибаетесь. Уверяю вас... 
И тут, откуда ни возьмись, Гарсия, неотвратимый, как сама смерть, в наглаженной форме хакки; подкатил, пыхтя, на велосипеде и прислушивается к нашему разговору. 
— Что-то скреблось, сеньора? Термиты или тараканы? 
Она покачала головой: 
— Совсем не такой звук. 
— Значит, крысы. К сожалению, должен вам сказать, в вашем доме полно крыс. 
— Я прекрасно знаю, как скребутся крысы, — с глубокой, непобедимой убежденностью возразила сеньора Эльвира. — А это было совсем другое, так только собака скребется, и слышно было, что это у вас в комнатах. Я уже вам сказала, у меня правило строгое — никаких животных в доме держать не разрешается. 
Гарсия не сводил с меня глаз, и во взгляде этом я видел отражение всех моих злодеяний в Дахау, Берген-Бельзене и Терезиенштадте. И очень хотелось сказать ему, что он ошибается, что я не палач, а жертва, и годы войны провел за колючей проволокой в концлагере на Яве. 
Но я понимал: все это не в счет. Мои преступления против человечества отнюдь не выдумка, просто Гарсия учюял не те ужасы, что свершились год назад, а те, что свершатся через год. 
Быть может, в ту минуту я бы во всем признался, не обернись сеньора Эльвира к Гарсии со словами: 
— Ну, что будете делать? Он держит в квартире собаку, а может, и двух, бог знает, какую еще тварь он у себя держит. Что будете делать? 
Гарсия молчал, его неподвижное лицо напоминало каменную маску Тлалока в Чолулском музее. А я вновь прибегнул к обычному способу прозрачной самозащиты, который до сих пор помогал мне хранить мои секреты. Скрипнул зубами, раздул ноздри, словом, постарался изобразить "свирепого испанца". 
— Собаки?! — заорал я. — Сейчас я вам покажу собак! Идите обыщите мои комнаты! Плачу по сотне песо за каждую собаку, которую вы у меня найдете! За каждого поро дистого пса — по двести! Идите и вы, Гарсия, зовите друзей и знакомых! Может, я у себя и лошадь держу, а? Может еще и свинью? Зовите свидетелей, зовите газетчиков, репортеров, пускай в точности опишут мой зверинец! 
— Зря вы кипятитесь, — равнодушно сказал Гарсия. 
— Вот избавимся от собак, тогда не стану кипятиться! горланил я. — Идемте, сеньора, войдите ко мне в комнаты, загляните под кровать, может, там сидит то, что вам примерещилось. А когда наглядитесь, будьте любезны вернуть мне, что останется от платы за месяц, и задаток тоже, и я перееду со своими невидимыми собаками на другую квартиру. 
Гарсия как-то странно на меня посмотрел. Должно быть, на своем веку он видел немало крикунов. Говорят, вот так лезут на рожон преступники определенного склада. 
— Что ж, пойдем погладим, сказал он сеньоре Эльвире. И тут, к моему изумлению, — не ослышался ли я? — она заявила: 
— Ну уж нет! Благородному человеку я верю на слово. 
Повернулась и пошла прочь. 
Я хотел было для полноты картины сказать Гарсии — может он еще сомневается, так пускай и сам осмотрит мою квартиру. По счастью, я вовремя прикусил язык. Гарсии нет дела до приличии. Он бы ве побоялся остаться в дураках. 
— Устал, — сказал я. — Пойду прилягу. 
Тем и кончилось. 
На этот раз я запер входную дверь. Оказалось, все висело на водоске. Пока мы препирались, несчастная зверюга перегрызла ремень, который удерживал ее на привязи, вылезла в кухню и здесь на полу издохла. 
От трупа я избавился обычным способом — скормил остальным. И после этого удвоил предосторожности. Купил радиоприемник, чтобы заглушать голоса моих зверей, как ни мало от них было шуму. Подстелил под клетки толстые циновки. А запахи отбивал крепким табаком — ведь курить ладаном было бы слишком дерзко и пошло. А какая странная насмешка — заподозрить, что я держу собак! Собаки — мои злейшие враги. Они-то знают, что у меня творится. Они издавна верные союзники людей. Они предатели животного мира, как я — предатель человечества. Умей собаки говорить, они немедля бросились бы в полицию и разоблачили меня. 
Когда битва с человечеством наконец разразится, собакам придется разделить судьбу своих господ — выстоять или пасть вместе с ними. 
Проблеск боязливой надежды: детеныши последнего помета обещают многое. Из двенадцати выжили четверо — и растут гладкие, сильные, смышленые. Но вот свирепости им не хватает. Видно, как раз это им с генами по наследству не передалось. Кажется, они даже привязались ко мне — как собаки! Но, конечно, в следующих поколениях можно будет постепенно исправить дело. 
Человечество хранит в памяти зловещие предания о помесях, созданных скрещиванием различных видов. Таковы, среди прочих, химера, грифон и сфйнкс... Мне кажется, эти устрашающие видения античного мира — своеобразное воспоминание о будущем, так Гарсия предощущает еще не содеянные мною преступления. 
Плиний и Диодор повествуют о чудовищных полуверблюдах-полустраусах, полульвах-полуорлах, о созданиях, рожденных лошадью от дракона или тигра. Что подумали бы эти древние летописцы про помесь росомахи с крысой? Что подумает о таком чуде современный биолог? 
Нынешние ученые нипочем не признают, что такая помесь возможна, даже когда мои геральдические звери станут кишмя кишеть в городах и селах. Ни один здравомыслящий человек не поверит, что существует тварь величиной с волка, свирепая и коварная, как росомаха, и притом такая же общественная, легко осваивающаяся в любых условиях и плодовитая, как крыса. Завзятый рационалист будет отрицать столь невероятный вымысел даже в ту минуту, когда зверь вцепится ему в глотку. 
И он будет почти прав. Такой продукт скрещивания всегда был явно невозможен... до тех самых пор, пока в прошлом году я его не получил. 
Скрытность, вызванная необходимостью, иногда перерождается в привычку. Вот и в этом дневнике, тае я намеревался сказать все до конца, я до сих пор не объяснил, чего ради надумал выводить чудовищ и к чему их готовлю. 
Они возмутся за работу примерно через три месяца, в начале июля. К тому времени здешние жители заметят, что в трущобах по окраинам Сокало появилось множество неизвестных животных. Внешность их будут описывать туманно и неточно, но станут дружно уверять, что твари эти — крупные, свирепые и неуловимые. Новость доведут до сведения властей, промелькнут сообщения в газетах. Поначалу разбои припишут волкам или одичавшим псам, хотя незваные гости с виду на собак ничуть не похожи. 
Попробуют истребить их обычными способами — но безуспешно. Загадочные твари рассеются по всей столице, проникнут в богатые пригороды — в Педрегал и Койсокан. К тому времени станет известно, что они, как и люди, всеядны. И уже возникнет подозрение (вполне справедливое), что размножаются они с необычайной быстротой. 
Вероятно, только позже оценят, насколько они разумны. 
На борьбу с нашествием будут направлены воинские части но тщетно. Над полями и селениями загудят самолеты; но что им бомбить? Эти твари не мишень для обычного оружия, они не ходят стаями. Они прячутся по углам, под диванами, в чуланах, они все время тут, подле вас, но ускользают от взгляда... Пустить в ход отраву? Но они жрут то, что вы им подсовываете. 
И вот настает август, и люди уже совсем бессильны повлиять на ход событий. Мехико занят войсками, но это одна видимость: орды зверей захлестнули Толуку, Икстапан, Тепальсинго, Куэрнаваку, и, как сообщают, их уже видели в Сан-Луис Потоси, в Оахаке и Вера-Крусе. 
Совещаются ученые; предложены чрезвычайные меры, в Мексику съезжаются специалисты со всего света. Зверье не созывает совещаний и не публикует манифестов. Оно попросту плодится и множится, оно уже распространилось к северу до самого Дуранго и к югу вплоть до Вильярмосы. 
Соединенные Штаты закрывают свои границы — еще один символический жест. Звери достигают Пьедрас Неграс, не спросясь переходят Игл Пасс; без разрешения появляются в Эль Пасо, Ларедо, Браунзвиле. Как смерч, проносятся по равнинам и пустыням, как прибой, захлестывают, города. Это пришли мохнатые друзья доктора Вампира, и они уже не уйдут. 
И, наконец, человечество понимает: задача не в том, чтобы уничтожить загадочное зверье. Нет, задача — не дать зверью уничтожить человека. 
Я нимало не сомневаюсь: это возможно. Но тут потребуются объединенные усилия и изобретательность всего человечества. Вот чего хочу я достичь, выводя породу чудовищ. 
Видите ли, надо что-то делать. Я задумал своих зверей как противовес, как силу, способную сдерживать неуправляемую машину — человечество, которое обезумев, губит и себя, и всю нашу планету. В конце концов, какое у человека право истреблять неугодные ему виды жизни? Неужели все живое на Земле должно либо служить его так плохо продуманным планам, либо сгинуть? Разве каждый вид, каждая форма жизни не имеет права на существование — права бесспорного и неопровержимого? 
Хоть я и решился на самые крайние меры, они небесполезны для рода людского. Никого больше не будут тревожить водородная бомба, бактериологическая война, гибель лесов, загрязнение водоемов и атмосферы, парниковый эффект и прочее. В одно прекрасное утро все эти страхи покажутся далеким прошлым. Человек вновь будет зависеть от природы. Он останется единственным в своем роде разумным существом, хищником; но отныне он вновь будет подвластен сдерживающим, ограничивающим силам, которых так долго избегал. 
Он сохранит ту свободу, которую ценит превыше всего, — он все еще волен будет убивать; он только потеряет возможность истреблять дотла. 
Пневмония — великий мастер сокрушать надежды. Она убила моих зверей. Вчера последний поднял голову и поглядел на меня. Большие светлые глаза его потускнели. Он поднял лапу, выпустил когти и легонько царапнул мою руку. 
И я не удержался от слез, потому что понял: несчастная тварь старалась доставить мне удовольствие, она знала, как жаждал я сделать ее свирепой, беспощадной — бичем рода людского. 
Усилие оказалось непомерным. Великолепные глаза закрылись. Зверь чуть заметно содрогнулся и испустил дух. 
Конечно, пневмонией можно объяснить не все. Помимо того, просто не хватило воли к жизни. С тех пор, как Землею завладел человек, все другие виды утратили жизнестойкость. Порабощенные еноты еще резвятся в поредевших Адирондакских лесах, и порабощенные львы обнюхивают жестянки из-под пива в Крюгер-парке. Они, как и все остальные, существуют только потому, что мы их терпим, ютятся в наших владениях, словно временные поселенцы. И они это знают. 
Вот почему трудно найги в животном мире жизнелюбие, стойкость и силу духа. Сила духа — достояние победителей. 
Со смертью последнего зверя пришел конец и мне. Я слишком устал, слишком подавлен, чтобы начать сызнова. Мне горько, что я подвел человечество. Горько, что подвел львов, страусов, тигров, китов и всех, кому грозит вымирание и гибель. Но еще горше, что я подвел воробьев, ворон, крыс, гиен — всю эту нечисть, отребье, которое только для того и существует, чтобы человек его уничтожал. Самое искреннее мое сочувствие всегда было на стороне изгнанников, на стороне отверженных, заброшенных, никчемных — я и сам из их числа. 
Разве оттого только, что они не служат человеку, они нечисть и отребье? Да разве не все формы жизни имеют право на существование — право полное и неограниченное? Неужели всякая земная тварь обязана служить одному-единственному виду, иначе ее сотрут с лица Земли? 
Должно быть, найдется еще человек, который думает и чувствует, как я. Прошу его: пусть продолжает борьбу, которую начал я, единоличную войну против наших сородичей, пусть сражается с ними, как сражался бы с бушующим пламенем пожара. 
Страницы эти написаны для моего предполагаемого преемника. 
Что до меня, недавно Гарсия и еще какой-то чин явились ко мне на квартиру для "обычного" санитарного осмотра. И обнаружили трупы нескольких выведенных мною тварей, которые я еще не успел уничтожить. Меня арестовали, обвинили в жестоком обращении с животными и в том, что я устроил у себя на дому бойню без соответствующего разрешения. 
Я собираюсь признать себя виновным по всем пунктам. Обвинения эти ложны, но — согласен — по сути своей они безусловно справедливы. 

Поднимается ветер

За стенами станции поднимался ветер. Но двое внутри не замечали этого — на уме у них было совсем другое. Клейтон еще раз повернул водопроводный кран и подождал. Ничего. 
— Стукни-ка его посильнее, — посоветовал Неришев. 
Клейтон ударил по крану кулаком. Вытекли две капли. Появилась третья, повисела секунду и упала. И все. 
— Ну, ясно, — с горечью сказал Клейтон. — Опять забило эту чертову трубу. Сколько у нас воды в баке? 
— Четыре галлона, да и то если в нем нет новых трещин, ответил Неришев. 
Не сводя глаз с крана, он беспокойно постукивал по нему длинными пальцами. Он был крупный, рослый, но почему-то казался хрупким, бледное лицо обрамляла реденькая бородка. Судя по виду, он никак не подходил для работы на станции наблюдения на далекой чужой планете. Но, к великому сожалению Корпуса Освоения, давно выяснилось, что для этой работы подходящих людей вообще не бывает. 
Неришев был опытный биолог и ботаник. По натуре беспокойный, он в трудные минуты поражал своей собранностью. Таким людям нужно попасть в хорошую переделку, чтобы оказаться на высоте положения. Пожалуй, именно поэтому его и послали осваивать такую неуютную планету, как Карелла. 
— Наверно, придется все-таки выйти и прочистить трубу, сказал Неришев, не глядя на Клейтона. 
— Видно так, — согласился Клейтон и еще раз изо всех сил стукнул по крану. — Но ведь это просто самоубийство! Ты только послушай! 
Клейтон был краснощекий коренастый крепыш с бычьей шеей. Он работал наблюдателем уже на третьей планете. 
Пробовал он себя и на других должностях в Корпусе Освоения, но ни одна не пришлась ему по душе. ПОИМ Первичное Обнаружение Иных Миров — сулило чересчур много всяких неожиданностей. Нет, это работа разве что для какого-нибудь сорвиголовы или сумасшедшего. А на освоенных планетах, наоборот, чересчур тихо и негде развернуться. 
Вот теперешняя должность наблюдателя недурна. Знай сиди на планете, только что открытой ребятами из Первичного Обнаружения Иных Миров и обследованной роботом— спутником. Тут требуется одно: стоически выдерживать любые неудобства и всеми правдами и неправдами оставаться в живых. Через год его заберет отсюда спасательный корабль и примет его отчет. В зависимости от этого отчета планету будут осваивать дальше или откажутся от нее. 
Каждый раз Клейтон исправно обещал жене, что следующий полет будет последним. Уж когда закончится этот год, он точно осядет на Земле и станет хозяйничать на своей маленькой ферме. Он обещал... 
Однако едва кончался очередной отпуск, Клейтон снова отправлялся в путь, чтобы делать то, для чего предназначила его сама природа: стараться во что бы то ни стало выжить, пуская в ход все свое умение и выносливость. 
Но на сей раз с него, кажется, и правда хватит. Они с Неришевым пробыли на Карелле уже восемь месяцев. Еще четыре — и за ними придет спасательный корабль. Если и на этот раз он уцелеет — все, баста, больше никуда! 
— Слышишь? — спросил Неришев. 
Далекий, приглушенный ветер вздыхал и бормотал вокруг стального корпуса станции, как легкий летний бриз. 
Таким он казался здесь, внутри станции, за трехдюймовыми стальными стенами с особой звуконепроницаемой прокладкой. 
— А он крепчает, — заметил Клейтон и подошел к индикатору скорости ветра. Судя по стрелке, этот ласковый ветерок дул с постоянной скоростью восьмидесяти двух миль в час! 
На Карелле это всего лишь легкий бриз. 
— Ах, черт, не хочется мне сейчас вылезать, — сказал Клейтон. — Пропади оно все пропадом! 
— А очередь твоя, — заметил Неришев. 
— Знаю. Дай хоть немножко поскулить сначала. Вот что, пойдем спросим у Сманика прогноз. 
Они двинулись через станцию мимо отсеков, заполненных продовольствием, запасами воздуха, приборами и инструментами, запасным оборудованием; стук их каблуков по стальному полу отдавался гулким эхом. В дальнем конце виднелась тяжелая металлическая дверь, выходившая в приемник. Оба натянули маски, отрегулировали приток кислорода. 
— Готов? — спросил Клейтон. 
— Готов. 
Они напряглись, ухватились за ручки возле двери. Клейтон нажал кнопку. Дверь скользнула в сторону, и внутрь со свистом ворвался порыв ветра. Оба низко пригнулись и, с усилием одолевая напор ветра, вошли в приемник. 
Это помещение футов тридцать в длину и пятнадцать в ширину служило как бы продолжением станции, но не было герметически непроницаемым. В стальной каркас стен были вделаны щитки, которые в какой-то мере замедляли и сдерживали воздушный поток. Судя по индикатору, здесь, внутри, ветер дул со скоростью тридцать четыре мили в час. 
"Черт, какой ветрище, а придется еще беседовать с карелланцами" — подумал Клейтон. Но иного выхода не было. Здешние жители выросли на планете, где ветер никогда не бывает слабее семидесяти миль в час, и не могли выносить "мертвый воздух" внутри станции. Они не могли дышать там, даже когда люди уменьшали содержание кислорода до обычного на Карелле. В стенах станции у них кружилась голова и они сразу пугались. Пробыв там немного, они начинали задыхаться, как люди в безвоздушном пространстве. 
А ветер со скоростью в тридцать четыре мили в час — это как раз та средняя величина, которую могут выдержать и люди, и карелланцы. 
Клейтон и Неришев прошли по приемнику. В углу лежал какой-то клубок, нечто вроде высушенного осьминога. Клубок зашевелился и учтиво помахал двумя щупальцами. 
— Добрый день, — поздоровался Сманик. 
— Здравствуй, — отвечал Клейтон. — Что скажешь об этой погоде? 
— Отличная погода, — сказал Сманик. 
Неришев потянул Клейтона за рукав. 
— Что он говорит? — спросил он и задумчиво кивнул, когда Клейтон перевел ему слова Сманика. Неришев был не так способен к языкам, как Клейтон. Он пробыл здесь уже восемь месяцев, но язык карелланцев все еще казался ему совершенно невразумительным набором щелчков и свистков. Появились еще несколько карелланцев и тоже вступили в разговор. Все они походили на пауков или осьминогов, у всех были маленькие круглые тела и длинные гибкие щупальца. Самая удобная форма тела на этой планете, и Клейтон частенько ловил себя на том, что завидует им. Для него станция — единственное надежное убежище, а для этих вся планета — дом родной. 
Нередко он видел, как карелланец шагает против ураганного ветра: семь-восемь щупалец намертво впились в почву, а остальные протянуты вперед в поисках новой опоры. Или же они катятся по ветру, словно перекати-поле, плотно обвив себя всеми щупальцами, — ни дать ни взять плетеная корзинка. А как весело и дерзко управляются они со своими сухопутными кораблями, как лихо мчатся по ветру, точно гонимые им облака. 
"Что ж, зато на Земле они выглядели бы преглупо" подумал Клейтон. 
— Какая будет погода? — спросил он Сманика. 
Карелланец на минуту призадумался, втянул в себя воздух и потер два щупальца одно о другое. 
— Пожалуй, ветер еще немножко усилится, — сказал он наконец. — Но ничего страшного не будет. 
Теперь задумался Клейтон. "Ничего страшного" для карелланца может означать гибель для землянина. И все-таки это звучит утешительно. 
Они с Неришевым вновь ушли в станцию и закрыли за собой дверь. 
— Слушай, — сказал Неришев, — если ты предпочитаешь переждать... 
— Уж лучше скорее отделаться. 
Единственная тусклая лампочка под потолком освещала блестящую, гладкую громаду Зверя. Так они прозвали машину, созданную специально для передвижения по Карелле. 
Зверь был весь бронированный, как танк, и обтекаемый, как полушарие. В мощной стальной броне были прорезаны смотровые щели, забранные небьющимся стеклом, толщиной и прочностью не уступающим стали. Центр тяжести танка был расположен очень низко: основная масса двенадцатитонной громады размещалась у самого днища. Зверь закрывался герметически. Его тяжелый дизельный двигатель и все входные и выходные отверстия были снабжены особыми пыленепроницаемыми покрышками. Эта неподвижная махина на шести колесах с толстенными шинами напоминала некое доисторическое чудовище. 
Клейтон залез внутрь, надел шлем и защитные очки, пристегнулся к мягкому сиденью. Потом включил мотор, прислушался и кивнул. 
— В порядке, — сказал он. — Зверь готов к прогулке. Иди наверх и открой дверь гаража. 
— Счастливо, — сказал Неришев и вышел. 
Клейтон внимательно проверил приборы: да, все технические новинки, изготовленные специально для Зверя, работают отлично. Через минуту по радио раздался голос Неришева: 
— Открываю дверь. 
— Давай. 
Тяжелая дверь скользнула в сторону, и Клейтон вывел Зверя. 
Станция была поставлена на широкой пустой равнине. Конечно, горы могли бы хоть немного защитить от ветра, но горы на Карелле беспрестанно возникают и рушатся. Впрочем, на равнине есть и свои опасности. И чтобы избежать хотя бы самых грозных, вокруг станции установлены прочные стальные надолбы. Они стоят очень близко друг к другу и нацелены остриями наружу, точно старинные противотанковые укрепления, да и служат, собственно, тем же целям. 
Клейтон повел Зверя по одному из узких извилистых проходов, проложенных в гуще этой стальной щетины. Выбрался на открытое место, отыскал водопроводную трубу и двинулся вдоль нее. На небольшом экране засветилась белая линия. Она будет показывать малейшую поломку или чужеродное тело в этой трубе. 
Впереди простиралась однообразная скалистая пустыня. Время от времени на глаза Клейтону попадался одинокий низкорослый кустик. Ветер, приглушенный урчанием мотора, дул прямо в спину. 
Клейтон взглянул на индикатор скорости ветра. Девяносто две мили в час! 
Клейтон уверенно продвигался вперед, тихонько мурлыча что-то себе под нос. Временами слышался треск — камешки, гонимые ураганным ветром, барабанили по танку. Они отскакивали от толстой стальной шкуры Зверя, не причиняя никакого вреда. 
— Все в порядке? — спросил по радио Неришев. 
— Как нельзя лучше, — отвечал Клейтон. 
Вдалеке он различил сухопутный корабль карелланцев. Футов сорока в длину, довольно узкий, корабль проворно скользил вперед на грубых деревянных катках. Паруса были сработаны из древесины лиственного кустарника — на планете их было всего несколько пород. 
Поравнявшись с Клейтоном, карелланцы помахали ему щупальцами. Они, видимо, направлялись к станции. 
Клейтон вновь стал следить за светящейся линией. Теперь шум ветра стал громче, его рев перекрывал даже стук мотора. Скорость его по индикатору была уже девяносто семь миль в час. 
Клейтон угрюмо, неотрывно глядел в иссеченное песком смотровое стекло. Вдалеке сквозь пыльные вихри смутно маячили зазубрины скал. По корпусу Зверя барабанили камешки, и стук их глухо отдавался внутри. Клейтон заметил еще один сухопутный корабль, потом еще три. Они упрямо продвигались против ветра. 
Странно: с чего это их всех вдруг потянуло на станцию? Клейтон вызвал по радио Неришева. 
— Как дела? — спросил Неришев. 
— Я уже почти добрался до колодца, поломки пока не видно, — сказал Клейтон. — Кажется, к тебе туда едет целая орава карелланцев? 
— Да. С подветренной стороны приемника уже стоят шесть кораблей и подходят новые. 
— Пока у нас с ними еще не бывало никаких неприятностей, — раздумчиво проговорил Клейтон. — Как по-твоему, в чем тут дело? 
— Они привезли с собой еду. Может, у них какой-нибудь праздник... 
— Может быть. Смотри там, поосторожней! 
— Не беспокойся. Ты сам будь осторожен и давай скорей назад... 
— Нашел поломку! После поговорим. 
Поломка отражалась на экране белым пятном. Вглядевшись сквозь смотровое стекло, Клейтон понял, что по трубе, верно, прокатилась каменная глыба, смяла ее и покатилась дальше. 
Он остановил танк с подветренной стороны трубы. Скорость ветра достигала уже ста тринадцати миль в час. Клейтон выскользнул из Зверя, прихватив несколько отрезков трубы, материал для заплат, паяльную лампу и ящик с инструментами. Все это он обвязал вокруг себя, а сам привязался к танку прочным нейлоновым канатом. 
Снаружи ветер сразу его оглушил. Он грохотал и ревел, точно яростный морской прибой. Клейтон увеличил подачу кислорода в маску и принялся за работу. 
Через два часа он наконец закончил ремонт, на который обычно хватает пятнадцати минут. Одежда его была изорвана в клочья, воздухоотвод забит песком и пылью. 
Клейтон вскарабкался обратно в танк, задраил люк и без сил повалился на пол. Под порывами ветра танк начал вздрагивать. Но Клейтон не обратил на это никакого внимания. 
— Алло! Алло! — кричал Неришев по радио. 
Клейтон устало взобрался на сиденье и отозвался. 
— Скорей назад, Клейтон! Отдыхать сейчас некогда. Ветер уже сто тридцать восемь! По-моему, надвигается буря! 
Буря на Карелле! Клейтону даже думать об этом не хотелось. За все восемь месяцев такое случилось только один раз, скорость ветра дошла тогда до ста шестидесяти миль. 
Он развернул танк и тронулся в обратный путь, прямо навстречу ветру. Он дал полный газ, но машина ползла ужасающе медленно. Три мили в час — вот и все, что можно было выжать из мощного мотора при встречном ветре скоростью сто тридцать восемь миль в час. 
Клейтон глядел упорно вперед. Судя по длинным струям пыли и песка, все вихри бескрайних небес устремились в одну-единственную точку — в его смотровое стекло. Каменные обломки, подхваченные ветром, летели навстречу, росли на глазах и обрушивались все на то же стекло. И всякий раз Клейтон невольно съеживался и втягивал голову в плечи. 
Мотор начал захлебываться и давать перебои. 
— Нет, нет, малыш, — выдохнул Клейтон. — Не сдавай, погоди! Сначала доставь меня домой, а там как хочешь. Уж пожалуйста! 
Он прикинул, что до станции еще миль десять и все против ветра. 
Вдруг что-то загрохотало, будто с горы низвергалась лавина. Это громыхала каменная глыба величиной с дом. Ветер не мог поднять такую громадину и просто катил ее, вспахивая ею каменистую почву, как плугом. 
Клейтон круто повернул руль. Мотор надрывно взревел, и танк невыносимо медленно отполз в сторону, давая глыбе дорогу. Клейтон смотрел, как она надвигается, его трясло; он барабанил кулаком по приборной доске. 
— Скорей, крошка, скорей! 
Глыба с грохотом пронеслась мимо, она делала добрых тридцать миль в час. 
— Чуть не шарахнуло, — сказал себе Клейтон. Он попытался снова повернуть Зверя против ветра по направлению к станции, но не тут-то было. 
Мотор выл и ревел, силясь справиться с тяжелой машиной, но ветер, как неумолимая серая стена, отталкивал ее прочь. 
Стрелка индикатора показывала уже сто пятьдесят девять в час. 
— Как ты там? — спросил по радио Неришев. 
— Превосходно! Не мешай, я занят. 
Клейтон поставил танк на тормоза, отстегнулся от сиденья и кинулся к мотору. Отрегулировал зажигание, проверил смесь и поспешил назад к рулю. 
— Эй, Неришев! Этот мотор скоро сдохнет! 
Долгое мгновение Неришев не отвечал. Потом спросил очень спокойно: 
— А что с ним случилось? 
— Песок! — сказал Клейтон. — Ветер гонит его со скоростью сто пятьдесят девять миль в час. Песок в подшипниках, в форсунках, всюду и везде. Проеду, сколько удастся. 
— А потом? 
— А потом поставлю парус, — отвечал Клейтон. — Надеюсь, мачта выдержит. 
Теперь он был поглощен одним: вел машину. При таком ветре Зверем нужно было управлять, как кораблем в бурном море. Клейтон набрал скорость, когда ветер дул ему в корму, потом круто развернулся и пошел против ветра. 
На этот раз Зверь послушался и лег на другой галс. 
Что ж, больше ничего не придумаешь. Весь путь против ветра нужно пройти, беспрестанно меняя галс. Он стал поворачивать, но даже на полном газу машина не могла держать против ветра круче, чем на сорок градусов. 
Целый час Клейтон рвался вперед, поминутно меняя галс и делая три мили для того, чтобы продвинуться на две. Каким-то чудом мотор все еще работал. Клейтон мысленно благославлял его создателей и умолял двигатель продержаться еще хоть сколько-нибудь. 
Сквозь слепящую завесу песка и пыли он увидел еще один карелланский корабль. Паруса у него были зарифлены, и он кренился набок так, что страшно было смотреть. И все же он довольно бойко продвигался против ветра — и вскоре обогнал Зверя. 
Вот счастливчики, подумал Клейтон. Сто шестьдесят пять миль в час для них — всего лишь попутный ветерок! 
Вдали показалось серое полушарие станции. 
— Я все-таки доберусь! — завопил Клейтон. — Открывай ром, Неришев, дружище! Ох и напьюсь же я сегодня! 
Мотор словно того и ждал — тут-то он и заглох. Клейтон яростно выругался и поставил танк на тормоза. Проклятое невезенье! Дуй ветер ему в спину, он бы преспокойно прикатил домой. Но ветер, разумеется, дул прямо в лоб. 
— Что думаешь делать? — спросил Неришев. 
— Сидеть тут, — отвечал Клейтон. — Когда ветер поутихнет и начнется ураган, я приду пешком. 
Двенадцатитонная махина вся содрогалась и дребезжала под ударами ветра. 
— Знаешь, что я тебе скажу? — продолжал Клейтон. Теперь-то уж я наверняка подам в отставку. 
— Да ну? Ты серьезно? 
— Совершенно серьезно. У меня в Мэриленде ферма с видом на Чесапикский залив. И знаешь, что я буду делать? 
— Что же? 
— Разводить устриц. Понимаешь, устрица... Что за черт! Станция медленно уплывала прочь, ее словно относило ветром. Клейтон протер глаза: уж не спятил ли он? Потом вдруг понял, что танк хоть и на тормозах, хоть и обтекаемой формы, но ветер неуклонно оттесняет его назад. 
Клейтон со злостью нажал кнопку на распределительном щите и выпустил сразу правый и левый якоря. Они с тяжелым звоном ударились о камни, заскрипели и задребезжали стальные тросы. Клейтон вытравил семьдесят футов стального каната, потом закрепил тормоза лебедки. Танк вновь стоял как вкопанный. 
— Я отдал якоря, — сообщил Клейтон Неришеву. 
— И что, держат? 
— Пока держат. 
Клейтон закурил сигарету и откинулся на спинку кресла. Каждая мышца ныла от напряжения. Веки дергались от усталости: ведь он столько времени неотрывно следил за направлением ветра, который обрушивался то справа, то слева. Клейтон закрыл глаза и попытался хоть немного отдохнуть. 
Свист ветра прорезал стальную обшивку танка. Ветер выл, стонал, дергал и тряс машину, словно искал, за что бы уцепиться на ее гладком, полированном корпусе. Когда он достиг ста шестидесяти девяти миль в час, вырвало щитки вентилятора. Счастье, что на мне герметически закрытые очки, а то бы я ослеп, подумал Клейтон, и если бы не кислородная маска — непременно бы задохся. В кабине вихрем закружилась густая пыль, насыщенная электричеством. 
По корпусу танка, точно пулеметная очередь, застучали камешки. Теперь они ударяли куда сильнее прежнего. Интересно, много ли им нужно, чтобы пробить стальную броню насквозь? 
В такие минуты Клейтону всегда бывало нелегко сохранять хладнокровие и рассудительность. Он особенно остро ощущал, как уязвима человеческая плоть, и с ужасом думал, что грозным силам Вселенной ничего не стоит его раздавить. Зачем он здесь? Человеку здесь не место, он должен оставаться на Земле, где воздух тих и спокоен. Вернуться бы только домой... 
— Как ты там? — спросил Неришев. 
— Отменно, — устало ответил Клейтон. — А у тебя как? 
— Неважно. Вся постройка дрожит и вибрирует. Если этот ветер надолго, фундамент может не выдержать. 
— А наши еще собираются устроить тут заправочную станцию, — сказал Клейтон. 
— Ну, ты же знаешь в чем суть. Карелла — единственная твердая планета между Энгарсой и Южным Каменным Поясом. Все остальные — газовые гиганты. 
— Придется им строить свою станцию прямо в космосе. 
— А ты знаешь во сколько это обойдется? 
— Да пойми ты, черт побери, дешевле построить новую планету, чем держать заправочную станцию на этой! 
Клейтон сплюнул: рот у него был набит пылью. 
— Хотел бы я уже очутиться на спасательном корабле! Много у тебя там карелланцев? 
— Штук пятнадцать сидят в приемнике. 
— Ничего угрожающего? 
— По-моему, нет, но ведут себя как-то странно. 
— А что? 
— Сам не знаю, — отвечал Неришев. — Только не нравится мне это. 
— Ты бы лучше не вылезал пока в приемник, что ли. Говорить с ними ты все равно не можешь, а я хочу застать тебя целым и невредимым, когда вернусь. — Он запнулся. Если, конечно, вернусь. 
— Прекрасно вернешься, — пообещал Неришев. 
— Ясно, вернусь... Ах, черт! 
— Что такое? Что случилось? 
— На меня летит скала! После поговорим. 
И Клейтон уставился на каменную громадину: черное пятно быстро увеличивалось, приближаясь к нему с наветренной стороны. Оно надвигалось прямиком на его неподвижный беспомощный танк. Клейтон мельком глянул на индикатор. Сто семьдесят четыре в час! Не может этого быть! Впрочем, и в земной стратосфере реактивная струя бьет со скоростью двести миль в час. 
Камень, уже огромный как дом, все рос, надвигался, катился на Зверя. 
— Сворачивай! Прочь! — заорал ему Клейтон, изо всех сил колотя кулаком по приборной доске. 
Но камень под чудовищным напором ветра неуклонно мчался вперед. 
С криком отчаяния Клейтон нажал кнопку и освободил оба якоря. Втягивать их не было времени, даже если бы лебедка выдержала нагрузку. А камень все ближе... 
Клейтон отпустил тормоза. 
Зверь, подгоняемый ветром в сто семьдесят восемь миль в час, стал набирать скорость. Через несколько секунд он делал уже тридцать восемь миль в час, но в зеркале заднего обзора Клейтон видел, что камень нагоняет. 
Когда он был уже совсем близко, Клейтон рванул руль влево. Танк угрожающе накренился, вильнул в сторону, заскользил, как по льду, и едва не опрокинулся. Клейтон намертво вцепился в руль управления, стараясь выровнять машину. Надо же! Танк весит двенадцать тонн, а я развернул его по ветру, как парусную лодчонку, подумал он. Бьюсь об заклад, никому это до меня не удавалось! 
Камень величиной с добрый небоскреб пронесся мимо. Тяжелый танк чуть покачнулся и грузно осел на все свои шесть колес. 
— Клейтон! Что случилось? Ты жив? 
— Живехонек, — задыхаясь выговорил Клейтон. — Но мне пришлось убрать якоря. Меня сносит по ветру! 
— А повернуть можешь? 
— Пробовал, чуть не опрокинулся. 
— Куда же тебя сносит? 
Клейтон посмотрел в даль. Впереди, окаймляя равнину, дыбились грозные черные скалы. 
— Еще миль пятнадцать — и я врежусь в скалы. При такой скорости этого ждать недолго. 
Клейтон снова нажал на тормоза. Шины завизжали, прокладки тормозов яростно задымились. Но ветер — уже сто восемьдесят три в час — даже не заметил такого пустяка. Танк сносило теперь со скоростью сорока четырех миль в час. 
— Попробуй паруса! — закричал Неишев. 
— Не выдержат. 
— А ты попробуй. Другого выхода нет! Здесь уже сто восемьдесят пять в час. Вся станция трясется! Камни срывают надолбы. Боюсь, пробьет стены и расплющит... 
— Хватит, — прервал Клейтон. — Мне тут не до тебя. 
— Не знаю, выдержит ли станция. Слушай, Клейтон, попробуй... 
Радио вдруг захлебнулось и. умолкло. Настала зловещая тишина. 
Клейтон несколько раз стукнул по приемнику, потом махнул рукой. Танк сносило уже со скоростью сорок девять миль в час. Скалы вырастали перед ним с устрашающей быстротой. 
— Ну что ж, — сказал себе Клейтон. — Вот и все. 
Он выпустил последний запасной якорь. Стальной трос протянулся во всю длину своих двухсот футов, и скорость Зверя замедлилась до тридцати миль в час. Якорь волочился следом и взрывал почву, как плуг на реактивном двигателе. 
Теперь Клейтон включил парусный механизм. Земные инженеры установили его на танке точно так же, как на маленьких моторных лодках, выходящих в океан, на всякий случай ставят невысокую вспомогательную мачту и парус. Парус — страховка на случай, если откажет мотор. На Карелле человеку ни за что не добраться до дому, если его машина откажет. Тут без дополнительной энергии пропадешь. 
Мачта — короткий мощный стальной столб — выдвинулась сквозь задраенное отверстие в крыше. Ее тут же со всех сторон закрепили магнитные каркасы и подпорки. На мачте тотчас развернулась металлическая кольчуга паруса. Поднимался он при помощи шкота — тройного каната гибкой стали; Клейтон управлял им, орудуя лебедкой. 
Парус был площадью всего в несколько квадратных футов. И, однако, он увлекал вперед двенадцатитонное чудовище с замкнутыми тормозами и якорем, выпущенным на всю длину стального каната в двести пятьдесят футов... 
Это не так трудно... когда скорость ветра — сто восемьдесят пять миль в час. 
Клейтон вытравил шкот и повернул Зверя боком к ветру. Но этого оказалось недостаточно. Он опять взялся за лебедку и повернул парус еще круче к ветру. 
Ураган ударил в бок, громоздкий танк угрожающе накренился, колеса с одной стороны поднялись в воздух. Клейтон поспешно убрал несколько футов шкота. Металлическая кольчуга вздрагивала и скрипела под свирепыми порывами ветра. 
Искусно маневрируя оставшейся узкой полоской паруса, Клейтон ухитрялся кое-как удерживать все шесть колес танка на грунте и держался нужного курса. 
В зеркало он видел позади черные зубчатые скалы. Это был его подветренный берег — берег, где ждало крушение. Но он все-таки выбрался из ловушки. Медленно, фут за футом, парус оттаскивал его прочь. 
— Молодчина! — кричал Клейтон мужественному Зверю. 
Но недолго он торжествовал победу; раздался оглушительный звон, и что-то со свистом пронеслось у самого виска. При ветре сто восемьдесят в час мелкие камешки уже пробивали броню. То, что обрушилось сейчас на Клейтона, можно сравнить разве что с беглым пулеметным огнем. Карелланский ветер рвался в отверстия, пробитые камешками, пытаясь свалить его на пол. 
Клейтон отчаянно цеплялся за руль. Парус трещал. Кольчуга эта была сплетена из самых прочных и гибких металлических сплавов, но против такого урагана и ей долго не устоять; короткая толстая мачта, укрепленная шестью могучими тросами, раскачивалась, как тонкая удочка. 
Тормозные прокладки начинали сдавать. Зверя несло уже со скоростью пятьдесят миль в час. 
Клейтон так устал, что не мог ни о чем думать. Руки его судорожно сжимали руль, он машинально вел танк и, щуря воспаленные глаза, яростно всматривался в бурю. 
С треском разорвался парус. Обрывки с минуту метались по ветру, потом мачта рухнула. Порывы ветра достигали теперь ста девяноста миль в час. 
И Клейтона понесло назад, на скалы. А потом ветер дошел до ста девяноста двух миль в час, подхватил стальную махину, ярдов двенадцать нес ее по воздуху, вновь швырнул на колеса. От удара лопнула передняя шина, за ней — сразу же две задние. Клейтон опустил голову на руки и стал ждать конца. 
И вдруг Зверь остановился, как вкопанный. Клейтона кинуло вперед. Привязной ремень мгновенье удерживал его в кресле, потом лопнул. Клейтон ударился лбом о приборную доску и свалился оглушенный, весь в крови. 
Он лежал на полу и сквозь пелену, которая обволакивала сознание, силился сообразить, что же произошло. Мучительно медленно вскарабкался опять в кресло, смутно понимая, что кости целы. Живот, наверно, весь ободран. Изо рта текла кровь. 
Наконец, поглядев в зеркало, он понял, что случилось. Дополнительный якорь, который волочился за танком на длинном канате, зацепился за какой-то каменный выступ и застрял, рывком остановив танк меньше чем в полумиле от скал. Спасен! 
Пока — спасен... 
Но ветер все не унимался. Он дул уже со скоростью ста девяноста трех миль в час; С оглушительным ревом он опять поднял Зверя в воздух, швырнул его оземь, снова поднял и снова швырнул. Стальной канат гудел как гитарная струна. Клейтон цеплялся за кресло руками и ногами. Долго не продержаться, думал он. Но если не цепляться изо всех сил, его просто-напросто размажет по стенам бешено скачущего танка... 
Впрочем, канат тоже может лопнуть — и он полетит кувырком прямо на скалы. 
И он цеплялся. Танк снова взлетел в воздух, и тут Клейтон на миг поймал взглядом индикатор. Душа у него ушла в пятки. Все. Конец. Погиб. Нельзя продержаться, когда этот проклятый ветер дует со скоростью сто восемьдесят семь в час! Это уж чересчур! 
Сколько?! Сто восемьдесят семь? Значит, ветер начал спадать! 
Сперва Клейтон просто не поверил. Однако стрелка медленно, но верно ползла вниз. При ста шестидесяти в час танк перестал скакать и покорно остановился на якорной цепи. При ста пятидесяти трех ветер переменил направление — верный знак, что буря стихает. 
Когда стрелка индикатора дошла до отметки сто сорок две мили в час, Клейтон позволил себе роскошь потерять сознание. 
К вечеру за ним пришли карелланцы. Искусно маневрируя двумя огромными сухопутными кораблями, они подошли к Зверю, привязали к нему крепкие лианы — куда более прочные, чем стальные канаты, — и на буксире приволокли изувеченный танк обратно на станцию. 
Они принесли Клейтона в приемник, а Неришев перетащил его в тишину и покой станции. 
— Ни одна кость не сломана, только нескольких зубов не хватает, — сообщил ему Неришев. — Но на тебе живого места нет. 
— Все-таки мы выстояли, — сказал Клейтон, 
— Еле-еле. Защитная ограда вся разрушена. В станцию прямиком врезались два огромных валуна, она едва выдержала. Я проверил фундамент, ему тоже здорово досталось. Еще одна такая переделка — и мы... 
— И мы опять как-нибудь, да выстоим! Мы земляне, нас не так-то легко одолеть! Правда, за все восемь месяцев такого еще не бывало. Но еще четыре — и за нами придет корабль. Выше голову, Неришев! Идем? 
— Куда? 
— Хочу потолковать с этим чертовым Смаником. 
Они вышли в приемник. Там было полным-полно карелланцев. Снаружи, с подветренной стороны станции, пришвартовалось несколько десятков сухопутных кораблей. 
— Сманик! — окликнул Клейтон. — Что тут такое происходит? 
— Летний праздник, — сказал Сманик. — Наш ежегодный великий праздник. 
— Гм. А как насчет того ветра? Что ты теперь о нем думаешь? 
— Я бы определил его как умеренный, — сказал Сманик. Ничего опасного, но немного неприятно для прогулок под парусом. 
— Вот как, неприятно! Надеюсь, впредь ты будешь предсказывать поточнее. 
— Всегда угадывать погоду очень трудно, — возразил Сманик. — Мне очень жаль, что мой последний прогноз оказался неверным. 
— Последний? Как так? Почему? 
— Вот это, — продолжал Сманик и широко повел щупальцем вокруг, — это весь мой народ, племя Сиримаи. Мы отпраздновали Летний праздник. Теперь лето кончилось, и нам нужно уходить. 
— Куда? 
— В пещеры на дальнем западе. Отсюда на наших кораблях две недели ходу. Мы укроемся в пещерах и проживем там три месяца. Там мы будем в безопасности. 
У Клейтона вдруг засосало под ложечкой. 
— В безопасности от чего, Сманик? 
— Я же сказал тебе. Лето кончилось. Теперь надо искать спасения от ветра, от сильных зимних бурь. 
— Что такое? — спросил Неришев. 
— Погоди минуту. 
Мысли обгоняли одна другую. Бешеный ураган, едва не стоивший ему жизни, — это, по определению Сманика, безобидный умеренный ветер. Зверь вышел из строя, передвигаться по Карелле не на чем. Защитная ограда разрушена, фундамент станции расшатан, а корабль придет за ними еще только через четыре месяца! 
— Пожалуй, мы тоже поедем с вами на ваших кораблях, Сманик, и укроемся с вами в пещерах... укроемся там... 
— Разумеется, — равнодушно отвечал Сманик. 
Что-то из этого выйдет, сам себе сказал Клейтон, и у него опять засосало под ложечкой, куда сильнее, чем во время урагана. Нам ведь нужно больше кислорода, другую еду, запас воды... 
— Да что там такое? — нетерпеливо спросил Неришев. Какого черта он тебе наговорил? Ты весь позеленел! 
— Он говорит, настоящий ветер только начинается. 
Оба оцепенело уставились друг на друга. 
А ветер крепчал. 

Премия за риск

Рэдер осторожно выглянул в окно. Прямо перед ним была пожарная лестница, а ниже – узкий проход между домами, там стояли видавшие виды детская коляска и три мусорных бачка. Из-за бачка показалась черная рука, в ней что-то блеснуло. Рэдер упал навзничь. Пуля пробила оконное стекло и вошла в потолок, осыпав Рэдера штукатуркой.
Теперь ясно: проход и лестница охраняются, как и дверь.
Он лежал, вытянувшись во всю длину на потрескавшемся линолеуме, глядя на дырку, пробитую в потолке, и прислушивался к шуму за дверью. Его лицо, грязное и усталое, с воспаленными глазами и двухдневной щетиной на подбородке, было искажено от страха – оно то застывало, то вдруг подергивалось, но в нем теперь ощущался характер, ожидание смерти преобразило его.
Один убийца был в проходе, двое на лестничной клетке. Он в ловушке. Он мертв.
Конечно, Рэдер еще двигался, еще дышал, но это лишь по нерасторопности смерти. Через несколько минут она займется им. Смерть понаделает дыр в его теле и на лице, мастерски разукрасит кровью его одежду, сведет руки и ноги в причудливом пируэте могильного танца. Рэдер до боли закусил губу. Хочется жить! Должен же быть выход! Он перекатился на живот и осмотрел дешевую грязную квартирку, в которую его загнали убийцы. Настоящий однокомнатный гроб. Дверь стерегут, пожарную лестницу тоже. Вот только крошечная ванная без окна…
Он вполз в ванную и поднялся на ноги. В потолке была неровная дыра, почти в ладонь шириной. Если бы удалось сделать ее пошире и пролезть в квартиру, что наверху…
Послышался глухой удар. Убийцам не терпелось. Они начали взламывать дверь.
Он осмотрел дыру в потолке. Нет, об этом даже и думать нечего. Не хватит времени.
Они вышибали дверь, покрякивая при каждом ударе. Скоро выскочит замок или петли вылетят из подгнившего дерева. Тогда дверь упадет и двое с пустыми, бесцветными лицами войдут, стряхивая пыль с пиджаков…
Но ведь кто-нибудь поможет ему! Он вытащил из кармана крошечный телевизор. Изображение было нечетким, но он не стал ничего менять. Звук шел громко и ясно.
Он прислушался к профессионально поставленному голосу Майка Терри.
– …ужасная дыра, – сетовал Терри. – Да, друзья, Джим Рэдер попал в ужасную переделку. Вы, конечно, помните, что он скрывался под чужим именем в третьесортном отеле на Бродвее. Казалось, он был в безопасности. Но коридорный узнал его и сообщил банде Томпсона…
Дверь трещала под непрерывными ударами. Рэдер слушал, вцепившись в маленький телевизор.
– Джиму Рэдеру еле удалось бежать из отеля. Преследуемый по пятам, он вбежал в каменный дом номер сто пятьдесят шесть по Уэст-Энд-авеню. Он хотел уйти по крышам. И это могло бы ему удаться, друзья, да, могло бы! Но дверь на чердак оказалась запертой, Казалось, что Джиму конец… Но тут Рэдер обнаружил, что квартира номер семь не заперта и что в ней никого нет. Он вошел… – Здесь Терри сделал эффектную паузу и воскликнул:
– И вот он попался! Попался как мышь в мышеловку! Банда Томпсона взламывает дверь! Она охраняет и пожарную лестницу. Наша телекамера, расположенная в соседнем доме, дает сейчас всю картину крупным планом. Взгляните, друзья!
Неужели у Джима Рэдера не осталось никакой надежды?
«Неужели никакой надежды?» – повторил про себя Рэдер, обливаясь потом в темной маленькой ванной, слушая настойчивые удары в дверь.
– Минуточку! – вскричал вдруг Маш Терри. – Держись, Джим Рэдер! Подержись еще хоть немного. Может, и есть надежда! Только что по специальной линии мне позвонил один из наших зрителей – срочный звонок от доброго самаритянина. Этот человек полагает, что сможет помочь тебе, Джим. Ты слышишь нас, Джим Рэдер?
Джим слышал, как дверные петли вылетают из досок.
– Давайте, сэр, давайте! – поторапливал Майк Терри. – Как ваше имя?
– Ээ… Феликс Бартоломью.
– Спокойнее, мистер Бартоломью. Говорите сразу…
– Хорошо. Так вот, мистер Рэдер, – начал дрожащий старческий голос. – Мне пришлось в свое время жить в доме сто пятьдесят шесть по Уэст-Энд-авеню, как раз в той самой квартире, где вас заперли. Так вот, там есть окно в ванной. Оно заделано, но оно есть.
Рэдер сунул телевизор в карман. Он определил очертания окна и стукнул по нему. Зазвенели осколки стекла, и в ванную ворвался ослепительный дневной свет. Отбив острые зазубрины с рамы, он взглянул вниз.
Там, глубоко внизу, был бетонный двор.
Дверные петли вылетели. Рэдер услышал, как распахнулась дверь. Он молниеносно перебросил тело через окно, повис на руках и прыгнул.
Падение оглушило его. Шатаясь, он еле встал на ноги. В окне ванной появилось лицо.
– Везет дураку, – сказал человек, высовываясь и старательно наводя на Рэдера коротенькое курносое дуло револьвера.
И в этот момент в ванной взорвалась дымовая бомба.
Пуля убийцы просвистела мимо, он с проклятием обернулся. Во дворе тоже взорвались бомбы, и дым окутал Рэдера.
Он услышал, как в кармане, где лежал телевизор, неистовствовал голос Майка Терри:
– А теперь спасайся! Беги, Джим Рэдер, спасай свою жизнь! Скорей, пока убийцы ослепли от дыма. И спасибо вам, добрая самаритянка Сара Уинтерс, дом 3412 по Эдгар-стрит, за то, что вы пожертвовали эти пять дымовых бомб и наняли человека, бросившего их!
Уже спокойнее Терри продолжал:
– Сегодня вы спасли жизнь человеку, миссис Уинтерс. Не расскажете ли нашим слушателям, как…
Дальше Рэдер не слушал. Он мчался по заполненному дымом двору, мимо веревок с бельем, прочь, на улицу. Потом, съежившись, чтобы казаться меньше ростом, он поплелся, едва волоча ноги, по Шестьдесят третьей улице. От голода и бессонной ночи кружилась голова.
– Эй, вы!
Рэдер обернулся. Какая-то женщина средних лет, сидевшая на ступеньках дома, сурово смотрела на него.
– Вы ведь Рэдер, правильно? Тот самый, кого они пытаются убить?
Рэдер повернулся, чтобы уйти.
– Заходите сюда, – сказала женщина.
Может, это и западня. Но Рэдер знал, что должен полагаться на щедрость и добросердечие простых людей. Ведь он был их представителем, как бы их копией – обыкновенным парнем, попавшим в беду. Без них он бы пропал.
«Доверяйте людям, – сказал ему Майк Терри. – Они никогда вас не подведут».
Он прошел за женщиной в гостиную. Она велела ему присесть, сама вышла из комнаты и тотчас вернулась с тарелкой тушеного мяса. Женщина стояла и смотрела на него, пока он ел, словно на обезьяну в зоопарке, грызущую земляные орехи.
Двое детишек вышли из кухни и стали глазеть на него. Потом трое мужчин в комбинезонах телестудии вышли из спальной и навели на него телекамеру.
В гостиной стоял большой телевизор. Торопливо глотая пищу, Рэдер следил за изображением на экране и прислушивался к громкому проникновенно-взволнованному голосу Майка Терри.
– Он здесь, друзья, – говорил Терри. – Джим Рэдер здесь, и он впервые прилично поел за последние два дня. Нашим операторам пришлось поработать, чтобы передать это изображение! Спасибо, ребята… Друзья, Джим Рэдер нашел кратковременное убежище у миссис Вельмы О'Делл в доме триста сорок три по Шестьдесят третьей улице. Спасибо вам, добрая самаритянка миссис О'Делл! Просто изумительно, что люди из самых различных слоев принимают так близко к сердцу судьбу Джима Рэдера!
– Вы лучше поторопитесь, – сказала миссис О'Делл.
– Да, мэм.
– Я вовсе не хочу, чтоб у меня на квартире началась эта пальба.
– Я кончаю, мэм.
Один из детей спросил:
– А они вправду собираются убить его?
– Заткнись! – бросила миссис О'Делл.
– Да, Джим, – причитал Майк Терри, – поторопись, Джим. Твои убийцы уже недалеко. И они совсем не глупы, Джим. Они злобны, испорчены, они изуверы – это так. Но совсем не глупы. Они идут по кровавому следу – кровь капает из твоей рассеченной руки, Джим!
Рэдер только сейчас заметил, что, вылезая из окна, он рассек руку.
– Давайте я забинтую, – сказала миссис О'Делл. Рэдер встал и позволил ей забинтовать руку. Потом она дала ему коричневую куртку и серую шляпу с полями.
– Мужнино, – сказала она.
– Он переоделся, друзья! – восторженно кричал Майк Терри. – О, это уже нечто новое! Он переоделся! Ему остается всего семь часов, и тогда он спасен!
– А теперь убирайтесь, – сказала миссис О'Делл.
– Ухожу, мэм, – сказал Рэдер. – Спасибо.
– По-моему, вы дурак, – сказала она. – Глупо было связываться со всем этим.
– Да, мэм.
– Нестоящее дело.
Рэдер поблагодарил ее и вышел. Он зашагал к Бродвею, спустился в подземку, сел в поезд в сторону Пятьдесят девятой, потом в поезд, направляющийся к Восемьдесят девятой. Там он купил газету и пересел в другой поезд.
Он взглянул на часы. Оставалось еще шесть с половиной часов.
Поезд помчался под Манхэттеном. Рэдер дремал, надвинув шляпу на глаза и спрятав под газетой забинтованную руку. Не узнал ли его кто-нибудь? Ускользнул ли он от банды Томпсона? Или кто-нибудь звонит им как раз в эту минуту?
В полудреме он думал, удалось ли ему обмануть смерть. Или же он просто одушевленный, думающий труп и двигается только потому, что смерть нерасторопна? О Господи, до чего же она медлительна! Джим Рэдер давно убит, а все еще бродит по земле и даже отвечает на вопросы в ожидании своего погребения.
Вздрогнув, он открыл глаза. Что-то приснилось… что-то неприятное… А что – не мог вспомнить. Снова закрыл глаза и как сквозь сон вспомнил время, когда он еще не знал этой беды.
Это было два года назад. Высокий приятный малый работал у шофера грузовика подручным. Никакими талантами он не обладал, да и не мечтал ни о чем.
За него это делал маленький шофер грузовика.
– А почему бы тебе не попытать счастья в телепередаче, Джим? Будь у меня твоя внешность, я бы попробовал. Они любят выбирать для состязаний таких приятных парней, ничем особенно не выдающихся. Такие всем нравятся. Почему бы тебе не заглянуть к ним?
И Джим Рэдер заглянул. Владелец местного телевизионного магазина объяснил ему все подробно:
– Видишь ли, Джим, публике уже осточертели все эти тренированные спортсмены с их чудесами реакции и профессиональной храбростью. Кто будет переживать за таких парней? Кто может видеть в них ровню себе? Конечно, всем хочется чего-то будоражащего, но не такого, чтоб это регулярно устраивал какой-то профессионал за пятьдесят тысяч в год. Вот почему профессиональный спорт переживает упадок и так расцвели эти телепрограммы, от которых захватывает дух.
– Ясно, – сказал Рэдер.
– Шесть лет назад, Джим, конгресс принял закон о добровольном самоубийстве. Эти старики сенаторы наговорили черт знает сколько насчет свободной воли, самоопределения и собственного усмотрения. Только все это чушь. Сказать тебе, что на самом деле означает этот закон? Он означает, что любой, а не только профессионал, может рискнуть жизнью за солидный куш. Раньше, если ты хотел рискнуть за большие деньги, хотел, чтобы тебе законным путем вышибли мозги, ты должен был быть или профессиональным боксером, или футболистом, или хоккеистом. А теперь простым людям вроде тебя, Джим, тоже предоставлена такая возможность.
– Ясно, – повторил Рэдер.
– Великолепнейшая возможность. Взять, например, тебя. Ты ведь ничем не лучше других. Все, что можешь сделать ты, может сделать и другой. Ты обыкновенный человек. Я думаю, что эти телебоевики как раз для тебя.
И Рэдер позволил себе помечтать. Телепостановка, казалось, открывала молодому человеку без особых талантов и подготовки путь к богатству. Он написал письмо в отдел передач «Опасность» и вложил в конверт свою фотографию.
«Опасность» им заинтересовалась. Компания Джи-би-си выяснила о нем все подробности и убедилась, что он достаточно зауряден, чтобы удовлетворить самых недоверчивых телезрителей. Они также проверили его происхождение и связи. Наконец его вызвали в Нью-Йорк, где с ним беседовал мистер Мульян.
Мульян был чернявым и очень энергичным; разговаривая, он все время жевал резинку.
– Вы подойдете, – выпалил он. – Только не для «Опасности». Вы будете выступать в «Авариях». Это дневная получасовка по третьей программе.
– Здорово! – сказал Рэдер.
– Меня благодарить не за что. Тысяча долларов премии, если победите или займете второе место, и утешительный приз в сотню долларов, если проиграете. Но это не так важно.
– Да, сэр.
– «Аварии» – это маленькая передача. Джи-би-си использует ее в качестве экзамена. Те, кто займет первое и второе места в «Авариях», будут участвовать в «Критическом положении». А там премии гораздо выше.
– Я знаю это, сэр.
– Кроме «Критического положения», есть и другие первоклассные боевики ужасов: «Опасность» и «Подводный риск», их телепередачи транслируются по всей стране и сулят огромные премии. А уж там можно пробиться и к настоящему. Успех будет зависеть от вас.
– Буду стараться, сэр, – сказал Рэдер. Мульян на мгновение перестал жевать резинку, и в голосе его прозвучало что-то вроде почтения:
– Вы можете добиться успеха, Джим. Главное, помните: вы народ, а народ может все.
Они распрощались. Через некоторое время Рэдер подписал бумагу, освобождающую Джи-би-си от всякой ответственности на случай, если он во время состязания лишится частей тела, рассудка или жизни. Потом подписал другую бумажку, подтверждающую, что он использует свое право на основании закона о добровольном самоубийстве.
Через три недели он дебютировал в «Авариях».
Программа была построена по классическому образцу автомобильных гонок. Неопытные водители садились в мощные американские и европейские гоночные машины и мчались по головокружительной двадцатимильной трассе. Рэдер задрожал от страха, когда включил не ту скорость и его огромный «мазерати» рванулся с места.
Гонки были кошмаром, полным криков, воплей и запахов горящих автомобильных шин. Рэдер держался сзади, предоставив первым разбиваться всмятку на крутых виражах. Когда шедший перед ним «ягуар» врезался в «альфу-ромео» и обе машины с ревом вылетели на вспаханное поле, он выкарабкался на третье место. Рэдер пытался выйти на второе место на последнем трехмильном перегоне, но не смог – было слишком тесно. Раз он чуть не вылетел на зигзагообразном повороте, но ухитрился снова вывести машину на дорогу, по-прежнему удерживая третье место. На последних пятидесяти ярдах у лидирующей машины полетел коленчатый вал, и Рэдер кончил гонки вторым.
Трофеи его исчислялись тысячью долларами. Он получил четыре письма от своих поклонников, а какая-то дама из Ошкоша прислала ему пару кашпо для цветов. Теперь его пригласили участвовать в «Критическом положении».
В отличие от других программ в «Критическом положении» прежде всего нужна была личная инициатива. Перед началом боевика Рэдера лишили сознания с. помощью безвредного наркотика. Очнулся он в кабине маленького аэроплана – автопилот вывел машину на высоту десять тысяч футов. Бак с горючим был уже почти пуст. Парашюта не было. И вот ему, Джиму Рэдеру, предстояло посадить самолет.
Разумеется, раньше он никогда не летал. В отчаянии Рэдер хватался за все рычаги управления, вспоминая, как участник такой же программы на прошлой неделе очнулся в подводной лодке, открыл не тот клапан и затонул.
Тысячи зрителей затаив дыхание следили за тем, как обыкновенный парень, такой же, как они, искал выход из этого положения. Джим Рэдер – это они же сами. И все, что мог сделать Джим, могли сделать и они. Он был из народа, он был их представителем.
Рэдеру удалось спуститься и произвести что-то вроде посадки. Самолет перевернулся несколько раз, но ремни оказались надежными, а баки с горючим, как ни странно, не взорвались.
Джим выбрался из этой заварушки с двумя поломанными ребрами, тремя тысячами долларов и правом участия в передаче «Тореадор», когда ребра его заживут.
Наконец-то первоклассный боевик! За «Тореадора» платили десять тысяч долларов. И единственное, что он должен был сделать, – это заколоть шпагой огромного черного быка, как это делают настоящие опытные тореадоры.
Состязание проводилось в Мадриде, потому что бой быков все еще находился под запретом в Соединенных Штатах. Передача транслировалась по всей стране.
Куадрилья Рэдеру попалась хорошая. Этим людям нравился долговязый медлительный американец. Пикадоры по-настоящему орудовали пиками, желая поубавить пыл у быка. Бандерильеры старались как следует погонять быка, прежде чем колоть его своими бандерильями. А второй матадор, грустный человек из Альгесираса, чуть не сломал быку шею своими обманными движениями.
Но когда было сделано и сказано все что нужно, на песке остался Джим Рэдер, неуклюже сжимавший красную мулету в левой руке и шпагу в правой, один на один с окровавленной тысячекилограммовой громадой быка, Кто-то закричал: «Коли его в легкое, хомбре! Не строй из себя героя, коли в легкое!» Но Джим помнил только одно: «Прицелься шпагой и коли позади рогов», – говорил ему технический консультант в Нью-Йорке.
Он так и колол, но шпага отскочила, наткнувшись на кость, и бык поддел Рэдера рогами: перебросив его через спину. Он поднялся на ноги, каким-то чудом оставшись без дырки в теле, взял другую шпагу и, закрыв глаза, стал снова колоть позади рогов. И Бог, который хранит детей и дураков, видно, пекся о нем, потому что шпага вошла в тело быка, как иголка в масло. Бык, взглянув на него испуганно и недоверчиво, обмяк и рухнул.
На сей раз заплатили десять тысяч долларов, а сломанная ключица зажила в совершенно пустячный срок. Рэдер получил двадцать три письма от своих поклонников, и среди них был страстный призыв какой-то девушки из Атлантик-Сити, которым он пренебрег. Кроме того, ему предложили принять участие в новой передаче.
Теперь Рэдер не был таким простаком. Он отлично сознавал, что чуть не поплатился жизнью за весьма умеренную сумму карманных денег. Большой куш был впереди, и если уж стараться, то лишь ради него.
Так Рэдер появился в «Подводном риске», который оплачивала фирма «Мыло красотки». В акваланге, с ластами и балластным поясом, вооруженный ножом, он вместе с четырьмя другими участниками состязания нырнул в теплые воды Карибского моря. Туда же опустили защищенных решеткой телекамеру и операторов. Состязавшиеся должны были разыскать и вытащить из воды сокровище, спрятанное там представителями фирмы, которая оплачивала программу.
Само по себе подводное плавание не было особенно опасным. Но организаторы состязаний постарались для привлечения публики оживить его различными пикантными деталями. Местность была нашпигована гигантскими спрутами, муренами, акулами разных видов, ядовитыми кораллами и другими ужасами морских глубин.
Зрелище получилось захватывающее. Один из участников состязания сумел добраться до сокровища, лежавшего в глубокой расщелине, но тут мурена добралась до него самого. Другой ухватился за сокровище в тот самый момент, когда за него ухватилась акула. Сине-зеленые воды морских глубин окрасились кровью – по цветному телевидению это было хорошо видно. Сокровище ускользнуло на дно, и тут за ним нырнул Рэдер. От большого давления у него чуть не лопнули барабанные перепонки. Он подобрал бесценный груз, отцепил свой балластный пояс, чтобы всплыть. В тридцати футах от поверхности ему пришлось бороться за сокровище с другим участником состязания.
Маневрируя под водой, они размахивали ножами. Противник рассек Рэдеру грудь. Но Рэдер с самообладанием бывалого борца отбросил нож и вырвал у противника трубку, по которой поступал воздух.
На этом все кончилось. Рэдер всплыл на поверхность и передал на стоявшую поблизости лодку спасенное сокровище. Им оказалась партия мыла «Величайшее из сокровищ», изготовленное фирмой «Мыло красотки».
Он получил двадцать две тысячи долларов наличными и триста восемь писем от поклонников, в числе которых было одно заслуживающее внимания – предложение девушки из Макона. Он серьезно задумался над этим. Рэдера положили в больницу, где ему бесплатно лечили рассеченную грудь и барабанные перепонки, а также делали прививки против коралловой инфекции.
И вот новое приглашение в крупнейший боевик «Премия за риск».
Тут-то и начались настоящие неприятности…
Внезапная остановка поезда вывела его из задумчивости. Рэдер сдвинул шляпу и увидел, что мужчина напротив поглядывает на него и что-то шепчет толстой соседке. Неужели его узнали?
Как только двери раскрылись, он вышел и взглянул на часы. Оставалось еще пять часов.
На станции Манхассет он сел в такси и попросил отвезти его в Нью-Сэлем.
– В Нью-Сэлем? – переспросил шофер, разглядывая его в зеркальце над ветровым стеклом.
– Точно.
Шофер включил свою рацию: «Плата до Нью-Сэлема. Да, правильно, Нью-Сэлема. Нью-Сэлема».
Они тронулись. Рэдер нахмурился, размышляя, не было ли это сигналом. Конечно, ничего необычного, таксисты всегда сообщают о поездке своему диспетчеру. И все же в голосе шофера было что-то…
– Высадите меня здесь, – сказал Рэдер.
Заплатив, он отправился пешком вдоль узкой проселочной дороги, петлявшей по жидкому лесу. Деревья тут были слишком редкие и низкорослые для того, чтобы укрыть его. Рэдер продолжал шагать в поисках убежища.
Сзади послышался грохот тяжелого грузовика. Рэдер все шагал, низко надвинув шляпу на глаза. Однако, когда грузовик подошел ближе, он вдруг услышал голос из телеприемника, спрятанного в кармане: «Берегись!»
Он кинулся в канаву. Грузовик, накренившись, промчался рядом, едва не задев его, и со скрежетом затормозил. Шофер кричал:
– Вот он! Стреляй, Гарри, стреляй!
Рэдер бросился в лес, пули сшибали листья с деревьев над его головой.
– Это случилось снова! – заговорил Майк Терри, его голос звенел от возбуждения. – Боюсь, что Джим Рэдер позволил себе успокоиться, поддавшись ложному чувству безопасности. Ты не должен делать этого, Джим! Ведь на карту поставлена твоя жизнь! За тобой гонятся убийцы! Будь осторожен, Джим, осталось еще четыре с половиной часа!
Шофер сказал:
– Гарри, Клод, а ну быстро на грузовик! Теперь он попался.
– Ты попался, Джим Рэдер! – воскликнул Майк Терри. – Но они еще не схватили тебя! И можешь благодарить добрую самаритянку Сьюзи Петере, проживающую в доме двенадцать по Элм-стрит, в Саут Орандже, штат Нью-Джерси, за то, что она предупредила тебя, когда грузовик приближался! Через минуту мы покажем вам крошку Сьюзи… Взгляните, друзья, вертолет нашей студии прибыл на место действия. Теперь вы можете видеть, как бежит Джим Рэдер и как убийцы окружают его…
Пробежав сотню ярдов по лесу, Рэдер очутился на бетонированной автостраде. Позади остался редкий перелесок. Один из бандитов бежал оттуда прямо к нему. Грузовик, въехав на автостраду, тоже мчался к нему.
И вдруг с противоположной стороны выскочила легковая машина. Рэдер выбежал на шоссе, отчаянно размахивая руками. Машина остановилась.
– Скорей! – крикнула молодая блондинка, сидевшая за рулем.
Рэдер юркнул в машину. Девушка круто развернула ее. Пуля шлепнулась в ветровое стекло. Девушка изо всех сил жала на акселератор, они чуть не сшибли бандита, стоящего у них на пути.
Машина успела проскочить, прежде чем грузовик подъехал на расстояние выстрела.
Рэдер, откинувшись на сиденье, плотно сомкнул веки. Девушка сосредоточила все внимание на езде, поглядывая время от времени в зеркальце на грузовик.
– Это случилось опять! – кричал Майк Терри в экстазе. – Джим Рэдер снова вырван из когтей смерти благодаря помощи доброй самаритянки Дженис Морроу, проживающей в доме четыреста тридцать три по Лексингтон-авеню, Нью-Йорк. Вы видели когда-нибудь что-либо подобное, друзья? Мисс Морроу промчалась под градом пуль и вырвала Джима Рэдера из рук смерти! Позднее мы проинтервьюируем мисс Морроу и расспросим о ее ощущениях. А сейчас, пока Джим мчится прочь, – может быть, навстречу спасению, а может, навстречу новой опасности – прослушайте кратенькое объявление организаторов передачи, Не отходите от телевизоров! Джиму осталось четыре часа десять минут, и тогда он в безопасности. Но… Всякое может случиться.
– О'кей, – сказала девушка, – теперь нас отключили. Черт возьми, Рэдер, что с вами творится?
– А? – спросил Рэдер.
Девушке было немногим больше двадцати. Она казалась хорошенькой и неприступной. Рэдер заметил, что у нее приятное лицо, аккуратная фигурка. Еще он заметил, что она злится.
– Мисс, – сказал он. – Не знаю, как и благодарить вас.
– Поговорим начистоту, – сказала Дженис Морроу. – Я вообще не добрая самаритянка. Я на службе у Джи-би-си.
– Так это они решили меня спасти!
– Какая сообразительность! – сказала она.
– А почему?
– Видите ли, Рэдер, это дорогая программа. И мы должны дать хорошее представление. Если число слушателей уменьшится, то мы окажемся на улице. А вы нам не помогаете.
– Как? Почему?
– Да потому, что вы просто ужасны, – сказала девушка с раздражением, – вы не оправдали наших надежд и никуда не годитесь. Что вам, жизнь надоела? Неужели вы ничему не научились?
– Я стараюсь изо всех сил.
– Да люди Томпсона могли бы вас прихлопнуть десять раз. Просто мы сказали им, чтоб они полегче, не торопились. Ведь это все равно, что стрелять в глиняную шестифутовую птичку. Люди Томпсона идут нам навстречу, но сколько они могут притворяться? Если бы я сейчас не подъехала, им бы пришлось убить вас, хотя время передачи еще не истекло.
Рэдер смотрел на нее, не понимая, как может хорошенькая девушка говорить такое. Она взглянула на него, потом быстро перевела взгляд на дорогу.
– И не смотрите на меня так! – сказала она. – Вы сами решили рисковать жизнью за деньги, герой. И за большие деньги. Вы знали, сколько вам заплатят. Поэтому не стройте из себя бедняжку бакалейщика, за которым гонятся злые хулиганы.
– Знаю, – сказал Рэдер.
– Так вот, если вы не сможете выпутаться, то постарайтесь хоть умереть как следует.
– Нет, не правда, вы не это хотели сказать, – заговорил Рэдер.
– Вы так уверены? До конца передачи осталось еще три часа сорок минут. Если сможете выжить, отлично. Тогда ваша взяла. А если нет, то заставьте их хоть побегать за эти деньги.
Рэдер кивнул, не отрывая от нее взгляда.
– Через несколько секунд мы снова будем в эфире. Я разыграю поломку автомобиля и выпущу вас. Банды Томпсона пока не видно. Они убьют вас теперь, как только им это удастся. Ясно?
– Да, – сказал Рэдер. – Если я уцелею, смогу я когда-нибудь вас увидеть?
Она сердито прикусила губу.
– Вы что, одурачить меня хотите?
– Нет, просто хочу вас снова увидеть. Можно?
Она с любопытством взглянула на него:
– Не знаю. Оставьте это. Мы почти приехали. Думаю, вам лучше держаться леса. Готовы?
– Да. Где я смогу найти вас? Я хочу сказать – потом, после этого…
– О Рэдер, вы совсем не слушаете. Бегите по лесу, пока не найдете овражек. Он небольшой, но там хоть укрыться можно.
– Как мне найти вас? – снова спросил Рэдер.
– Найдете по телефонной книге Манхэттена, – она остановила машину. – О'кей, Рэдер, бегите.
Он открыл дверцу.
– Подождите, – она наклонилась и поцеловала его. – Желаю вам успеха, болван. Позвоните, если выпутаетесь.
Он выскочил и бросился в лес.
Он бежал между берез и сосен, мимо уединенного домика, где из большого окна на него глазело множество лиц. Кто-то из обитателей этого домика, должно быть, и позвал бандитов, потому что они были совсем близко, когда он добрался до вымытого дождями небольшого овражка. «Эти степенные, уважающие себя граждане не хотят, чтобы я спасся, – с грустью подумал Рэдер. – Они хотят посмотреть, как меня убьют». А может, они хотят посмотреть, как он будет на волосок от смерти и все же избежит ее?
Он спустился в овражек, зарылся в густые заросли и замер. Бандиты Томпсона показались по обе стороны оврага. Они медленно шли вдоль него, внимательно вглядываясь. Рэдер сдерживал дыхание.
Послышался выстрел. Это один из бандитов подстрелил белку. Поверещав немного, она смолкла.
Рэдер услышал над головой гул вертолета телестудии. Наведены ли на него телекамеры? Вполне возможно. Если какой-нибудь добрый самаритянин поможет ему…
Глядя в небо, в сторону вертолета, Рэдер придал лицу подобающее благочестивое выражение и сложил руки. Он молился про себя, потому что публике не нравилось, когда выставляли напоказ свою религиозность, Но губы его шевелились.
Он шептал настоящую молитву. Ведь однажды глухонемой, смотревший передачу, разоблачил беглеца, который вместо молитвы шептал таблицу умножения. А такие штучки не сходят с рук!
Рэдер закончил молитву. Взглянув на часы, он убедился, что осталось еще почти два часа.
Он не хотел умирать! Сколько бы ни заплатили, умирать не стоило! Он просто с ума сошел, был совершенно не в своем уме, когда согласился на это…
Но Рэдер знал, что это не правда. Он был в здравом уме и твердой памяти.
Всего неделю назад он стоял на эстраде в студии «Премии за риск», мигая в свете прожекторов, а Майк Терри тряс ему руку.
– Итак, мистер Рэдер, – сказал Терри серьезно, – вы поняли правила игры, которую собираетесь начать?
Рэдер кивнул.
– Если вы примете их, то всю неделю будете человеком, за которым охотятся. За вами будут гнаться убийцы, Джим. Опытные убийцы, которых закон преследовал за преступления, но им дарована свобода для совершения этого единственного вполне законного убийства, и они будут стараться, Джим. Вы понимаете?
– Понимаю, – сказал Рэдер. Он понимал также, что выиграет двести тысяч долларов, если сумеет продержаться в живых эту неделю.
– Я снова спрашиваю вас, Джим Рэдер. Мы никого не заставляем играть, ставя на карту свою жизнь.
– Я хочу сыграть, – сказал Рэдер. Майк Терри повернулся к зрителям.
– Леди и джентльмены, – сказал он. – У меня есть результаты исчерпывающего психологического исследования, сделанного по нашей просьбе незаинтересованной фирмой. Всякий, кто пожелает, может получить копию этого заключения, выслав двадцать пять центов на покрытие почтовых расходов. Исследование показало, что Джим Рэдер вполне нормальный, психически уравновешенный человек, полностью отвечающий за свои поступки. – Он повернулся к Рэдеру. – Вы все еще хотите принять участие в состязании, Джим?
– Да, хочу.
– Отлично! – закричал Майк Терри. – Итак, Джим Рэдер, познакомьтесь с теми, кто будет стараться убить вас!
Под свист и улюлюканье зрителей на сцену стала выходить банда Томпсона.
– Взгляните на них, друзья, – произнес Майк Терри с нескрываемым презрением. – Только поглядите на них. Это человеконенавистники, коварные, злобные и абсолютно безнравственные. Для этих людей не существует других законов, кроме уродливых законов преступного мира, не существует других понятий чести, кроме тех, что необходимы трусливому наемному убийце.
Публика волновалась.
– Что вы можете сказать, Клод Томпсон? – спросил Терри.
Клод, выступавший от лица банды, подошел к микрофону. Он был худой, гладко выбритый и старомодно одетый человек.
– Я так думаю, – сказал он хрипло. – Я так думаю, мы не хуже других. Ну, вроде как солдаты на войне, они-то убивают. А возьми эти всякие там взятки или подкуп в правительстве или профсоюзах. Да все берут кто во что горазд.
Больше ничего Томпсон не мог сказать. Но как быстро и решительно Майк Терри опроверг доводы убийцы! Он разбил его в пух и прах! Вопросы Терри били точно в цель – прямо в жалкую душонку Томпсона.
К концу интервью Клод Томпсон основательно вспотел и, вытирая лицо шелковым платком, бросал быстрые взгляды на своих сообщников.
Майк Терри положил руку на плечо Рэдеру:
– Вот человек, который согласился стать вашей жертвой, если только вы сможете поймать его.
– Поймаем, – сказал Томпсон, к которому сразу же вернулась уверенность.
– Не будьте так самонадеянны, – сказал Терри. – Джим Рэдер дрался с дикими быками – теперь он выступает против шакалов. Он средний человек. Он из народа… Он – сам народ. Народ, который прикончит вас и вам подобных.
– Все равно ухлопаем, – сказал Томпсон.
– И еще, – продолжал Терри спокойно и проникновенно. – Джим Рэдер не одинок. Простые люди Америки на его стороне. Добрые самаритяне во всех уголках нашей необъятной страны готовы прийти ему на помощь. Безоружный и беззащитный Джим Рэдер может рассчитывать на добросердечие. Он – их представитель! Так что не будьте слишком-то уверены в себе, Клод Томпсон! Обыкновенные люди, простые люди выступают за Джима Рэдера, а их ведь очень много, простых людей!
Рэдер размышлял об этом, лежа неподвижно в густых зарослях на дне овражка. Да, люди помогали ему. Но они помогали и его убийцам.
Джим содрогнулся; он сам сделал выбор и только сам за все ответствен. Это подтверждено психологическим исследованием.
И все-таки в какой мере были ответственны психологи, которые его обследовали? А Майк Терри, посуливший такую кучу денег бедному человеку? Общество сплело петлю и набросило ее на него, а он, с петлей на шее, называл это свободным волеизъявлением.
Кто же в этом виноват?
– Ага! – послышался чей-то возглас. Рэдер поднял взгляд и увидел над собой упитанного плотного мужчину. На нем была пестрая куртка из твида. На шее висел бинокль, а в руках он держал трость.
– Мистер, пожалуйста, не говорите…
– Эй! – заорал толстяк, указывая на него тростью. – Вот он!
«Сумасшедший, – подумал Рэдер. – Проклятый дурак, наверное, думает, что они тут играют в прятки!»
– Сюда, сюда! – визжал мужчина.
Рэдер, ругаясь, вскочил на ноги и бросился прочь. Выбежав из овражка, он увидел в отдалении белое здание. К нему он и кинулся. Сзади кричал толстяк:
– Вон туда, туда! Да глядите же, болваны, вы не видите его, что ли?
Бандиты снова открыли стрельбу. Рэдер бежал, спотыкаясь о кочки. Он поравнялся с игравшими детьми.
– Вот он! – завизжали дети. – Вот он!
Рэдер застонал и бросился дальше. Добравшись до ступенек белого здания, он обнаружил, что это церковь.
В этот момент пуля ударила ему в ногу, возле колена.
Он упал и пополз в здание церкви. Телеприемник у него в кармане говорил:
– Что за финиш, друзья мои, что за финиш! Рэдер ранен! Он ранен, друзья мои, он ползет, он страдает от боли, но он не сдался! Нет, не таков Джим Рэдер!
Рэдер лежал в приделе, около алтаря. Он слышал, как детский голосок сказал захлебываясь: «Он вошел туда, мистер Томпсон. Скорее, вы еще можете схватить его».
«Разве церковь не является убежищем, святыней?» – подумал Рэдер.
Дверь распахнулась настежь, и он понял, что никаких обычаев больше не существует. Собравшись с силами, Рэдер пополз за алтарь, потом дальше к заднему выходу.
Он оказался на старом кладбище. Он полз среди крестов, среди мраморных и гранитных намогильных плит, среди каменных надгробий и грубых деревянных дощечек. Пуля стукнула в надгробие над его головой. Рэдер добрался до вырытой могилы и сполз в нее.
Он лежал на спине, глядя в небесную синеву. Вдруг черная фигура нависла над ним, заслонив небо. Звякнул металл. Фигура целилась в него.
Рэдер навсегда распрощался с надеждой.
– Стоп, Томпсон! – голос Майка Терри ревел, усиленный передатчиком.
Револьвер дрогнул.
– Сейчас одна секунда шестого! Неделя истекла! Джим Рэдер победил!
Из студии донесся нестройный приветственный крик публики. Банда Томпсона угрюмо окружила могилу.
– Он победил, друзья, он победил! – надрывался Майк Терри. – Смотрите, смотрите на экраны! Прибыли полицейские, они увозят бандитов Томпсона прочь от их жертвы – жертвы, которую они так и не смогли убить. И все это благодаря вам, добрые самаритяне Америки. Взгляните, друзья мои, бережные руки вынимают Джима Рэдера из могилы, которая была его последним прибежищем. Добрая самаритянка Дженис Морроу тоже здесь. Как знать, может, это начало романа? Джим, кажется, в обмороке, друзья, они дают ему возбуждающее. Он выиграл двести тысяч долларов! А теперь несколько слов скажет сам Джим Рэдер!
Последовала короткая пауза.
– Странно. – сказал Майк Терри. – Друзья, боюсь, все, что будет в человеческих силах. И все это за наш счет. – Майк Терри бросил взгляд на студийные часы. – А теперь время кончать, друзья. Следите за объявлениями о нашей новой грандиозной программе ужасов. И не расстраивайтесь. Я уверен, что вскоре мы снова увидим Джима Рэдера среди нас.
Майк Терри улыбнулся и подмигнул зрителям.
– Он просто обязан выздороветь. Ведь мы все ставим на него!

Мой двойник — робот

"Роботорама Снэйта" — неприметное на вид предприятие на бульваре КБ"" в Большом Новом Ньюарке. Оно втиснуто между ректификационным заводом и протеиновым магазином. И на витрине ничего необычного — три одетых в соответствии с назначением человекоподобных робота. Застывшие улыбки и броская реклама: 
Модель ПБ-2 — повар-француз 
Модель РЛ9 — английская няня 
Модель ИХ5 — итальянский садовник 
Каждый готов служить вам 
Каждый внесет в ваш дом теплоту и уют ушедшего 
Старого времени 
Я толкнул дверь и через пыльный демонстрационный зал прошел в цех — нечто среднее между бойней и мастерской великана. На потолках, стеллажах и просто на полу лежали головы, руки, ноги, туловища, неприятно похожие на человеческие, если бы не торчащие провода. 
Из подсобного помещения ко мне вышел Снэйт — маленький невзрачный человечек со впалыми щеками и красными заскорузлыми руками. Он был иностранцем; самых лучших нелегальных роботов всегда делают иностранцы. 
— Все готово, мистер Уатсон. 
(Мое имя не Уатсон, имя Снэйта — не Снэйт. Фамилии, естественно, я изменил.) 
Снэйт провел меня в угол, где стоял робот с обмотанной головой, и театральным жестом сорвал ткань. 
Мало сказать, что робот внешне походил на меня; этот робот был мною, достоверно и безошибочно, до мельчайших подробностей. Я рассматривал это лицо, словно в первый раз заметил оттенок жесткости в твердых чертах и нетерпеливый блеск глубоко посаженных глаз. Да, то был я. Я не стал прослушивать его голос и проверять поведение. Я просто заплатил Снэйту и попросил доставить заказ на дом. Пока все шло по плану. 
Я живу в Манхаттане на Верхней Пятой Вертикали. Это обходится недешево, но, чтобы видеть небо, не жалко и переплатить. Здесь же и мой рабочий кабинет; Я межпланетный маклер, специализируюсь на сбыте редких минералов. 
Как всякий, кто хочет сохранить свое положение в нашем динамичном мире конкуренции, я строго придерживаюсь жесткого распорядка дня. Работа занимает львиную долю моей жизни, но и всему остальному уделено время и место. Два часа в неделю уходят на дружбу, два часа — на праздный отдых. На сон предусмотрено шесть часов сорок восемь минут в сутки; я включаю снонаводитель и использую это время для изучения специальной литературы при помощи гипнопедии. И так далее. 
Я все делаю только по графику. Много лет назад вместе с представителями компании "Ваша жизнь" я разработал всеобъемлющую схему, задал ее своему компьютеру и с тех пор от нее не отступаю ни на минуту. 
Разумеется, предусмотрены и отклонения на случай болезни, войны, стихийных бедствий. Про запас введены две подпрограммы. Одна учитывает появление жены и преобразует график для выделения особых четырех часов в неделю. Вторая предусматривает жену и ребенка " освобождает еженедельно дополнительно еще два часа. Тщательная отработка подпрограмм позволит снизить мою производительность лишь соответственно на два и три десятых и два и девять десятых процента. 
Я решил жениться в возрасте тридцати двух с половиной лет, поручив подбор жены агенству "Гарантированный матримониальный успех" — фирме с безупречной репутацией. Но тут случилось нечто совершенно непредвиденное. 
Однажды в часы, отведенные на досуг, я присутствовал на свадьбе моего знакомого. Подружку нареченной звали Илэйн. Это была изящная живая девушка со светлыми волосами и очаровательной фигуркой. Мне она пришлась по вкусу, но, вернувшись домой, я тут же позабыл о ней. То есть мне казалось, что позабыл. В последующие дни и ночи ее образ неотрывно стоял перед моими глазами. У меня пропал аппетит и ухудшился сон. Мой компьютер, обработав всю доступную ему информацию, предположил, что я либо нахожусь на грани нервного расстройства, либо — и скорее всего — серьезно влюблен. 
Нельзя сказать, что я был недоволен. Любовь к будущей супруге является положительным фактором для установления добрых отношений. Корпорация "Благоразумие" по моему запросу навела справки и установила, что Илэйн — в высшей степени подходящий объект. Я поручил Мистеру Счастье, известному посреднику в брачных делах, сделать за меня предложение и заняться обычными приготовлениями. 
Мистер Счастье — невысокий седовласый джентльмен с блуждающей улыбкой — принес неважные вести. 
— Юная дама, — сообщил он, — приверженка старых взглядов. 
Она ожидает от вас ухаживания. 
— Что это значит конкретно? — спросил я. 
— Это значит, что вы должны позвонить ей по видеофону, назначить свидание, повести ужинать, посетить с ней места общественного увеселения и так далее. 
— Распорядок дня не оставляет мне времени для подобных занятий, — сказал я. — Но если это совершенно необходимо, я постараюсь освободиться в четверг с девяти до двенадцати. 
— Для начала — великолепно, — одобрил Мистер Счастье. 
— Для начала? Сколько же вечеров мне придется на это убить? 
Мистер Счастье полагал, что ухаживание по всем правилам потребует по меньшей мере трех вечеров в неделю и будет продолжаться в течение двух месяцев. 
— Нелепо! — воскликнул я. — Можно подумать, у девушки уйма свободного времени. 
— Вовсе нет, заверил меня Мистер Счастье. — Илэйн, подобно каждому образованному наших дней, ведет очень насыщенный, детально распланированный образ жизни. Ее время целиком поглащают работа, семья, благотворительная деятельность, артистические поиски,политика. 
— Так почему же она настаивает на этом расточительном занятии? 
— Похоже, для нее это вопрос принципа. Короче говоря, она этого хочет. 
— Илэйн склонна к нелогичным поступкам? 
Мистер Счастье вздохнул. 
— Что вы хотите, она ведь женщина... 
Весь свой следующий час досуга я посвятил размышлениям. На первый взгляд у меня было всего два пути: либо отказаться от Илэйн, либо потакать ее прихоти. В последнем случае я потеряю около семнадцати процентов дохода и к тому же буду проводить вечера самым глупым, скучным и непродуктивным образом. Оба пути я счел неприемлемыми и оказался в тупике. В досаде я ударил кулаком по столу, так что подпрыгнула старинная пепельница. Гордон, один из моих секретарей-роботов, поспешил на шум. 
— Вам что-нибудь требуется, сэр? 
Гордон — андроид серии ОНЛХ (Ограниченно наделенные личностными характеристиками) класса "делюкс"; худой, слегка сутулый и как две капли воды похож на Лесли Говарда. Если бы не обязательные правительственные клейма на лбу и руках, его не отличить от человека. И вот при виде Гордона меня осенило. 
— Гордон, — медленно сказал я, — не знаешь ли ты, кто производит лучших индивидуализированных роботов? 
— Снэйт из Большого Нового Ньюарка, — уверенно ответил он. 
Я имел беседу со Снэйтом и убедился, что это вполне нормальный, в меру жадный человек. Снэйт согласился сделать робота без правительственных клейм, который был бы похож на меня и дублировал мою манеру поведения. Мне пришлось уплатить более чем солидную сумму, но я остался доволен: денег у меня было предостаточно, а вот времени — в обрез. Так все и началось. 
Когда я вернулся домой, робот, посланный пневмоэкспрессом, уже ждал меня. Я оживил его и сразу принялся за дело. Мой компьютер внес всю касающуюся меня информацию непосредственно в память робота. Я ввел план ухаживания и сделал необходимые проверки. Результаты превзошли все ожидания. Окрыленный успехом, я позвонил Илэйн и договорился о встрече. 
Остаток дня я разбирался с делами на бирже. Ровно в восемь Чарлз II, как я стал его называть, отправился на свидание. Я немного вздремнул и снова принялся за работу. 
Чарлз II возвратился точно в полночь, согласно программе. Мне не пришлось расспрашивать его; все происшедшее было запечатлено скрытой камерой, которую Снэйт встроил роботу в левый глаз. Я смотрел и слушал начало моего ухаживания со смешанным чувством. 
Робот безусловно был мной, вплоть до покашливания перед тем, как заговорить, и привычки потирать в задумчивости большой и указательный пальцы. Впервые в жизни я заметил, что мой смех неприятно напоминает хихиканье, и решил избавиться от этого и некоторых других раздражающих манер в себе и Чарлзе II. 
И все же, на мой взгляд, первый опыт прошел блестяще. Я остался доволен. И работа, и ухаживание продвигались успешно. Осуществилась древняя мечта: одно "я" располагало двумя телами. Можно ли было желать большего? 
Какие изумительные вечера мы проводили! Мои переживания, хоть и не из первых рук, были искренними. До сих пор помню первую ссору с Илэйн: как красива она была в своем упрямстве и как чудесно было последовавшее примерение! 
Кстати, "примерение" обнаружило некоторые проблемы. Я запрограммировал Чарлза II не переступать в своих действиях определенных границ. Но жизнь показала, что человек не может предусмотреть все хитросплетения в отношениях двух независимых существ, особенно если одно из них — женщина. Ради большего правдоподобия мне пришлось поцти на уступки. 
После первого потрясения я у же с интересом следил за собой и Илэйн. Какой— нибудь надутый психиатр, вполне вероятно, распознал бы в этом эротоманию или что-то и похуже. Однако подумать так — значит пренебречь самим естеством человеческой натуры. В конце концов какой мужчина не мечтает носмотреть на себя со стороны! 
Мои отношения с Илэйн развивались драматически, в поразившем меня направлении. Появилось какое-то отчаяние, какое-то любовное безумие, в чем я никогда не мог себя заподозрить. Наши встречи приобрели оттенок возвышенной печали, окрасились чувством надвигающейся неотвратимой утраты. Порой мы вовсе не разговаривали, просто сидели, держась за руки и не отрывая глаз друг от друга. А однажды Илэйн расплакалась без всякой видимой причины. "Что же нам делать?", — прошептала она. Я гладил ее волосы и не знал, что сказать. 
Разумеется, я прекрасно понимаю, что все это происходило с роботом. Но робот был мной — моим двойником, моей тенью. Он вел себя так, как вел бы себя в подобной ситуации я сам; следовательно, его переживания принадлежали мне. 
Все это было крайне интересно. Но настала пора подумать и о свадьбе. Я велел роботу предложить дату обручения и прекратить ухаживание как таковое. 
— Ты молодец, — похвалил я. — Когда все завершится, тебе сделают пластическую операцию, наделят новыми личностными характеристиками и ты займешь почетное место в моей фирме. 
— Благодарю вас, сэр, — проговорил Чарлз II. 
Его лицо было непроницаемо, и голос выражал идеальное послушание. Он отправился к Илэйн, унося мой последний дар. 
Наступила полночь, а Чарлз II не возвращался. Я начал беспокоиться. К трем часам ночи я истерзал себя самыми нелепыми фантазиями, обнаружив, что способен на самую настоящую ревность. Мучительно тянулись минуты. Мои фантазии приобрели садистский характер: я уже представлял, как жестоко отомщу им обоим: роботу за неповиновение, а Илэйн за глупость — принять механическую подделку за настоящего мужчину! 
Наконец я забылся сном. 
Но и утром Чарлз II не пришел. Я отменил все дневные встречи и помчался к Илэйн. 
— Чарлз! — воскликнула она. — Вот неожиданность! Я так рада! 
Я вошел в ее квартиру с самым беспечным видом, решив сохранять спокойствие, пока не узнаю точно, что произошло ночью. 
— Неожиданность? — переспросил я. — Разве я не упоминал, что могу зайти к завтраку? 
— Возможно, — сказала Илэйн. — Честно говоря, я была слишком взволнована, чтобы запомнить все твои слова. 
— Но ты помнишь остальное? 
Она мило покраснела. 
— Конечно, Чарлз. У меня на руке до сих пор остался след. 
— Вот как! 
— И болят губы. 
— Я бы не отказался от кофе. 
Она налила кофе, и я в два глотка осушил чашку. 
— Ты узнаешь меня? Не находишь ли перемен со вчерашнего вечера? 
— Разумеется, нет, удивилась она. — Я, кажется, знаю все твои настроения. Чарлз, что случилось? Тебя что-то огорчило вчера? 
— Да! — дико закричал я. — Мне вспомнилось, как ты голая танцевала на веранде! 
Я пристально смотрел на нее, ожидая взрыва негодования. 
— На меня что-то нашло, — нерешительно проговорила Илэйн. — К тому Же я не была совсем голой... Ты же сам попросил... 
— Да. Да-да... — Я смутился, но решил не отступать. А когда ты пила шампанское из салатницы... 
— Я только отхлебнула, — вставила она. — Это было чересчур дерзко? 
— А помнишь, как мы, совсем обезумев, поменялись одеждой? 
— Какие мы с тобой испорченные! — рассмеялась она. 
Я встал. 
— Илэйн, что именно ты делала прошлой ночью? 
— Странный вопрос, — произнесла она. — Была с тобой. Все, о чем ты говорил... 
— Я это выдумал. 
— Тогда с кем был ты? 
— Я был дома, один. 
Она замолчала и минуту собиралась с мыслями. 
— Чарлз, мне надо тебе признаться... 
Я в ожидании скрестил руки на груди. 
— Я тоже вчера была дома одна. 
Мои брови поползли вверх. 
— А остальные дни? 
Она глубоко вздохнула. 
— У меня больше нет сил тебя обманывать. Мне действительно хотелось старомодного ухаживания. Но когда настала пора, я убедилась, что у меня нет на это ни минуты. Видишь ли, как раз заканчивался курс ацтекской керамики, и меня выбрали председателем Лиги помощи алеутам, да и мой новый магазин женского платья требовал особого внимания... 
— И что ты сделала? 
— Ну, не могла же я сказать тебе: "Послушай, давай бросим эти ухаживания и поженимся". В конце концов мы едва были знакомы. 
— Что ты сделала? 
Она понурила голову. 
— Кое-кто из моих подруг попадал в подобные переделки... Они обращались к одномуспециалисту по роботам, Снэйту... Почему ты смеешься? 
— Я тоже должен тебе признаться. Снэйт помог и мне. 
— Чарлз! Ты послал робота ухаживать за мной? Как ты мог? А если бы я сама... 
— По-моему, ни ты, ни я не вправе возмущаться. Твой робот вернулся? 
— Нет. Я решила, что Илэйн II и ты... 
Я покачал головой. 
— Я никогда не встречался с Илэйн II, а ты — с Чарлзом II. Наши роботы, надо думать, так увлеклись друг другом, что сбежали вместе. 
— Разве роботы на это способны? 
— Наши — способны. По всей видимости, они перепрограммировали друг друга. 
— Или просто полюбили, — с завистью произнесла Илейн. 
— Я выясню, что произошло. Но сейчас, Илэйн, давай подумаем о себе. Предлагаю пожениться при первой же возможности. 
— Да, Чарлз, — промурлыкала она. 
Мы поцеловались. А потом кропотливо стали координировать наши графики. 
Мне удалось проследить беглецов до космопорта Кеннеди. Оттуда они попали на Пятую станцию, где пересели на экспресс, отправлявшийся к созвездию Кентавра. Продолжать поиски не имело смысла. Они могли избрать любую из дюжины планет. 
Пережитое оказало на нас с Илэйн глубокое впечатление. Мы поняли, что слишком привержены принципу "время — деньги" и пренебрегаем простыми древними радостями. И поступили, как подсказали наши сердца, — выкроили по часу из каждого дня — семь часов в неделю! — лишь для того, чтобы быть вместе. Друзья считают нас глупыми романтиками, но мы не обращаем на это внимания. Чарлз II и Илэйн II, наши "альтэр эго", одобрили бы нас. 
Осталось добавить только одно. Как-то ночью Илэйн просну— лась в истерике. Ей привиделось во сне, что Чарлз II и Илэйн II — настоящие люди, которые вырвались из холодной деловитости Земли в какой-то другой, простой и более щедрый на человеческое тепло мир. А мы — роботы, оставленные на их месте и запрограммированные верить в то, что мы люди. 
Я объяснил Илэйн всю нелепость ее сна. Это было непросто и заняло много времени, но в конце концов я ее убедил. Мы счастливая пара. Теперь я должен кончать свой рассказ и идти работать. 

Регулярность кормления

Треггис почувствовал облегчение: наконец-то! Владелец магазина направился к входной двери, чтобы встретить очередного покупателя. Треггису здорово действовал на нервы этот раболепно согнувшийся старик, который все время торчал у него за спиной, заглядывал сквозь очки на каждую страницу, которую он открывал, совал повсюду свой грязный узловатый палец и подобострастно вытирал пыль с полок несвежим носовым платком с пятнами от табака. А когда старик начинал предаваться воспоминаниям и тонким голоском рассказывал разные истории, Треггису просто сводило скулы от скуки. 
Конечно, старик хотел угодить, но ведь во всем нужно знать меру. Треггис вежливо улыбался, надеясь, что рано или поздно звякнет колокольчик над входной дверью. И колокольчик звякнул... 
Треггис поспешил в глубь магазина, надеясь, что противный старик не последует за ним. Он прошел мимо полки с несколькими десятками книг с греческими названиями. За ней была секция популярных изданий. Странная путаница имен и названий... Эдгар Райс Барроуз, Энтони Троллоп, теософские трактаты, поэмы Лонгфелло. Чем дальше он забирался, тем толще становился слой пыли на полках, тем реже в проходах попадались электрические лампочки без абажуров, тем выше становились кипы тронутых плесенью книг со скрученными уголками, напоминавшими собачьи уши. 
Это был прелестный уголок, словно специально для него созданный, и Треггис удивлялся, что раньше сюда не забредал. Книжные магазины были его единственной страстью. Он проводил в них все свое свободное время, бродил по книгохранилищам и чувствовал себя счастливым. 
Разумеется, его интересовали книги определенного толка. 
...Стена, сложенная из книг, кончилась, и за нею оказались три коридора, расходившиеся под немыслимыми углами. Треггис выбрал средний, отметив про себя, что снаружи книгохранилище не казалось ему таким просторным. Дверь, которая вела в магазин, была едва заметна между двумя другими домами. Над входом висела вывеска, имитирующая старинную надпись от руки. Впрочем, с улицы эти старые книжные лавки подчас выглядели обманчиво: иногда они тянулись почти на полквартала. 
В конце коридора оказалось еще два ответвления, набитых книгами. Выбрав то, которое вело налево, Треггис принялся читать названия, выхватывая их натренированным взглядом. Теперь он не спешил. При желании он мог остаться здесь на весь день, не говоря уже о ночи. 
Одно название вдруг поразило его. Он уже прошел по инерции восемь или десять шагов, но вернулся. 
Книга была небольшая, в черном переплете, на вид старая, но скорее неопределенного возраста. Это свойственно некоторым книгам. Края ее были потрепаны, и заглавие на обложке потускнело. 
— Что же это такое? — чуть слышно пробормотал Треггис. 
На обложке значилось: 
"ГРИФОН — УХОД И КОРМЛЕНИЕ". 
А ниже — более мелким шрифтом: 
"Советы владельцу". 
Треггис знал, что грифон — мифологическое чудовище, наполовину — лев, наполовину — орел. 
— Ну, что же, — сказал сам себе Треггис. — Взглянем. 
Он открыл книгу и начал просматривать содержание. 
Главы носили следующие названия. 
1. Виды грифонов. 
2. Краткая история грифонологии. 
3. Подвиды грифонов. 
4. Пища для грифонов. 
5. Создание для грифона естественной среды обитания. 
6. Грифон во время линьки. 
7. Грифон и... 
Треггис закрыл книгу. 
— Несомненно, — сказал он вслух, — это очень необычно. 
Он принялся торопливо перелистывать книгу, выхватывая из текста случайные фразы. Вначале он подумал, что книга — своего рода мистификация, в которой были использованы естественнонаучные источники. Таково было любимое развлечение в елизаветинские времена. Но в данном случае вряд ли. Книга была не такой уж старой. Кроме того, в манере письма не ощущалось напыщенности, синтаксическая структура не была должным образом сбалансирована, не хватало оригинальных антитез и так далее. Изложение мысли стройное, предложения краткие и доходчивые. Треггис перелистал еще несколько страниц и наткнулся на следующий абзац: 
"Единственная пища грифонов — юные девственницы. Регулярность кормления — один раз в месяц, при этом нужно принимать во внимание..." 
Треггис захлопнул книгу. Эти слова внезапно смутили его, породив бурный поток воспоминаний интимного свойства. Покраснев, он отогнал эти мысли и снова взглянул на полку в надежде найти еще что-нибудь в том же роде. Скажем, "Краткую историю сирен" или "Как правильно кормить Минотавра". Но на полке не оказалось ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего найденную книгу о грифоне. Ни на этой, ни на других. 
— Нашли что-нибудь? — раздался голос у него за спиной. 
Треггис вздрогнул, улыбнулся и протянул продавцу книгу в черной обложке. 
— О да, — сказал старик, вытирая с нее пыль. — Это довольно редкая книга. 
— В самом деле? — пробормотал Треггис. 
— Грифоны, — задумчиво сказал старик, перелистывая книгу, встречаются довольно редко. Это, в общем, необычная разновидность... животных, — закончил он, мгновение подумав. — С вас один доллар пятьдесят центов, сэр... За эту книгу. 
Треггис покинул магазин, зажав свое приобретение под мышкой. Он отправился прямо домой. Не каждый день случается купить книгу под названием: 
"ГРИФОН — УХОД И КОРМЛЕНИЕ". 
Комната, в которой обитал Треггис, смахивала на букинистический магазин. Та же теснота, такой же слой вездесущей пыли, тот же более или менее упорядоченный хаос названий, авторов и шрифтов. На этот раз Треггис даже не остановился, чтобы полюбоваться своими сокровищами. Он прошел мимо сборника "Сладострастные стихи". Бесцеремонно сбросил с кресла том под названием "Сексуальная психопатология". Уселся и принялся читать. 
В черной книге содержалось многое из того, что имело прямое отношение к уходу за грифоном. В голове не укладывалось, что существо — наполовину лев, наполовину орел — могло быть таким чувствительным. Подробно говорилось о том, какую пищу предпочитает грифон... Чтение книги о грифоне доставляло такое же удовольствие, как и лекции небезызвестного Хэвлока Элиса о сексе, которыми прежде увлекался Треггис. 
В приложении содержались подробные указания относительно того, как попасть в зоопарк. Указания эти, мягко выражаясь, были уникальными... 
Было далеко за полночь, когда Треггис закрыл книгу. Сколько же необычной информации заключалось в ней! Из головы Треггиса не выходила одна фраза: 
"Единственная пища грифонов — юные девственницы". 
Она почему-то беспокоила Треггиса. В этом была какая-то несправедливость... 
Некоторое время спустя он снова раскрыл книгу в том месте, где были "Указания: как попасть в зоопарк". Содержавшаяся в них информация была, несомненно, странной. Но не слишком сложной. Все это не требовало излишнего физического напряжения. Там было напечатано всего несколько слов, точнее, наставлений. Треггис вдруг понял, сколь унизительна была для него работа в качестве банковского служащего. Бессмысленная трата восьми полноценных часов в день независимо от того, как это воспринимать. Намного интереснее быть человеком, отвечающим за содержание грифона. Использовать специальные мази в период линьки, отвечать на вопросы по грифонологии. Быть ответственным за кормление. 
"Единственная пища... Да, да, да, — торопливо бормотал Треггис, прохаживаясь по своей узкой комнате. — Ерунда, конечно, мистификация, но, может быть, попробовать? Ради шутки!" 
И он глухо рассмеялся. 
Не было ни ослепительной вспышки, ни удара грома, но тем не менее какая-то сила мгновенно перенесла Треггиса в нужное место. От неожиданности он зашатался, но через секунду обрел равновесие и открыл глаза. 
Ярко светило солнце. Оглядевшись по сторонам, Треггис убедился, что кто-то хорошенько потрудился, чтобы создать "естественную среду обитания для грифона". 
Треггис двинулся вперед, стараясь сохранять самообладание, несмотря на дрожь в коленях и противное ощущение в желудке. И вдруг увидел грифона. 
В то же мгновение грифон заметил его. 
Вначале неторопливо, затем все быстрее грифон начал к нему приближаться. Раскрылись огромные орлиные крылья, обнажились когти — и грифон плавно ринулся вперед. 
Треггис инстинктивно рванулся в сторону. Огромный, отливающий на солнце золотом грифон обрушился на него. 
Треггис в отчаянии закричал: 
— Нет, нет! Единственная пища грифонов — юные... 
И издал вопль, сообразив, что очутился в когтях грифона. 

Мат

Игроки встретились за грандиозной и бесконечной доской космоса. Плавно двигающиеся светящиеся точки, служившие им фигурами, составляли две разделенные пространством комбинации. По начальному расположению фигур, еще до первого хода, исход игры был уже предрешен. 
Оба соперника видели это и знали, кто из них победит. Но продолжали игру. 
Потому что партию следовало довести до конца. 
— Нильсон! 
Лейтенант Нильсон с блаженной улыбкой сидел перед орудийным пультом. На обращение не отреагировал. 
— Нильсон! 
Лейтенант посмотрел на свои пальцы недоуменным взглядом ребенка. 
— Нильсон! Ну-ка оторвись от клавиатуры! — Над лейтенантом стремительно выросла фигура генерала Брэнча. — Ты слышишь меня, лейтенант? 
Нильсон вяло кивнул и снова посмотрел на пальцы, однако его вниманием тут же опять завладел светящийся строй кнопок на орудийном пульте. 
— Классно, — сказал он. 
Генерал Брэнч ворвался в кабину, схватил лейтенанта за плечи и хорошенько встряхнул. 
— Классная штука, — указывая на пульт, улыбнулся генералу Нильсон. 
Маргрейвс, второй по чину в команде; просунул голову в дверь. На рукаве у него все еще красовались сержантские нашивки, поскольку его произвели в полковники всего три дня назад. 
— Послушай, Эд, прибыл представитель президента, — сообщил он. Незапланированный визит. 
— Погоди, — отозвался Брэнч. — Я хочу закончить инспекцию. 
Он мрачно улыбнулся. Черта ли в инспекции, если при обходе обнаруживается, сколько свихнувшихся еще осталось. 
— Ты слышишь меня, лейтенант? 
— Десять тысяч кораблей, — проговорил Нильсон. — Десять тысяч, раз — и нету! 
— Прошу прощения, — сказал генерал и, нагнувшись, залепил лейтенанту сильную пощечину. Лейтенант Нильсон разрыдался. 
— Эй, Эд, ну так что насчет представителя? От полковника Маргрейвса несло виски, но Брэнч не стал устраивать ему разнос. Если у тебя остался толковый офицер, ты не должен учинять ему разносов, что бы он там ни вытворял. А потому Брэнч одобрял виски. Не самый скверный способ разрядиться, особенно в данных обстоятельствах. Возможно, даже лучше, чем мой собственный, подумал он, взглянув на свои покрытые шрамами пальцы. 
— Я поступил с тобой правильно, Нильсон, ты понимаешь? 
— Да, сэр, — дрожащим голосом ответил лейтенант. — Теперь я в норме, сэр. 
— Ну вот и отлично, — заявил Брэнч. — Можешь нести дежурство? 
— Какое-то время да, — ответил Нильсон. — Но, сэр, я все же не совсем в полном порядке, И чувствую это. 
— Знаю, — согласился генерал. — Ты заслужил отдых. Но ты единственный стрелковый офицер, которого я оставил на борту корабля. Отдохнуть сможешь только в дурдоме. 
— Постараюсь, сэр, — сказал Нильсон, снова прирастая взглядом к пульту. Но временами мне слышатся голоса. Я ничего не могу обещать, сэр. 
— Эд, — снова начал Маргрейвс, — этот представитель... 
— Пошли. Пока, Нильсон. 
Лейтенант, не отрываясь, смотрел на пульт и даже не обернулся в сторону уходящих командиров. 
— Я привел его на мостик, — сообщил Маргрейвс. Его слегка кренило вправо. — Предложил ему выпить, но он не пожелал. 
— Ладно. 
— Он лопается от вопросов, — продолжал, хихикая, Маргрейвс. — Один из тех усердных загорелых чиновников Госдепа, явившийся выиграть войну за пять минут. Очень дружелюбный парень. Хотел знать мое личное мнение, почему флот маневрировал в космосе целый год, не производя никаких боевых действий. 
— И что ты ему ответил? 
— Да сказал, что мы ждали партию лучевых пушек. Думаю, он мне почти поверил. А потом завел разговор насчет материально-технического обеспечения. 
Брэнч хмыкнул. Не следовало обсуждать, что полупьяный Маргрейвс наговорил представителю. Не в этом дело. Уже долгое время официальное вмешательство в ведение войны считалось обязательным. 
— Однако вынужден тебя покинуть, — заявил Маргрейвс. — У меня осталось кой-какое незавершенное дело, которому я просто обязан уделить серьезное внимание. 
— Давай, — сказал Брэнч, поскольку это было все, что он мог ответить, ибо незавершенное дело Маргрейвса имело отношение к бутылке. 
Генерал Брэнч в одиночестве отправился на мостик. 
Представитель президента смотрел на огромный, целиком зажимавший одну из стен экран локатора. На экране медленно двигались светящиеся точки. Тысячи зеленых точек слева представляли собой земной флот. отделенный черным пустым пространством от оранжевых точек флота противника. Объемное изображение подвижной линии фронта медленно менялось. Армии точек группировались, перемещались, отступали и наступали, совершая движения в гипнотизирующей тишине. 
Но между ними постоянно оставалась верная пустота. Генерал Брэнч наблюдал это зрелище уже почти год. По его мнению, экран был излишней роскошью. По экрану все равно невозможно определить, что происходит в действительности. Это могли сделать лишь ПВК-компьютеры, а они в экране не нуждались. 
— Приветствую вас, генерал, — поздоровался представитель президента, протягивая руку. — Меня зовут Ричард Элснер. 
Брэнч пожал руку, отметив про себя, что описание Маргрейвса оказалось довольно точным. Представителю было не больше тридцати, а его загар выглядел довольно странно среди бледных лиц, окружавших генерала целый год. 
— Вот мои полномочия, — заявил Элснер, вручая Брэнчу целую пачку бумаг. 
Генерал бегло пробежал по ним взглядом, отметив, что полномочия Элснера определяют его как Глас Президента в Космосе. Высокая честь для такого молодого человека. 
— Ну как там Земля? — спросил Брэнч, исключительно ради того, чтобы что-нибудь сказать. Он предложил Элснеру кресло и сел сам. 
— Трудно, — ответил Элснер. — Мы дочиста выгребли из планеты радиоактивные элементы, чтобы сохранить боеспособность вашего флота, не говоря уже о чудовищных затратах на доставку пиши, кислорода, запчастей и прочего требующегося вам оборудования для удержания на поле боя флота подобной величины. 
— Знаю, — пробормотал Брэнч. Его широкое лицо не выражало никаких эмоций. 
— Я бы хотел начать прямо с претензий президента, — с извиняющимся смешком произнес Элснер. — Просто ради того, чтобы облегчить душу. 
— Давайте прямо с них, — согласился Брэнч. 
— Значит, так, — сказал Элснер, сверяясь по записной книжке. — Ваш флот находится в космосе уже одиннадцать месяцев и семь дней, верно? 
— Да. 
— В течение всего этого времени имели место лишь мелкие столкновения: но ни одного по-настоящему развернутого боевого действия. Вы и командующий противника, очевидно, удовлетворились покусыванием друг друга словно недовольные псы. 
— Мне бы не хотелось проводить подобную аналогию, — ответил Брэнч, мгновенно ощутив неприязнь к молодому человеку. — Но продолжайте. 
— Прошу прощения. Это было неудачное и вынужденное сравнение. Так или иначе, но сражения не произошло, несмотря на ваше некоторое численное превосходство. Верно? 
— Да. 
— Тем более вы знаете, что содержание флота подобной величины расточает ресурсы Земли. Президенту хотелось бы знать, почему не состоялось сражение. 
— Сперва мне бы хотелось выслушать остальные претензии, — сказал генерал, сжимая разбитые кулаки и с завидным самообладанием удерживаясь от того, чтобы не пустить их в ход. 
— Очень хорошо. Теперь моральный фактор. Мы продолжаем получать от вас доклады об имеющих место инцидентах боевого утомления — помешательствах, прямо говоря. Цифры абсурдны! Тридцать процентов молодых людей помещены в сумасшедший дом. Это переходит всякие границы, даже учитывая нынешнюю напряженную обстановку. 
Брэнч не ответил. 
— Короче, — закончил Элснер, — я бы хотел получить ответы на эти вопросы. А затем я бы просил вашей помощи в переговорах о перемирии. Война изначально была абсурдна. И начала ее не Земля. Президенту кажется, что ввиду сложившейся ситуации командующий противника согласится с подобной идеей. 
Пошатываясь, в рубку вошел полковник Маргрейвс. Его лицо покраснело. Он закончил свое незавершенное дело; убавив еще на четверть содержимое уже начатой наполовину бутылки. 
— Похоже, я слышу о перемирии? — воскликнул он. 
Элснер бросил на него быстрый взгляд и снова повернулся к Брэнчу. 
— Полагаю, вы позаботитесь об этом сами. Если вы свяжетесь с командующим неприятеля, я попробую с ним договориться. 
— Им не интересно. — сказал Брэнч. 
— Откуда вы знаете? 
— Я пробовал. Я пытаюсь вести мирные переговоры вот уже шесть месяцев. Однако противная сторона требует нашей полной и безоговорочной капитуляции. 
— Но ведь это же полный абсурд, — качая головой, удивился Элснер. — У них нет намерений вести переговоры? Силы флотов примерно равны. И даже не было решающих сражений. Как же они могут... 
— Проще простого! — заорал Маргрейвс, идя прямо на представителя и свирепо глядя ему в лицо. 
— Генерал, этот человек пьян. — Элснер встал. 
— Конечно, ты, юный кретин! Разве ты еще не понял! Война проиграна. Окончательно и бесповоротно. 
Элснер сердито обернулся к Брэнчу. Генерал вздохнул и встал. 
— Правда; Элснер. Война проиграна. Всему флоту известно об этом. Вот почему так плохо с моральным духом. Мы просто болтаемся здесь в ожидании всеобщего уничтожения. 
Флоты перестраивались и лавировали. Тысячи точек плавали в космосе, создавая искривленные хаотичные структуры. 
Кажущиеся хаотичными. 
Структуры блокировались, раскрывались и закрывались, динамично, легко уравновешивались. Каждая конфигурация представляла собой планируемое движение фронта на сто тысяч миль. Противостоящие друг Другу точки совершали перемещения, чтобы занять местоположение в соответствии с требованиями новой комбинации. 
Где преимущество? Для неискушенного наблюдателя игра в шахматы кажется бессмысленным построением фигур и позиций. Но игроки, понимающие суть построений, заранее могут знать, выиграна партия или проиграна. 
Механические игроки, делавшие ходы тысячами точек, знали, кто из них выиграл, а кто проиграл. 
— А теперь давайте-ка лучше расслабимся, — утешающе проговорил Брэнч. Маргрейвс, смешай нам пару коктейлей. А я все объясню. 
Подполковник .подошел к стенному бару в углу рубки. 
— Я жду, — заявил Элснер. 
— Для начала краткий обзор. Помните, когда два года назад была объявлена война, обе стороны подписали Холмстедский пакт, запрещающий подвергать бомбардировке обитаемые планеты? Была оговорена встреча в космосе, флот на флот... 
— Это древняя история, — перебил Элснер. 
— Это отправная точка. Земной флот вылетел, сгруппировался и прибыл к назначенному месту встречи. — Брэнч прочистил горло. — Вам известно о ПВК? Позиционно-вероятностных компьютерах? Это нечто вроде шахматистов, только с необычайно расширенным пределом возможностей. Они распределяют элементы флота по оптимальной оборонительно-атакующей схеме, основываясь на конфигурации флота противника. Так была установлена исходная позиция. 
— Не вижу нужды... — начал было Элскер, но Маргрейвс, вернувшийся с выпивкой, перебил его: 
— Погоди, мой мальчик. Вскоре наступит поразительное просветление. 
— Когда флоты встретились, ПВК просчитали вероятности нападения. И вычислили, что в случае нашей атаки мы лишимся примерно восьмидесяти семи процентов своего флота против шестидесяти пяти процентов потерь неприятеля. Если атакует противник, то потери составят семьдесят девять процентов от их флота против шестидесяти четырех от нашего. Такова была изначальная ситуация. По экстраполяции в то время оптимальная атакующая позиция противника давала им в результате сорок пять процентов потерь своего флота, а нашего — семьдесят два процента. 
— Я не так уж сильно разбираюсь в ПВК-компьютерах, — признался Элснер. Мое поле деятельности — психология. 
Он отпил глоток, скривился и отпил еще. 
— Думайте о них как о шахматистах, — посоветовал Брэнч. — Они способны оценить вероятность потерь при атаке в любой данной точке в любой момент времени в любой позиции. Они могут просчитать любые возможные ходы обеих сторон. Поэтому, когда мы сошлись, сражения так и не произошло. Ни один командующий не согласился подвергнуть уничтожению почти весь свой флот. 
— Ну а потом? — спросил Эдснер. — Что же помешало вам использовать имеющееся у вас некоторое численное превосходство? Почему вы не использовали это свое преимущество? 
— Ага! — воскликнул, хлебнув из стакана, Маргрейвс. — Грядет просветление! 
— Позвольте мне продолжить аналогию, — сказал Брэнч. — Если имеются два шахматиста равновысокого мастерства, исход игры определяется при получении кем-то из них преимущества. Раз появилось такое преимущество, другой игрок не способен победить, если вервью не допустит ошибки. И если все идет кок должно, исход игры предрешен. Поворотный момент может наступить всего через несколько ходов после качала партии, хотя сама игра может длиться еще несколько часов. 
— И помните, — вмешался Маргрейвс. — Для неискушенного наблюдателя видимого преимущества может и не быть. Ведь ни одна из фигур не потеряна. 
— Именно так и произошло, — печально закончил Брэнч. — ПВК обоих флотов действуют с максимальной эффективностью. Однако противник имеет преимущество, которое тщательным образом развивает. И мы ничего не можем сделать в противовес. 
— Но как это случилось? — спросил Элснер. — Кто допустил ошибку? 
— ПВК определили случай ошибки, — пояснил Брэнч. — Исход войны был заложен в нашем стартовом боевом порядке. 
— Что вы имеете в виду? — спросил Элснер, отставляя стакан. 
— Только то, что сказал. Боевой порядок флота был установлен за несколько световых лет от места сражения, еще до того, как мы вошли в соприкосновение с флотом противника. Этого оказалось достаточно. Достаточно для ПВК, по крайней мере. 
— В утешение можно лишь добавить, — опять влез Маргрейвс, — что, если бы шансы были пятьдесят на пятьдесят, преимущество с тем же успехом могло оказаться и у нас. 
— Мне нужно разобраться в этом получше, — заявил Элснер. — Я пока еще всего не понимаю. 
— Война проиграна. Что вам еще хочется знать? Элснер покачал головой. 
— Я духом пал, а потому попался в сети злого рока, — процитировал Маргрейвс. — Неужто стоит после этого винить меня в грехопадении? 
Лейтенант Нильсон сидел у орудийного пульта, сцепив пальцы в замок, поскольку испытывал почти непреодолимое желание нажать на кнопки. 
Красивенькие кнопочки. 
Лейтенант выматерился и засунул руки под себя. Он обещал генералу продолжать. А что продолжать — неважно. Минуло три дня с тех пор, как он последний раз видел генерала, а он все еще был назначен продолжать. Лейтенант сконцентрировал все внимание на шкалах пульта. 
Чувствительные стрелки индикаторов колебались и подрагивали, постоянно измеряя расстояние и устанавливая дальнобойность ствола. Стрелки индикаторов точной настройки опускались и поднимались в соответствии с маневрами корабля, приближаясь к красной линии, но ни разу не доходя до нее. 
Красная линия означала готовность. Стоит лишь маленькой черной стрелочке пересечь красную черточку, он должен открыть огонь. 
Лейтенант ждал уже целый год, наблюдая за маленькой стрелкой. Маленькой стрелкой. Маленькой стрелкой. Маленькой стрелкой... 
Прекрати. 
...когда нужно открывать огонь. 
Лейтенант Нильсон вытащил из-под себя руки и принялся изучать ногти. Брезгливо выковырнул грязь из-под ногтя и снова сцепил пальцы. 
Опять посмотрел на красивые кнопочки, черную стрелку, красную черту. 
И улыбнулся. Он обещал генералу. Всего три дня назад. 
А потому старался не слушать, что кнопки нашептывали ему. 
— Вот чего я не понимаю, — заявил Элснер, — так это почему вы не можете изменить позицию? Отступить и перегруппироваться, к примеру. 
— Я объясню, — сказал Маргрейвс. — Это даст возможность Эду прерваться и выпить. Идите сюда. 
Он повел Элснера к контрольному пункту. Брэнч с Маргрейвсом три дня знакомили Элснера с кораблем, скорее чтобы немного разрядиться самим, чем по какой-либо иной причине. Последний день они посвятили длительной попойке. 
— Видите эту шкалу? — Маргрейвс ткнул пальцем в пульт. Пульт имел размеры около четырех футов в ширину и двадцати в длину, а с помощью расположенных на нем кнопок и переключателей велось управление движением всего флота. — Видите затемненную зону? Ею отмечен предел безопасности. Если мы применим запрещенную конфигурацию, стрелка перейдет в другую область и все полетит в тартарары! 
— А что такое "запрещенная конфигурация"? 
— Запрещенные конфигурации — это такие боевые порядки, которые могут обеспечить неприятелю преимущества в атаке. Или, иными словами, перемещения, которые изменяют картину вероятностных потерь настолько, что дают гарантию атаки противника. 
— И потому вы можете перемещаться только в строго заданных пределах? спросил Элснер, глядя на шкалу. 
— Точно. Из бесконечного количества возможных боевых порядков мы можем выбрать лишь несколько, если хотим вести безопасную игру. Совсем как в шахматах. Скажем, вы хотите провести свою пешку на шестое поле в тыл сопернику. Но для этого необходимо сделать два хода. Однако после того как вы пойдете на седьмое поле, у вашего противника открывается свободная линия, что неизбежно ведет к мату. Конечно, если противник сам пойдет слишком нагло, преимущество изменится снова и мы атакуем. 
— Но это лишь наши надежды, — вставил генерал Брэнч. — И мы молимся, чтобы враги допустили какую-нибудь ошибку. Флот находится в постоянной боевой готовности. И если наши ПВК определят, что противник где-то слишком рассредоточился... 
— В этом-то и кроется причина психозов, — заключил Элснер. — Все люди на грани нервного срыва в ожидании шанса, который, как они уверены, так и не появится. И тем не менее они продолжают ждать. Сколько еще, по-вашему, это продлится? 
— Перемещения и проверки могут занять больше двух лет, — сказал Брэнч. После чего противник окажется в оптимальном атакующем боевом порядке, имея. двадцать девять процентов вероятностных потерь против наших девяноста трех. Враги просто будут обязаны атаковать, иначе вероятность начнет изменяться в нашу пользу. 
— Эх вы, черти несчастные, — мягко произнес Элснер. — Ждать шанса, который никогда не появится, зная, что рано или поздно космос уничтожит вас. 
— Зато как славно, — сказал Маргрейвс с инстинктивным отвращением к симпатии, проявленной гражданским. 
В коммутаторе что-то зажужжало. Генерал Брэнч подошел и воткнул в гнездо штекер. "Алло? Да. Да... Верно, Уильямс. Верно". И отключил связь. 
— Полковник Уильямс вынужден запереть своих людей в каютах, — объяснил Брэнч. — В третий раз за месяц. Я должен заняться с ПВК. Необходимо просчитать новую конфигурацию, которая учтет вывод его группы. 
Он подошел к пульту и принялся нажимать кнопки. 
— Безумья дух и здесь витает, — заявил Маргрейвс. — Ну и каковы ваши планы, мистер Представитель Президента? 
— О да, — сказал лейтенант Нильсон смеющейся комнате. — О да. 
И глядя на все кнопки сразу, лейтенант думал и радостно улыбался своим мыслям. 
Какая глупость. Джорджия. 
Нильсон принял всепоглощающую глубину святости, накинул ее на плечи. Откуда-то слышалось птичье пение. 
Конечно. 
Три красные кнопки. Нажать. Три кнопки зеленые. Нажать. Четыре шкалы. Переместил". 
"Ого — Нильсон свихнулся". 
— Три — это за меня, — произнес Нильсон и украдкой коснулся лба. Затем снова потянулся к клавиатуре. 
В его мозгу переплетались невообразимые ассоциации, производимые неисчислимыми раздражителям". 
"Лучше упрятала, его в дурдом. Осторожно!" 
Ласковые руки обняли меня, когда я нажал две коричневые за маму и одну, главную, за всех остальных. 
"Не дайте ему открыть огонь из этого орудия!" 
А я поднимаю руки и лечу, лечу. 
— Есть ли какая-нибудь надежда в отношении этого парня? — спросил Элснер после того, как они заперли Нильсона в камере. 
— Кто его знает, — ответил Брэнч. На его широком лице играли желваки. Внезапно он развернулся, закричал и со всей силой врезал кулаком по стальной стене. Потом фыркнул и застенчиво улыбнулся. — Глупо, не правда ли? Маргрейвс пьет. Я выпускаю пар, колошматя стены. Пойдемте лучше перекусим. 
Офицеры питались отдельно от солдат. Брэнч опасался, что с некоторыми из них могли расправиться психопаты из команды. Лучше уж держать их порознь. 
Во время еды Брэнч вдруг повернулся к Элснеру. 
— Приятель, я не сообщил тебе всей правды. Я сказал, что это может продлиться два года? Послушай, люди не выдержат столько. Я и сам не знаю, смогу ли удержать флот больше двух недель. 
— И что же вы предлагаете? 
— Не знаю, — ответил Брэнч. 
Он все еще отказывался рассматривать возможность капитуляции, хотя и знал, что это был единственный реалистичный ответ на вопрос Элснера. 
— Я не вполне уверен, — заявил Элснер, — но все же считаю, что решение вашей дилеммы есть. Офицеры перестали жевать и уставились на него. 
— У вас найдется для нас какое-нибудь супероружие? — поинтересовался Маргрейвс. — Дезинтегратор за пазухой? 
— Боюсь, нет. Но думаю, оттого, что вы так близко столкнулись с проблемой, вы и не видите здесь никакого просвета. Именно тот самый случай, когда за деревьями не видно леса. 
— Продолжайте, — методично пережевывая хлеб произнес Брэнч. 
— Подойдите к Вселенной с точки зрения ПВК. Как к строго причинно-следственному миру, где в логической последовательности каждый результат имеет свою причину и каждый фактор может быть мгновенно просчитан. Но это не будет картиной реального мира. ПВК рассчитаны на то, чтобы видеть специализированную Вселенную и проводить экстраполяцию на ее базисе. 
— Ну и как бы вы поступили? — спросил Маргрейвс. 
— Надо разорвать связь соединений, — сказал Элснер. — Привести мир к неопределенности. Ввести человеческий фактор, который машины просчитать не смогут. 
— Интересно, как это вы введете в шахматную партию фактор неопределенности? — спросил Брэнч. 
— Да просто плюнуть на решающий момент, и все тут. Как это просчитает машина? 
— А никак. Она классифицирует ваш плевок как постороннюю помеху и проигнорирует его. 
— Верно. — Элснер на секунду задумался. — А само сражение... Сколько времени оно продлится, если считать от начала боевых действий? 
— Минут шесть, — ответил Брэнч. — Плюс-минус двадцать секунд. 
— Ага, значит, это подтверждает мою идею, — заявил Элснер. — Аналогия шахматной партии, примененная вами, ошибочна. Здесь нет реального сравнения. 
— Зато это очень удобный способ сравнения, — заметил Маргрейвс. 
— Но неверный. Шах и мат королю не эквивалентен уничтожению всего флота, впрочем, как и другие шахматные комбинации. В шахматах игра ведется по правилам, предварительно согласованным игроками. В данной игре вы можете сыграть по собственным правилам. 
— Данная игра имеет присущие самой себе правила, — сказал Брэнч. 
— Нет, — не согласился Элснер. — Только ПВК играют по правилам. Разве нет? Предположите, что можно обойтись без ПВК. Пусть каждый командир полагается лишь на себя и атакует по собственному усмотрению, а не по боевой схеме. Что тогда случится? 
— Ничего не получится, — сказал Маргрейвс. — ПВК вдобавок обладают способностью подводить итоги общего положения дел, основываясь на базисе возможностей планирования среднего человека. Более того, они управляют наступлением в несколько раз быстрее человека. Это будет напоминать стрельбу по глиняным болванам. 
— Но вы должны попытаться сделать хоть что-нибудь, — настаивал Элснер. 
— Подождите-ка минутку, — сказал Брэнч. — Вы можете развивать какие угодно теории. Но я знаю, что мне сообщают ПВК, и верю им. Пока еще я командующий флотом и не собираюсь рисковать жизнями подчиненных ради каких-то дурацких прожектов. 
— Дурацкие прожекты порой выигрывают войны, — ответил Элснер, — Обычно они их проигрывают. 
— Согласно вашему собственному признанию, война и так проиграна. 
— Я могу еще ждать, когда неприятель допустит ошибку. 
— И вы считаете, это произойдет? 
— Нет. 
— Ну и тогда?.. 
— Я намерен ждать. 
Трапеза была завершена в тягостной тишине. После чего Элснер ушел в свою каюту. 
— Ну, Эд? — спросил Маргрейвс, расстегивая рубашку. 
— Гну, — огрызнулся генерал. Он вытянулся на кровати и попытался собраться с мыслями. Это уже слишком. Лотстака. Предрешенные сражения. Предстоящий разгром. Он хотел было врезать кулаком по стене, но удержался. И так уже растянуты сухожилия. Ему надо поспать. 
В полузабытьи, находясь на грани сна и дремы, генерал услышал щелчок. 
Дверь! 
Брэнч выпрыгнул из кровати и дернул ручку. Затем навалился на дверь всем телом. 
Заперто. 
— Пристегнитесь, пожалуйста, генерал. Мы атакуем, — раздался по внутренней связи голос Элснера. — Я изучил клавиатуру на вашем пульте, сэр, и отыскал включение магнитных затворов. Огромное удобство в случае мятежа, не правда ли? 
— Идиот! — заорал Брэнч. — Ты всех нас погубишь! ПВК... 
— Отключил я ваши ПВК, — вежливо объяснил Элснер. — Сам я довольно логичный парень и, кажется, знаю, какой плевок побеспокоит их. 
— Да он же просто псих! — крикнул Маргрейвс. И они вдвоем бросились на стальную дверь. И тут же оказались на полу. 
— Всем стрелкам, огонь — по усмотрению! — радировал Элснер флоту. 
Корабль пришел в движение. Атака началась. 
Точки поплыли навстречу друг другу, пересекая ничейное пространство космоса. 
И соединились! Сражение началось. 
Шесть минут по человеческому времяисчислению. Часы — по мерке скоростного электронного шахматиста. Шахматист за мгновение проверил свои фигуры в поисках боевой схемы атаки, Схемы не было! 
Половина фигур соперника-шахматиста понеслась в космос, полностью нарушив правила партии. Наступление велось по всем флангам. Фланги разъединялись, воссоединялись снова, вырывались вперед, разрушая свои боевые порядки и создавая их вновь. 
Нет схемы? 
Должна быть. Шахматист знал, что все имеет схему. Вопрос лишь в том, как ее найти. Необходимо только проанализировать проделанные ходы и вычислить дальнейшие, чтобы просчитать предполагаемый итог партии. 
Итог был — хаос! 
Точки мчались во все стороны, расходились под прямыми углами, останавливались и возвращались, делая совершенно бессмысленные ходы. 
Что это означает? — спросил себя шахматист с холодным беспристрастием металла. Он ожидал появления узнаваемой комбинации, безо всяких эмоций наблюдая, как его фигуры снимаются с доски. 
— Сейчас я выпущу вас из каюты, — сообщил Элснер. — Но не пытайтесь остановить меня. Думаю, я выиграю это сражение. 
Замок открылся. Генерал с полковником со всех ног помчались по коридору к мостику, собираясь разорвать Элснера на мелкие кусочки. 
Ворвавшись в рубку, они замерли. 
Экран показывал огромное количество точек землян, плавающих вокруг рассеянных точек противника. 
Однако остановило их вовсе не это зрелище, а Нильсон. Лейтенант смеялся, а его руки порхали над переключателями и кнопками главного пульта управления. 
ПВК монотонно бубнил: "Земля — восемнадцать процентов. Потери противника восемьдесят три процента. Восемьдесят четыре. Восемьдесят, шесть. Земля девятнадцать процентов". 
— Мат! — закричал Элснер. Он стоял рядом с -Нильсоном, сжимая в руке разводной ключ. — Множественность схем. Я подсунул неприятельским ПВК нечто такое, что они не сумели переварить. Атака при явном отсутствии схемы. Бессмысленные боевые порядки. 
— Но они-то что делают? — спросил Брэнч, показывая на тающие точки противника. 
— Все еще рассчитывают на своего шахматиста, — пояснил Элснер. — До сих пор ждут от его свихнувшегося разума выдачи информации о боевом порядке атаки. Слишком много веры в машины, генерал. А вот этот человек и понятия не имеет, что ведет стремительное наступление. 
..И нажать еще три — за папу, на ветвях оливы я всегда хотел, две-две-две, к любимой с пряжками на туфельках, коричневая, все коричневые кнопки вниз, восемь красных — за грех... 
— А гаечный ключ зачем? — спросил Маргрейвс. 
— Ах это? — Элснер взвесил в руке ключ. — Чтобы после наступления отключить Нильсона. 
...И пять — за любовь, и черная, все черные, любимая, кнопки нажать, когда я юным был совсем, я помню брошку на траве... 

Чудовища

Кордовир и Хум стояли на скалистом гребне и наблюдали за странным предметом — раньше такие штуковины здесь не появлялись. 
— От него отражается солнечный свет, наверно, он сделан из металла, — предложил Хум. 
— Возможно, — неопределенно ответил Кордовир, — но что удерживает его в воздухе? 
Заостренный предмет парил в долине, на субстанции, напоминавшей огонь. 
— Он держится на огне, — сказал Хум, — даже твои старые глаза должны это разглядеть. 
Кордовир приподнялся на толстом хвосте, чтобы лучше видеть. Предмет тем временем опустился на землю, огонь исчез. 
— Посмотрим поближе? — предложил Хум. 
— Постой! Какой сегодня день? 
Хум прикинул в уме: 
— Пятый день луггата. 
— Проклятье! — воскликнул Кордовир. — Мне пора домой — убивать жену. 
— Успеешь. До захода еще несколько часов. 
Но Кордовира терзали сомнения: 
— Я терпеть не могу опаздывать! 
— Ну, ты же знаешь, какой я быстрый. Если мы задержимся, я поспешу и сам убью твою жену. 
— Это очень любезно с твоей стороны, — поблагодарил Кордовир юношу, и они заскользили вниз по крутому склону. 
У металлического предмета они уселись на хвосты. Кордовир прикинул на глаз размеры предмета: 
— Несколько больше, чем я ожидал. 
Предмет был чуть длиннее их деревни, а шириной почти с ее половину. Они оползли предмет кругом и решили, что, возможно, металл обработан человеческими щупальцами. 
Зашло меньшее солнце. 
— Думаю, нам лучше вернуться, — сказал Кордовир, заметив приближение ночи. 
— Ерунда, у нас масса времени. — Хум самодовольно поиграл мускулами. 
— Да, но убивать жен лучше все-таки лично. 
— Как хочешь. 
Они поспешили в деревню. 
Жена Кордовира готовила ужин. Она повернулась спиной к двери, как требовал обычай. Кордовир убил ее резким ударом хвоста, оттащил тело за дверь и сел за еду. 
Поразмыслив за ужином над случившимся, он пошел на собрание. 
Хум уже был там и с юношеской горячностью рассказывал о металлическом предмете. 
"Опять он успел сюда раньше меня", — недовольно подумал Кордовир. 
Когда юноша закончил, Кордовир высказал предположение, что в металлическом предмете могут находиться разумные существа. 
— С чего ты это взял? — спросил Мишилл, который, как и Кордовир, был старейшиной. 
— Когда предмет садился, из него извергался огонь, — ответил Кордовир. — Когда он сел, огонь исчез, значит, пламя кто-то выключил. 
— Необязательно, — возразил Мишилл, — оно могло погаснуть само. 
Начался вечерний спор. 
Жители деревни обсуждали вопрос о предмете до поздней ночи. Затем, как обычно, похоронили убитых жен и разошлись по домам. 
Ночью Кордовир долго ворочался — все думал о металлическом предмете и о существах в нем. Нравственны ли они? Есть ли у них понятия добра и зла? 
Так ничего и не решив, он заснул. 
Утром все мужчины пошли к металлическому предмету. Это было в порядке вещей, поскольку в их обязанности входило изучение нового и ограничение женского населения. 
Они окружили предмет, строя различные догадки. 
— Я полагаю, те, кто внутри, похожи на нас, — сказал старший брат Хума Экстелл. 
Кордовир затрясся всем телом, выражая свое несогласие. 
— Вероятнее всего, там чудовища, — сказал он. — Если принять во внимание... 
— Необязательно, — возразил Экстелл. — Подумай о совершенстве нашего организма! Один фасеточный глаз... 
— Внешний мир огромен и многолик, — сказал Кордовир. Там могут жить странные существа, совсем не похожие на нас. 
— И все же логика... 
— Шанс, что они похожи на нас, — продолжал Кордовир, — бесконечно мал. Могут ли существа, похожие на нас, построить такую штуку? 
— Если рассуждать логически, — возразил Экстелл, — ты увидишь... 
В третий раз он перебил Кордовира, и тот одним ударом хвоста расшиб Экстелла о металлический предмет. 
— Я всегда считал своего брата грубияном, — сказал Хум. Продолжай, пожалуйста. 
Но в это время часть стены опустилась, и оттуда вышло существо. 
Кордовир понял, что был прав. Существо, вышедшее из дыры, имело два хвоста. Оно было полностью покрыто металлом и кожей. А его цвет!.. Кордовир содрогнулся. 
Существо было цвета только что ободранной туши. 
Все отпрянули. 
Существе стояло на металлической плите. Округлый предмет, венчавший существо, поворачивался туда-сюда, но тело не двигалось, чтобы придать смысл этому жесту. Наконец, существо подняло два щупальца и издало странные звуки. 
— Ты думаешь, оно обладает даром речи? — тихо спросил Мишилл. 
Из дыры в стене предмета вылезло еще три существа, держа в щупальцах металлические палки. Они издавали звуки, видимо переговариваясь между собой. 
— Нет, они не люди, — твердо заявил Кордовир. — Следующий вопрос: нравственны ли они? 
Одно существо сползло по металлическому боку предмета и ступило на землю. Остальные опустили металлические палки. Это походило на какую-то непонятную церемонию. 
— Могут ли такие уроды быть нравственными? — вновь вопросил Кордовир. 
Его шкуру передернуло от отвращения. При ближайшем рассмотрении существа оказались еще безобразнее; такое не могло присниться даже в самом страшном сне. Округлый предмет наверху вполне мог сойти за голову, но посредине этой головы вместо привычного ровного места торчал нарост с двумя круглыми впадинами. Слева и справа от него виднелись две черные выпуклые шишки, а нижнюю половину головы — если это была голова — пересекал бледно-красный разрез. Кордовир слегка напряг воображение и предположил, что это рот. 
Движения существ больше походили на обламывание веток, чем на плавные, волнообразные движения людей. Когда они двигались, были заметны кости! 
— Видит бог, — вздохнул Гилриг, мужчина средних лет, — нам следует убить их, избавив от мучений. 
Остальные, похоже, испытывали те же чувства и двинулись было вперед, но кто-то из молодых крикнул: 
— Подождите! Давайте попробуем поговорить с ними! Мир огромен и многолик, говорил Кордовир! Может, они все-таки нравственные существа? 
Кордовир призвал к немедленному истреблению, но его не послушались. Жители остановились и принялись обсуждать этот непростой вопрос. 
Между тем, Хум с обычной беспечностью приблизился к существу, стоявшему на земле. 
— Привет, — сказал он. 
Существо что-то ответило. 
— Не понимаю. — Хум отступил назад. 
Существо взмахнуло щупальцами — если это были щупальца — и показало на ближнее солнце. Затем вновь издало звук. 
— Да, оно теплое, не правда ли? — весело воскликнул Хум. 
Существо показало на землю и снова что-то сказало. 
— У нас в этом году не особенно хороший урожай, — продолжал разговор Хум. 
Существо указало на себя и вздели новые звуки. 
— Да, — согласился Хум. — Ты безобразно, как смертный грех. 
Вскоре мужчины проголодалась и уползли в деревню. Хум все стоял и слушал звуки, издаваемые для него существами. Кордовир ждал его невдалеке. 
— Ты знаешь, — сказал Хум, присоединившись к приятелю, — я думаю, они хотят выучить наш язык. Или научить меня своему. 
— Не делай этого! — предостерег его Кордовир, чувствуя туманный край Великого Зла. 
— Я все-таки попробую, — не согласился Хум. 
Они поднялись по склону в деревню. 
В этот вечер Кордовир пришел в загон к лишним женщинам и предложил, как того требовал закон нравственности и обычай, приглянувшейся молодой женщине царить двадцать пять дней в его доме. Она с благодарностью приняла приглашение. 
По дороге домой он повстречал Хума, идущего в загон. 
— Только что убил жену, — сообщил Хум без всякой надобности, иначе зачем бы он шел к женскому излишку? 
— Ты собираешься вернуться к существам? — спросил Кордовир. 
— Наверно, — неопределенно ответил Хум. — Если не подвернется что-нибудь новенькое. 
— Главное, выясни — нравственны ли они? 
— Ладно! — бросил Хум и заскользил дальше. 
После ужина мужчины собрались у Гатеринга. 
Все старики согласились, что пришельцы — нелюди. Кордовир горячо убеждал, что сам их внешний вид не допускает никакой человечности. Такие чудовища вряд ли могут иметь чувство добра и зла, а, главное, представления об истине и моральных принципах. 
Молодежь возражала, возможно, потому, что в последнее время не происходило ничего достойного внимания. Они указывали на то, что металлический предмет был продуктом разума, разум предполагает наличие логики, а логика подразумевает деление на черное и белое, на добро и зло. 
Спор вышел бурный. Алголел не согласился с Арастом и пал от его хвоста. Всегда спокойный Маверт внезапно пришел в ярость и убил трех братьев Халианов, но тут же был убит Хумом, жаждавшим схватки. 
Даже женский излишек спорил об этом в своем загоне. 
Усталая, но довольная новой, интересной темой деревня отошла ко сну. 
Последующие недели споры не утихали. Однако жизнь шла своим чередом. Утром женщины выходили собирать и готовить пищу, откладывали яйца. Яйца высиживали лишние женщины. Как обычно, на восемь женщин вылуплялось по одному мужчине. Через двадцать пять дней или чуть раньше каждый мужчина убивал свою старую жену и брал новую. 
Изредка мужчины спускались к кораблю, послушать, как Хум учится языку пришельцев, затем возвращались к обычным занятиям: бродили по окрестным холмам и лесам в поисках нового. 
Чудовища выходили из металлического предмета только тогда, когда появлялся Хум. 
Через двадцать четыре дня после появления нелюдей, Хум сообщил, что может немного общаться с ними. 
— Они говорят, что прилетели издалека, — рассказывал он вечером на собрании, — говорят, что двуполы, как и мы, и что они — люди, как и мы. Еще они сказали, что есть причины для их внешнего отличия от нас, но этой части объяснений я не понял. 
— Если мы будем считать их людьми, — сказал Мишилл, — то должны поверить им. 
Все затряслись, соглашаясь с Мишиллом. 
Хум продолжал: 
— Они говорят, что не хотят вмешиваться в нашу жизнь, но им было бы интересно понаблюдать за ней. Они хотят прийти в деревню. 
— Пусть приходят, не вижу в этом ничего плохого, — воскликнул один из молодых. 
— Нет, — вмешался Кордовир. — Вы впускаете Зло. Эти чудовища коварны. Думаю, они способны лгать. 
Другие старики согласились с ним, но когда от Кордовира потребовали доказательств его обвинений, он не смог их предъявить. 
— В конце концов, мы не можем считать их аморальными чудовищами только потому, что они не похожи на нас, — сказал Сил. 
— Можем! — заявил Кордовир, но с ним не согласились. 
Хум продолжал: 
— Они предложили мне или нам — я не понял — пищу и всякие металлические предметы, которые, по их словам, могут делать различные вещи. Я оставил без внимания это нарушение наших обычаев, поскольку решил, что они его не знают. 
Кордовир кивнул. Юноша взрослел на глазах. Он показал, насколько он воспитан. 
— Завтра они хотят прийти в деревню. 
— Нет! — воскликнул Кордовир, но большинство было "за". 
— Да, кстати, — сказал Хум, когда собрание начало расходиться, среди них есть женщины. Это те, у которых ярко-красные рты. Интересно будет посмотреть, как мужчины их убивают. Ведь завтра двадцать пятый день, как они появились. 
На следующий день существа с трудом вскарабкались в деревню. 
Жители наблюдали, как медленно и неуклюже лезли они по утесам, удивлялись хрупкости их конечностей. 
— Ни капли ловкости, — пробормотал Кордовир. — И выглядят все одинаково. 
В деревне существа вели себя крайне непристойно. Они заползали в хижины, болтали у загона с женским излишком, брали и разглядывали яйца, осматривали жителей с помощью черных блестящих штук. 
В полдень старейшина Рантан решил, что пришло время убить жену. Он отстранил существо, которое в тот момент осматривало его женщину и убил ее. Тотчас же два существа поспешно вышли из хижины. 
У одного был красный рот женщины, второй был мужчина. 
— Сейчас он должен вспомнить, что пора убивать свою женщину, заметил Хум. 
Жители деревни ждали, но ничего не происходило. 
— Наверно, он хочет, чтобы кто-нибудь убил ее за него. Возможно, это обычай их страны, — предположил Рантан и хлестнул женщину хвостом. 
Существо мужского пола издало страшный шум и направило на Рантана металлическую палку. Тот рухнул замертво. 
— Странно, — сказал Мишилл. — Не означает ли это неодобрение? 
Существа — их было восемь — образовали плотный круг, один держал мертвую женщину, остальные выставили металлические палки. 
Хум подошел и спросил, чем их обидели? 
— Я не понял, — сказал он после разговора. — Они использовали слова, которых я не знаю, но в их тоне я уловил упрек. 
Чудовища отступали. Другой мужчина решил, что пришло время, и убил свою жену, стоявшую в дверях хижины. 
Чудовища остановились, жестами подозвали Хума. Во время беседы тело его выражало недоумение и недоверчивость. 
— Если я правильно понял, — сказал Хум, — они просят нас не убивать женщин. 
— Что?! — в один голос воскликнули Кордовир и десяток других мужчин. 
— Я спрошу снова. — Хум возобновил переговоры с чудовищами, которые размахивали металлическими палками. 
— Это точно, — подтвердил он и без дальнейших слов щелкнул хвостом, отшвырнув одно из чудовищ через площадь. 
Чудовища направили на толпу палки и быстро отступили. 
Когда они ушли, жители деревни обнаружили, что семнадцать мужчин погибли, но Хума даже не задели. 
— Теперь вы поняли! — крикнул Кордовир. — Эти существа лгали! Они сказали, что не будут вмешиваться в нашу жизнь, а смотрите — убили семнадцать из нас. Это не просто аморальный поступок, а ПОПЫТКА МАССОВОГО УБИЙСТВА! 
Да, это находилось почти вне человеческого понимания. 
— Умышленная ложь! — с ненавистью выкрикнул Кордовир. 
Мужчины редко затрагивали эту кощунственную тему. Все были вне себя от гнева и отвращения, поняв что столкнулись с лживыми существами. И вдобавок — страшно подумать — чудовища совершили попытку массового убийства. 
Это был кошмар наяву. Существа не убивали женщин, а позволяли им беспрепятственно размножаться! Мысль об этом вызывала тошноту у самых мужественных. 
Женский излишек, вырвавшись из загона и, соединившись с женами, потребовал рассказать о случившемся. Когда им объяснили, они рассвирепели куда сильнее мужчин, ибо такова природа женщин. 
— Убейте их! — рычал излишек. — Не дадим изменить нашу жизнь! Положим конец безнравственности! 
— Мне следовало догадаться об этом раньше, — печально молвил Хум. 
— Их надо убить немедленно! — закричала одна из женщин излишка. Она не имела веса в обществе, но компенсировала этот недостаток яркостью темперамента. — Мы, женщины, хотим жить прилично и по обычаю, высиживать яйца, пока не придет время женитьбы. А потом — двадцать пять дней наслажденья! Это ли не счастье? Чудовища изуродуют нашу жизнь! Мы станем такими же страшными, как они!.. 
— Я предупреждал! — воскликнул Кордовир. — Но вы не вняли мне. В трудные времена молодежь обязана повиноваться старшим! 
В ярости ударом хвоста он убил двух юношей. Собрание зааплодировало. 
— Истребим чудовищ, пока они не уничтожили нас! — вскричал Кордовир. 
Женщины бросились в погоню за чудовищами. 
— У них есть убивающие палки, — заметил Хум, — женщины знают об этом? 
— Наверно, нет, — ответил Кордовир. Он уже успокоился. — Пойди предупреди их. 
— Я устал, — мрачно объявил Хум. — Я был переводчиком. Почему бы не сходить тебе? 
— А, ладно, пошли вместе, — сказал Кордовир, которому надоели капризы юноши. 
Сопровождаемые мужчинами деревни, они поспешили за женщинами. 
Женщин они догнали на гребне скалы, обращенном к металлическому предмету. Пока Хум рассказывал о палках смерти, Кордовир прикидывал, как лучше расправиться с чужаками. 
— Скатывайте камни с горы, — приказал он женщинам. 
Те энергично взялись за дело. Некоторые камни попадали в металлический предмет и со звоном отскакивали. 
Красный луч вырвался из предмета и поразил нескольких женщин. Земля содрогнулась. 
— Давайте отойдем, — предложил Кордовир, — женщины прекрасно управятся и без нас, а то у меня от этой тряски голова кругом идет. 
Мужчины отошли на безопасное расстояние, продолжая следить за ходом событий. 
Женщины гибли одна за другой, но к ним подоспели женщины других деревень, прослышавшие об угрозе их благополучию. Они сражались за свои дома и права с женским неистовством, превосходившим самую сильную ярость мужчин. Предмет метал огонь по всей скале, но это только помогало выбивать камни, которые дождем сыпались вниз. Наконец, из нижнего конца предмета вырвалось пламя, он поднялся в воздух. И вовремя — начался оползень. Предмет поднимался все выше, пока не превратился в точку на фоне большого солнца, а затем исчез. 
В этот вечер погибли пятьдесят три женщины. Это было весьма кстати. Сократился женский излишек после потери семнадцати мужчин. 
Кордовир был чрезвычайно горд собой: его жена доблестно пала в сражении. Он тотчас взял себе другую. 
— Пока жизнь не войдет в норму, нам следует почаще менять жен, сказал он на вечернем собрании. 
Уцелевшие женщины в загоне дружно зааплодировали. 
— Интересно, куда направились эти существа? — спросил Хум, предлагая новую тему спора. 
— Вероятно, порабощать какую-нибудь беззащитную расу, — предположил Кордовир. 
— Необязательно, — возразил Мишилл. 
Начался вечерний спор. 

Я и мои шпики

Никогда не представлял себе раньше, что на голову одного человека может свалиться столько забот и хлопот, сколько одолевает сейчас меня. Не так-то просто объяснить, как я попал в эту историю, так что лучше, пожалуй, рассказать все с самого начала. 
С 1991 года по окончании профессионального училища я работал сборщиком сфинкс— клапанов на заводе фирмы "Космические корабли "Старлинг". Местом своим я был доволен. Мне нравилось смотреть, как громадные космические корабли с ревом взмывают в небо и уходят к созвездию Лебедя, к альфе Центавра и другим мирам, о которых мы так часто слышим по радио и читаем в газетах. Я был молод, имел друзей, передо мной открывалось блестящее будущее, я даже был знаком с двумя-тремя девушками. Но все это ни к чему не вело. На заводе мной были довольны, но я мог сделать гораздо больше, если бы не потайные кинокамеры, объективы которых были направлены на мои руки. Не подумайте, что я имел что-нибудь против самих кинокамер — меня лишь раздражало и не давало сосредоточиться их жужжание. 
Я ходил жаловаться в Ведомство Внутренней Безопасности. Я говорил им: "Послушайте, почему у всех установлены новые бесшумные кинокамеры, а у меня такое старье?" Но они ничего не хотели для меня сделать — они были слишком заняты. 
Затем мое существование стали отравлять тысячи мелочей. Возьмите, к примеру, звукозаписывающий аппарат, вмонтированный в мой телевизор. Сотрудники ФБР никак не могли его отрегулировать, и он гудел всю ночь напролет. Я жаловался сотни раз. Я говорил им: "Послушайте, ни у кого этот аппарат так не гудит, а мой не дает мне ни минуты покоя!" В ответ мне прочитали набившую оскомину лекцию о необходимости добиться победы в "холодной войне" и о том. что они нс могут на каждого угодить. Такие вещи заставляют чувствовать себя неполноценным. Я стал подозревать, что мое правительство нисколько во мне не заинтересовано. 
Взять хотя бы моего шпика. Меня классифицировали как Подозреваемого группы 18, то есть относили к той же категории, что и вице-президента. Подозреваемые этой группы подлежат лишь частичному надзору. Но приставленный ко мне шпик считал себя, должно быть, кинозвездой — на нем всегда была пятнистая шинель и шляпа с опущенными полями, которую он к тому же надвигал на самые глаза. Это был худой и нервный тип. Из страха потерять меня он буквально наступал мне на пятки. Что ж, он делал все, что было в его силах, чтобы справиться со своей задачей, и не его вина, что это ему не удавалось. Мне было даже искренне жаль его — ведь в таком деле, как слежка, конкурентов хоть отбавляй. Но меня всегда стесняло уже одно его присутствие. Как только я появлялся вместе с ним, — причем я чувствовал его дыхание на своем затылке, — мои друзья хохотали до слез. 
— Билл, — шумели они, — это и есть единственное, на что ты способен? 
Моя девушка говорила, что у нее мурашки по спине бегают от одного его присутствия. Я, естественно, отправился в Сенатскую Комиссию по Расследованию и заявил: "Послушайте, почему вы не можете приставить ко мне квалифицированного сыщика, чем я хуже моих друзей?" 
Они ответили, что примут меры, но я понимал, что слишком ничтожен для них. 
Все эти мелочи довели меня до крайности, а спросите моего психолога, много ли нужно, чтобы свести человека с ума. Я устал оттого, что меня постоянно игнорировали, оттого, что мной пренебрегали. 
Именно в это время я начал думать о глубоком космосе. Там, за пределами Земли, раскинулись миллиарды квадратных миль пустоты, испещренной бесчисленным множеством звезд. Там каждый мужчина, женщина или ребенок могли выбрать себе по планете вроде Земли. Там можно было подыскать местечко и мне. Я купил себе "Каталог светил вселенной" и потрепанный "Галактический пилот", проштудировал от корки до корки учебник по гравитации и атлас межзвездного пилота. Наконец я понял, что напичкан знаниями до предела и больше ни крупицы в меня не влезет. 
Все мои сбережения пошли на покупку старого космического корабля "Звездный клипер". Через швы этой развалины сочился жидкий кислород, атомный реактор отличался поразительной капризностью, но двигатели были в состоянии зашвырнуть вас практически в любую точку бесконечного космоса. Все это превращало мою затею в довольно опасное предприятие, но в конце концов я рисковал только собственной жизнью. По крайней мере так я думал в то время. Итак, я получил паспорт, синюю визу, красную визу, номерное удостоверение, пилюли от космической болезни и справку о дератификации. На работе я взял расчет и попрощался с кинокамерами. Дома уложил вещи и распрощался с звукозаписывающими аппаратами. На улице пожал руку своему шпику и пожелал ему счастья. 
Я сжег все мосты — пути к отступлению больше не было! Мне оставалось получить лишь общую визу, и я поспешил в Бюро Общих Виз. Там я увидел клерка, загоревшего под искусственным горным солнцем, но с молочно белыми руками. Он подозрительно оглядел меня. 
— Куда же вы желаете отправиться? 
— В космос! — ответил я. 
— Это понятно. Но куда именно? 
— Я еще не знаю, — сказал я. — Просто в космос. В Глубокий Космос! В Свободный Космос! 
Клерк устало вздохнул. 
— Если вы хотите получить общую визу, вам надо яснее выражать свои мысли. Вы собираетесь поселиться на планете в Американском Космосе? А может быть, хотите эмигрировать в Британский Космос? Или в Голландский? Или во Французский? 
— Я не думал, что космос может быть чьим-то владением, ответил я. 
— Значит, вы отстали от жизни, — сказал он с улыбкой превосходства. — Соединенные Штаты заявили свои права на все космическое пространство между координатами 2ХА и 2В, за исключением небольшого и сравнительно малозначащего сегмента, на который претендует Мексика, Советскому Союзу принадлежит пространство между координатами 3В и 02. Есть также районы, выделенные Китаю, Цейлону, Нигерии... 
Я прервал его: 
— А где же Свободный Космос? 
— Такого нет. 
— Совсем нет? А как далеко простираются в космосе границы? 
— В бесконечность! — гордо ответил он. 
На минуту я буквально остолбенел. Я как-то никогда не представлял себе, что вся бесконечная вселенная— может кому-то принадлежать. Но теперь это показалось мне вполне естественным. В конце концов кто-то должен был владеть пространством! 
— Я хочу отправиться в Американский Космос, — заявил я, не придав этому большого значения, хотя потом оказалось, что напрасно. 
Клерк молча кивнул и стал проверять мою анкету с пятилетнего возраста — начинать с более юного возраста, по-видимому, не имело смысла. После этого он выдал мне общую визу. 
Когда я прибыл на космодром, мои корабль был уже заправлен и подготовлен к старту. Мне удалось взлететь без приключений. Однако по-настоящему я осознал свое одиночество лишь тогда, когда Земля превратилась сначала в маленькую точку, а затем и вовсе исчезла за кормой. 
С момента старта прошло пятьдесят часов. Я производил обычный осмотр своих запасов, как вдруг заметил, что один из мешков с овощами отличается по форме от других мешков. Развязав этот мешок, я вместо ста фунтов картофеля обнаружил в нем... девушку. 
Космический заяц! Я застыл с открытым ртом. 
— Ну что ж, — заговорила она, — может, вы поможете мне выбраться из мешка? Или вы предпочитаете завязать его снова и предать забвению этот инцидент? 
Я помог ей вылезти из мешка. Девушка оказалась очень симпатичной, со стройной фигуркой, задумчивыми голубыми глазами и рыжеватыми волосами, напоминающими струю пламени от реактивного двигателя. Лицо ее, изрядно перепачканное, выдавало характер бойкий и самостоятельный. На Земле я был бы счастлив отмахать миль десять, чтобы встретиться с ней. 
— Вы не могли бы дать мне чего-нибудь перекусить? спросила она. — От самой Земли у меня и крошки во рту не было, если не считать сырой моркови. 
Я приготовил ей бутерброд. Пока она ела, я спросил: 
— Что вы здесь делаете? 
— Вы все равно не поймете меня, — отвечала она с набитым ртом. 
— А уверен, что пойму, — сказал я. 
Она подошла к иллюминатору и стала смотреть на панораму звезд (в основном американских), сиявших в пустоте Американского Космоса. 
— Я стремилась к свободе, — сказала она наконец. 
— То есть? 
Она устало опустилась на мою койку. 
— Может быть, вы назовете это романтикой, — голос ее звучал спокойно, — но я принадлежу к тем безумцам, которые темной ночью декламируют стихи и обливаются слезами перед какой-нибудь нелепой статуэткой. Я прихожу в волненье при виде желтых осенних листьев, а капли росы зеленой лужайке кажутся мне слезами Земли. Мой психиатр говорил, что у меня комплекс неполноценности. 
Она утомленно закрыла глаза — я вполне понимал ее. Простоять пятьдесят часов в мешке из-под картофеля — это утомит кого угодно. 
— Земля стала раздражать меня, — продолжала она. — Я больше не могла все это выносить, — казенщину, дисциплину, лишения, "холодную войну", "горячую войну", все на свете... Мне хотелось смеяться вместе с ветром, бегать по зеленым полям, бродить по тенистым лесам, петь... 
— Но почему вы выбрали именно меня? 
— Потому что вы хотели свободы, — ответила она. Впрочем, если вы настаиваете, я могу вас покинуть. 
Здесь, в глубинах космоса, мысль эта была идиотской, а на возвращение к Земле у меня не хватило бы горючего. 
— Можете остаться, — сказал я. 
— Благодарю вас, — кротко ответила она, — вы действительно поняли меня. 
— Конечно, — сказал я, — но давайте сначала уточним некоторые детали. Прежде всего... 
Тут я заметил, что она уснула прямо на моей койке. На губах ее застыла доверчивая улыбка. 
Я не медля ни минуты обыскал ее сумочку и обнаружил пять губных помад, маникюрный набор, флакон духов "Венера-5", книгу стихов в бумажном переплете и жетон с надписью "Следователь по особым вопросам. ФБР". 
Я так и думал. Девушки обычно не ведут таких разговоров, а шпики только так и говорят. 
Мне было приятно узнать, что правительство по-прежнему не спускает с меня глаз. Теперь я не чувствовал себя таким одиноким в космосе. 
Мой космический корабль углубился в просторы Американского Космоса. Работая по пятнадцати часов ежедневно, мне удалось добиться того, что этот музейный экспонат летел как одно целое, атомные реакторы не слишком перегревались, а швы в корпусе сохраняли герметичность. Мэйвис О'Дэй — так звали моего шпика — готовила пищу, вела домашнее хозяйство и успела расставить по всем углам миниатюрные кинокамеры. Эти штуки противно жужжали, но я притворялся, что ничего не замечаю. 
При всем при том, однако, мои отношения с мисс О'Дэй были вполне сносными. 
Наше путешествие протекало вполне нормально, даже счастливо, пока не случилось одно происшествие. 
Я дремал у пульта управления. Вдруг впереди по правому борту вспыхнул яркий свет. Я отпрянул назад и сбил с ног Мэйвис, которая в это время как раз вставляла новую кассету с пленкой в кинокамеру N 3. 
— Извините, пожалуйста, — сказал я. 
— Ничего, ничего, все в порядке, — отвечала она. 
Я помог ей подняться на ноги. Опасная близость ее гибкого тела ударила мне в голову. Я чувствовал дразнящий аромат духов "Венера-5". 
— Теперь можете отпустить, — сказала она. 
— Да, конечно, — отвечал я, продолжая держать ее в объятиях. 
Ее близость туманила мне мозг. Я слышал себя как бы со стороны. 
— Мэйвис, — звучал мой голос, — мы познакомились совсем недавно, но... 
— Что, Билл? — спросила она. 
Все плыло перед моими глазами, и на какое-то мгновение я забыл, что наши отношения должны быть отношениями Шпика и Подозреваемого. Не знаю, что бы я стал говорить дальше, но в этот момент за бортом снова вспыхнул и погас яркий свет. Я отпустил Мэйвис и бросился к пульту управления. С трудом удалось мне затормозить, а затем и совсем остановить мой старый "Звездный клипер". Я оглядел пространство вокруг корабля. 
Снаружи, в космической пустоте, неподвижно висел обломок скалы. На нем сидел мальчишка в космическом скафандре. В одной руке он держал ящик с сигнальными ракетами, в другой собаку, тоже одетую в скафандр. 
Мы быстро переправили его на корабль и сняли скафандр. 
— А моя собака... — начал он. 
— Все в порядке, сынок, — ответил я. 
— Мне очень неловко, — продолжал он, — что я вторгся к вам таким образом. 
— Забудь об этом, — сказал я. — Что ты там делал на скале? 
— Сэр, — начал он тонким голосом, — мне придется начать с самого начала. Мой отец был пилотом — испытателем космических кораблей. Он геройски погиб, пытаясь преодолеть световой барьер. Недавно моя мать второй раз вышла замуж. Ее новый муж — высокий черноволосый мужчина с бегающими, близко посаженными глазами и всегда крепко сжатыми губами. До недавнего времени он стоял за прилавком галантерейного отдела большого универсального магазина. С самого начала одно мое присутствие приводило его в ярость. Наверное, мои светлые локоны, большие глаза и веселый ирав напоминали ему моего покойного отца. Наши отношения день ото дня становились все хуже и хуже. 
У него был дядя, и вдруг он умирает при очень странных обстоятельствах, оставляя ему участки земли на какой-то планете в Британском Космосе. Мы снарядили наш космический корабль и отправились на эту планету. Как только мы достигли пустынного района космоса, он сказал моей матери: "Рейчл, он уже достаточно взрослый, чтобы самому о себе позаботиться". Мать воскликнула: "Дэрк, он ведь еще так малГ Но моя веселая мягкосердечная мать не могла, конечно, противостоять железной воле этого человека, которого я никогда и ни за что не назову отцом. Он запихнул меня в мой космический скафандр, дал мне ящик с ракетами, сунул Фликера в его собственный маленький скафандрик и сказал мне: "В наши дни такой парень, как ты, может отлично обойтись в космосе без посторонней помощи". — "Но, сэр, — пытался было я протестовать, — отсюда до ближайшей планеты не меньше двухсот световых лет!" Но он не стал меня слушать. "Там как-нибудь разберемся", — сказал он с гнусной усмешкой и выпихнул меня на этот обломок скалы. 
Все это мальчишка выпалил единым духом. Его собака Фликер уставилась на меня влажными овальными глазами. Я поставил Фликеру миску молока с хлебом, а сам смотрел, как мальчишка уплетает бутерброд с орехами. Когда седой было покончено, Мэйвис отвела малыша в спальную каюту и заботливо уложила в постель. 
Я вернулся на свое место у пульта управления, снова разогнал корабль и включил внутреннее переговорное устройство. 
— Да проснись же ты, идиот несчастный! — услышал я голос Мэйвис. 
— Оставьте меня, дайте поспать, — отвечал мальчишка. 
— Давай просыпайся, успеешь еще выспаться, — не отставала Мзйвис. — И зачем это Комиссия по Расследованию прислала тебя сюда? Разве они не знают, что это дело ФБР? 
— Его дело было пересмотрено, и теперь он относится к группе десять. 
— Ну хорошо, но я-то здесь зачем? — воскликнула Мэйвис. 
— Вы недостаточно проявили себя на предыдущем задании, ответил мальчишка. — Мне очень жаль, мисс, но безопасность прежде всего! 
— И они прислали тебя,— Мэйвис всхлипывала, двенадцатилетнего ребенка... 
— Через семь месяцев мне будет тринадцать! 
— Двенадцатилетнего ребенка! А я так старалась! Я занималась, прочла уйму книг, ходила на специальные вечерние курсы, слушала лекции... 
— Вам не повезло, — посочувствовал он. — Лично я хочу стать пилотом — испытателем космических кораблей, и в моем возрасте это единственный способ набрать необходимое количество летных часов. Как вы думаете, он доверит мне управление кораблем? 
Я выключил переговорное устройство. После всего того, что я услышал, я должен был чувствовать себя на седьмом небе — ведь за мной следили два постоянных агента! Это могло означать только одно — я действительно стал персоной, да еще такой, за которой необходим круглосуточный надзор. 
Но если смотреть правде в глаза, моими шпиками были всего лишь молоденькая девушка да двенадцатилетний подросток. 
Это, по всей видимости, были самые последние агенты, которых удалось наскрести в кадрах службы безопасности. 
Мое правительство еще продолжало по-своему игнорировать меня. 
Остаток пути прошел без приключений. Рой (так звали мальчишку) принял на себя управление кораблем, а его собака заняла сиденье второго пилота и являла собой воплощение бдительности. Мэйвис по-прежнему кухарничала и возилась по хозяйству. Я все время заделывал швы. Более счастливую компанию шпиков и подозреваемых просто трудно себе представить! 
Мы нашли необитаемую планету земного типа. Мэйвис она понравилась, так как была невелика, воздух был чист и свеж, а кругом простирались зеленые поля и тенистые леса, похожие на те, что описывались в ее книге стихов. Рой был в восторге от прозрачных озер и кое-где поднимавшихся холмов как раз такой высоты чтобы мальчишке было интересно и в то же время безопасно по ним лазить. 
Мы опустились на поверхность планеты и начали обживать ее. 
Рой сразу же проявил горячий интерес к животным, которых я извлек из холодильной камеры и оживил. Он сам себя назначил повелителем коров и лошадей, покровителем уток и гусей, защитником поросят и цыплят. Он так увлекся своими новыми заботами, что его доклады стали поступать в Сенатскую Комиссию все реже и реже, пока совсем не прекратились. 
Да и трудно было бы ожидать чего-либо другого от шпика в его возрасте. 
Построив жилища и засеяв зерном несколько акров, мы с Мэйвис стали предпринимать долгие прогулки в соседний тенистый и задумчивый лес. Однажды мы взяли с собой провизию и устроили пикник у небольшого водопада. Мэйвис распустила волосы и они рассыпались у нее по плечам. Взгляд ее голубых глаз вдруг стал чарующе задумчив. В общем она нисколько не походила на шпика, и мне приходилось все время напоминать себе о наших официальных отношениях. 
— Билл, — позвала она. 
— Что? — спросил я. 
— Так, ничего. 
Она потянула к себе стебелек травы. Я не знал, что она хотела сказать, но рука ее оказалась рядом с моей, наши пальцы встретились, руки сомкнулись. 
Мы долго молчали. Никогда в жизни я не был так счастлив! 
— Билл! 
— Что? 
— Билл, дорогой, мог бы ты когда-нибудь... 
Я никогда не узнаю, что она хотела сказать и что бы я ответил ей. В этот самый момент тишину расколол рев ракетных двигателей. 
С высокого голубого неба опустился космический корабль. 
Эд Уоллейс — пилот корабля — оказался пожилым седовласым мужчиной в шляпе с опущенными полями и в пятнистой шинели. Он назвался представителем фирмы "Клир— Флот", занимающейся очисткой и дезинфекцией воды на различных планетах. Так как в его услугах мы не нуждались, он поблагодарил меня и решил отправиться дальше. 
Но далеко улететь ему не удалось. Двигатели взревели, но тут же смолкли с пугающей решимостью. 
Я осмотрел его корабль и обнаружил, что разорвало сфинкс-клапан. С помощью имевшихся в наличии ручных инструментов я мог изготовить такой клапан не раньше, чем через месяц. 
— Как нехорошо получилось, — пробормотал он. — Теперь придется сидеть здесь. 
— Я тоже так думаю, — ответил я. 
Он грустно посмотрел на свой корабль. 
— Не могу понять, в чем здесь причина? 
— Быть может, прочность вашего клапана несколько снизилась, когда вы пилили его ножовкой, — сказал я и пошел к себе. Я-то заметил предательские следы надпила, когда осматривал двигатель. 
Мистер Уоллейс сделал вид, что не расслышал моих слов. Вечером того же дня я перехватил его донесение по межзвездной радиосети, которая работала бесперебойно. Забавно, что учреждение, в котором служил мистер Уоллейс, называлось почему-то не "Клир-Флот", а Центральное Разведывательное Управление. 
Из мистера Уоллейса получился отличный огородник, и это несмотря на то, что большую часть времени он шнырял вокруг, не расставаясь с кинокамерой и блокнотом. Его присутствие побудило юного Роя более усердно выполнять свои служебные обязанности. Мы с Мэйвис перестали бродить по тенистому лесу, и как-то так вышло, что у нас не осталось времени для прогулок по желто-зеленым полям и мы не могли закончить некий незавершенный разговор. 
Но не смотря на все это, наша маленькая колония процветала. После мистера Уоллейса у нас были и другие визитеры. К нам прибыла супружеская пара из Районной Разведки, которая выдавала себя за разъездных сборщиков фруктов. За ними последовали две девушки-фотографа — тайные агенты Разведывательно— Информационного Бюро. После этого молодой журналист, который на самом деле был агентом Айдахского Совета по Космическим Нравам. 
Как только наступал момент старта, у всех разрывало сфинкс-клапан. 
Я не знал гордиться мне или стыдиться. За мной одним следило полдюжины агентов, но каждый из них был агентом второго сорта. Пробыв на нашей планете несколько недель, они неизменно становились отличными фермерами, а многоводные вначале реки их донесений постепенно превращались в слабенькие ручейки, пока в конце концов не пересыхали. 
Временами меня одолевали горькие мысли. Я казался сам себе каким-то подопытным животным, каким-то испытательным полигоном для новичков, которые могли здесь попрактиковаться перед серьезной работой. Шпики, приставленные ко мне, были или слишком молоды, или слишком стары, или очень рассеяны, или ни на что другое неспособны, или просто неудачники. Я казался себе Подозреваемым, за которым посылали следить агентов, уходящих в отставку с половинным окладом, каким-то суррогатом пенсии. 
Правда все это не очень меня тревожило. Я занимал солидное положение, хотя и затруднился бы определить его. За все годы моей жизни на Земле я никогда не был так счастлив, как сейчас. Мои шпики оказались приятными и дружными людьми" 
Ничто не нарушало наш покой и безмятежность. 
Я думал, что так будет продолжаться вечно. 
Но вот в одну роковую ночь нашу колонию охватила необычайная суматоха. Были включены все радиоприемники по-видимому, передавалось какое-то важное сообщение. Мне пришлось попросить некоторых шпиков объединиться с их коллегами, а часть приемников выключить, чтобы не сжечь генераторы. 
Наконец шпики выключили все приемники, и у них началось совещание. До глубокой ночи слышался их шепот. На следующее утро все собрались в гостиной. Лица их были вытянуты и мрачны. Мэйвис выступила как представитель всей группы. 
— Случилось нечто ужасное, — сказала она, — но сперва я должна раскрыть вам наш секрет. Билл, мы не те, за кого себя выдавали. Все мы тайные правительственные агенты. 
— Не может быть! — воскликнул я, не желая задевать ничье самолюбие. 
— Это так, Билл, — продолжала она. — Мы все шпионили за тобой. 
— Не может быть! — повторил я. — Даже вы, Мэйвис? 
— Даже я. — Вид у нее в этот момент был совсем убитый. 
— А теперь все кончено, — выпалил вдруг Рой. Это потрясло меня. 
— Почему? 
Они переглянулись. Наконец мистер Уоллей, мозолистые руки которого все время теребили поля шляпы, сказал: 
— Билл, последняя съемка и разметка космоса обнаружила, что этот район не принадлежит Соединенным Штатам. 
— А какому же государству он принадлежит? — спросил я. 
— Не волнуйтесь и постарайтесь понять суть дела, вмешалась Мэйвис. — Во время международного раздела космоса весь этот сектор случайно пропустили, и поэтому сейчас на него не может претендовать ни одно государство. По праву первого поселенца эта планета и окружающее ее пространство радиусом в несколько миллионов миль принадлежит вам, Билл. 
Я был просто ошарашен и не мог вымолвить ни слова. 
— В связи с этим, — продолжала Мэйвис, — наше пребывание здесь лишено каких-либо законных оснований. Мы улетаем немедленно. 
— Но вы не сможете взлететь! — закричал я. — Я не успел еще починить ваши сфинкс-клапаны! 
— У любого тайного агента есть запасные сфинкс-клапаны, мягко сказала Мэйвис... 
Я смотрел как они уходят к своим кораблям, и думал об ожидавшем меня одиночестве. У меня не будет правительства, которое устанавливало бы за мной надзор. Не придется мне услышать в ночи чьи-то шага за своей спиной и, обернувшись, обнаружить сосредоточенную физиономию одного из шпиков. Никогда больше жужжание старой кинокамеры не будет ласкать мой слух во время работы, а гудение неисправного звукозаписывающего аппарата убаюкивать меня по вечерам. 
И все-таки больше всего мне было жалко их, этих бедных, усердных, неуклюжих и неумелых шпиков, которым приходится теперь возвращаться в мир бешеных темпов, зверской конкуренции и голого чистогана. Где еще найдут они себе такого Подозреваемого, как я, или другую такую планету? 
— Прощайте, Билл, — сказала Мэйвис и протянула мне руку. 
Я смотрел, как она направляется к кораблю Уоллейса, и вдруг до меня дошло, что и она уже больше не мой шпик! 
— Мэйвис! — закричал я и бросился за ней. 
Она заспешила к кораблю, но я поймал ее за руку. 
— Подожди. Помнишь, я что-то начал говорить тебе еще в космосе? А потом здесь, на планете, я тоже хотел сказать тебе... 
Она попыталась вырваться, и я совсем будничным голосом промямлил: 
— Мэйвис, — я люблю тебя. 
В то же мгновение она оказалась в моих объятиях. Мы поцеловались, и я сказал ей, что ее дом здесь, на этой планете, покрытой тенистыми лесами и желто-зелеными полями. Здесь, вместе со мной. Она онемела от счастья. 
Увидев, что Мэйвис не собирается улетать, юный Рой также пересмотрел свое решение. Овощи мистера Уоллейса как раз начали созревать, и он почувствовал, что обязан остаться, чтобы присматривать за ними. И у остальных оказались неотложные дела на этой планете. 
Так я стал тем, кем остаюсь по сей день, — правителем, королем, диктатором, президентом и кем только мне вздумается себя назвать. Бывшие шпики теперь массами опускаются на нашу планету. Они прибывают не только из Америки, но практически со всех концов Земли. Для того чтобы прокормить эту ораву, мне придется вскоре импортировать продукты питания. Но правители других планет начали отказывать мне в помощи. Они считают, что я подкупаю их шпиков, чтобы они сбегали ко мне. 
Клянусь, что я ничего такого не делал. Они просто прилетают и остаются. 
Я не могу подать в отставку, так как эта планета — моя собственность. А отправить их обратно — не хватает духа. Я дошел уже до предела. 
Все мои подданные — это бывшие правительственные агенты. Потому вы могли бы решить, что я не встречу никаких затруднений при формировании правительства. Но в действительности я не нашел никакой поддержки у них в этом вопросе. Я оказался единовластным правителем планеты, населенной фермерами, скотоводами и пастухами, так что, во всяком случае, с голоду мы не умрем. Но в конце концов не в этом дело. Суть в том, что я не представляю себе, черт возьми, как мне управлять. 
Ведь ни одних из них не желает быть шпиком и доносить на своих друзей. 

Носитель инфекции

Эдвард Экс проснулся, зевнул и потянулся. Он покосился на солнечный свет, льющийся через открытую восточную стену его однокомнатной квартиры, и подозвал свою одежду. 
Она не подчинилась! Экс прогнал сон и повторил приказ. Но дверь шкафа оставалась закрытой, а одежда не двигалась. Основательно встревоженный, Экс вскочил с кровати. Он вновь начал формулировать ментальную команду, но остановил себя. Нельзя паниковать. Если одежда не подчиняется, значит в этом виновато его полусонное состояние. 
Экс неторопливо повернулся и пошел к восточной стене. Он откатил ее ночью и сейчас остановился, глядя на город, у той грани, где обрывается пол. 
Было рано. Молочники уже доставляли молоко на террасы. Мужчина в вечернем наряде пролетел мимо, как раненая птица. Пьян, заключил Экс по неуверенной левитации. Мужчина накренился, увернулся от молочника и, недооценив высоту, упал с двух футов. Чудом он сохранил равновесие, потряс головой и продолжил свой путь пешком. 
Экс ухмыльнулся, наблюдая за его вихлянием по улице. Там для него будет безопаснее. Никто не пользуется улицами, кроме Нормалов или психов, которые захотели по какой-нибудь причине прогуляться. Но левитировать в таком состоянии... Либо его зажмет телепортационный парашют, либо он свернет себе шею между домами. 
За окном пролетел разносчик газет. Из кармана на его бедре высовывались защитные очки. Паренек выровнял дыхание и взлетел к особняку, выстроенному на крыше двадцатиэтажного небоскреба. 
Особняк, думал Экс, вот это жизнь! Он жил на четвертом этаже настолько старого здания, что здесь была даже лестница с лифтом. Вот когда он закончит Университет Микровски... когда получит степень... 
Но сейчас не время было мечтать. Мистер Сплен не любил опозданий, а работа в его магазине позволяла продолжать учебу. 
Экс открыл стенной шкаф и оделся. Потом совершенно спокойно приказал постели убраться. Одеяло наполовину приподнялось и упало назад на кровать. Экс сердито повторил приказ. Простыни лениво разгладились, одеяла медленно поползли на место. Подушка двигаться не желала. 
После пятого приказа подушка легла в изголовье кровати. Уборка постели заняла пять минут. Обычно на это требовались секунды. 
Ужасная мысль потрясла Экса, его колени ослабли, он был не в состоянии управлять простейшей телепортацией! Это болезнь. 
Но почему? Как она началась? Он не испытывал никаких необъяснимых напряжений, не ломал голову над безнадежными проблемами. Он только начал жить в свои двадцать шесть! Занятия в университете шли успешно. Его главный показатель был в первой десятке, а показатель восприимчивости — у высшего уровня Спящего. Почему это должно было случиться с ним? Почему именно его угораздило подхватить последнюю оставшуюся на земле болезнь? 
— Будь я проклят, если плохо себя чувствую, — сказал Экс громко и вытер с лица пот. 
Он быстро скомандовал стене закрыться, и она сделала это! Мысленной командой он открыл кран, левитировал стакан, наполнил его и донес до себя, не уронив ни капли. 
— Временная блокада, — сказал он сам себе, — флюктуация. Возможно, я просто перезанимался. Больше общения, вот что мне надо. 
Он послал стакан назад, любуясь его скольжением по воздуху и игрой солнечных бликов на гранях. 
— Я так же хорош, как и вчера, — сказал Экс. 
Стакан упал и разбился. 
— Просто временное потрясение, — придумал он новое оправдание. Конечно, следует обратиться в службу пси-Здоровья для проверки. Если твои пси-возможности повреждены — не медли. Иди проверяйся. 
Но агенты службы пси-Здоровья нервные ребята. Если он попадется им на глаза, ему гарантировано несколько лет лечения в одиночке. И все — ради безопасности. 
Это будет концом. Экстраверт в высшей степени, Экс понимал, что никогда не сможет выдержать одиночного заключения. Оно полностью разрушит его пси— возможности. 
— Тупицы! — Выругавшись, Экс подошел к отодвигающейся стене, посмотрел вниз, напрягся и выпрыгнул. В какое-то ужасное мгновение ему показалось, что утрачены даже основы искусства левитации. И лишь взяв себя в руки, он полетел к магазину мистера Сплена. Летел Экс покачиваясь, как раненая птица. 
Штаб-квартира пси-Здоровья располагалась на восемьсот третьем этаже гудящего от активности здания. Посыльные влетали и вылетали в огромные окна, проносились через комнату, чтобы бросить свои отчеты на стол приема. Другие отчеты телепатировались, записываемые конторскими девицами с телепатической чувствительностью третьего класса. Образцы телепортировались через окна. Худенькая пси-девушка четвертого класса собирала отпечатанные бумаги и левитировала их через комнату регистрирующим клеркам. 
Трое посыльных, смеясь, влетели в окно. Перелетая через комнату, один из них зацепил кипу отчетов. 
— Почему вы так неосторожны? — сердито спросила девушка четвертого класса. Ее бумаги упали на пол и пришлось левитировать их назад. 
— Извини, сладкая моя, — сказал посыльный, опуская отчет на стол. Он подмигнул ей, сделав петлю под потолком, и вылетел в окно. 
— Нервы, — промурлыкала девушка, глядя ему вслед. Оставленные без ее внимания бумаги начали опять расползаться. 
Конечный продукт всей этой деятельности возвышался на черном столе старшего офицера Здоровья Пола Мэрина. 
— Что-то не так, шеф? 
Мэрин поднял взгляд на своего ассистента Джо Леферта и кивнул. Молча он вручил ему пять регистрационных карточек. Это были сообщения о болезнях. 
— Джун Мартинелли, официантка. "Серебряная корова", 4543, Бродвей. Наблюдения: нарушение пси-моторных функций. Диагноз: сильная потеря самоуверенности. Заразна. Карантин на неопределенное время. 
Остальные донесения были о том же. 
— Довольно мало, — сказал Леферт. 
Еще одна стопка карточек упала на черный стол. Мэрин их бесстрастно просмотрел. 
— Еще шесть, — он повернулся к большой карте Нью-Йорка и булавками отметил новые точки. 
Леферту не было необходимости говорить. Даже не направленная, его мысль была достаточно сильна, чтобы ее уловил Мэрин: "ЭПИДЕМИЯ!" 
— Держи это при себе, — сказал низким голосом Мэрин. Он прошел назад к столу, размышляя, что означают одиннадцать случаев в один день, если обычная норма — один случай в неделю. 
— Собери мне все сведения об этих людях, — сказал Мэрин Леферту, вручая регистрационные карточки, — нужен список, с кем они были в контакте за последние две недели. И без шума. 
Леферт поспешил уйти. 
Мэрин чуть-чуть подождал и послал телепатический вызов Крэндолу, главе проекта Спящего. Обычно такого рода послания проходили через группу телепатически чувствительных девушек. Но Мэрин обладал пси-возможностями невероятной силы. У него также была хорошая согласованность с Крэндолом после многих лет совместной работы. 
— Что такое? — спросил Крэндол. Сопроводительный идентифицирующий образ имел все, даже не поддающиеся описанию особенности человека. 
Мэрин быстро обрисовал ситуацию. 
— Я хочу, чтобы ты разобрался: случайный это разброс или мы имеем дело с носителем инфекции, — кончил он. 
— За это с тебя причитается ужин, — телепатировал Крэндол. На самой периферии ощущений чувствовалось, что он сидит на молу и рыбачит, — ужин в "Орлах". 
— Хорошо. У меня все данные. 5.30 подходит? 
— Мой мальчик! Давай, пожалуйста в 6.30. Человеку моих... э-э... размеров не пристало левитировать слишком быстро, — завершающий образ представлял из себя чрезвычайно туго набитую колбасу. 
— Тогда до 6.30. 
Они разорвали контакт. На мгновение Мэрин пожелал стать медиком из прошлого. Там бы у него был хороший жирный микроб для охоты. 
Диагноз: "РЕЗКАЯ ПОТЕРЯ САМОУВЕРЕННОСТИ". Попробуй рассмотреть это под микроскопом. 
Мэрина посетила мысль об официантке. Первый случай. Возможно, она ставила тарелки. Сомнения пустили корни в ее мозгу за несколько часов до этого, за несколько минут... 
Расцвели... Тарелки упали. И Сейчас девушка серьезно больна последней болезнью человечества. ПОТЕРЯ КООРДИНАЦИИ ДВИЖЕНИЙ. Ей придется отправиться в одиночку, чтобы не заражать других. На какой срок? День, год, жизнь? 
Между тем, некоторые из ее клиентов могли заразиться. И разнести болезнь своим женам... 
Мэрин сел прямо и послал телепатический вызов жене. Ее ответные мысли пришли быстро и были наполнены теплотой. 
— Хэлло, Пол! 
Он сообщил ей, что будет работать допоздна. 
— Хорошо, — сказала она, но во всех сопутствующих мыслях чувствовалось смущение. Ей очень хотелось узнать, в чем дело, но понимание, что муж не может ответить, не позволяло спросить. 
— Ничего серьезного, — коротко ответил Мэрин на невысказанный вопрос и тут же пожалел. Ложь, неправда, полуправда, даже маленький обман с самыми лучшими намерениями телепатировались отвратительно. Тем не менее он не взял свои слова обратно. 
В пять часов служащие отделов откладывают свои бумаги и устремляются к окнам, чтобы лететь домой в Уэстчестер, Лонг-Айленд и Нью-Джерси. 
— Порядок, шеф, — сказал Леферт, подлетая к столу с толстым портфелем в руках, — больше никого? 
— Я бы хотел, чтобы ты был наготове, — сказал Мэрин, взяв портфель, — добавь еще агентов. 
— Хорошо. Что-то должно стрястись? 
— Не знаю. Иди лучше ужинать. 
Леферт кивнул. Его глаза заблестели, и Мэрин понял, что Леферт уже успел телепатировать своей жене в Гринвич, чтобы к ужину его не ждали. 
Мэрин почувствовал себя очень одиноко. Только он и эта возможная эпидемия. 
Точно в 6.20 Мэрин поднял портфель и полетел к "Орлам". 
Ресторан "Орлы" висел на высоте двух тысяч футов над Нью-Йорком, опираясь на спины 200 мужчин. Мужчины были рабочими первого класса пси, прошедшими правительственную проверку. Приближаясь, Мэрин увидел их под фундаментом здания. Ресторан плавал, легко поддерживаемый необыкновенной пси-силой. 
Мэрин спустился за столик для почетных гостей. 
— Приветствую вас, мистер Мэрин, — сказал главный официант. — Вы должны посещать нас иногда и в других местах. Если будете в Майами, то помните, "Орлы" есть и там. Еда высшего качества. 
И цены, разумеется, высшего качества, подумал Мэрин, заказывая мартини. Владелец "Орлов" был баловнем судьбы. Воздушные рестораны стали обычным явлением, но ресторан "Орлы", первый среди них, все еще оставался самым популярным. А его хозяин ухитрился не платить даже налог с собственности, так как после закрытия ресторан улетал на свою базу в Пенсильвании. 
Терраса начала приподниматься, когда прибыл запыхавшийся и вспотевший Крэндол. 
— Боже мой, — выдохнул он, садясь, — почему больше нет самолетов? Всю дорогу дул встречный ветер. Виски со льдом. Официант поспешил за заказом. 
— Что у тебя там так неожиданно появилось к выходному? спросил Крэндол. — Полеты на длинные дистанции — для сильных молодых обезьян. А я умственный работник. Как твоя жена? 
— Так же, — сказал Мэрин. Его лицо представляло ничего не выражающую маску и сейчас улыбалось. 
Он заказал обед и вручил Крэндолу портфель. 
— Гм-мм, — Крэндол склонился над страницами. Его породистое лицо с резкими чертами приобретало все более рассеянное выражение по мере запоминания информации. 
Пока Крэндол поглощал данные. Мэрин окинул взглядом террасу. Солнце уже почти зашло, и большая часть местности была в тени. Под ними мелькали в затемнненных районах огни Нью-Йорка, а над ними поблескивали звезды. 
Крэндол игнорировал свой суп, сосредоточившись на мелькающих страницах. Еще до того, как суп остыл, все уже было просмотрено. 
— Так-так, о чем мы будем говорить? — лучший среди всех пси-вычислителей, Крэндол, как никто другой, подходил на место главы проекта Спящего. Подобно другим вычислителям, он выполнял свою работу бессознательно, переставая обращать внимание на данные, когда память их усваивала. Бессознательно информация поглощалась, проверялась, сравнивалась, синтезировалась. За несколько минут или часов получался ответ. Но огромный талант Крэндола сопровождался недостатками. Он не мог выдержать, к примеру, тест на левитацию, предназначенный для разносчиков газет. А о телепортационных и телекинетических способностях вообще не было речи. 
— Есть что-нибудь новое в Спящем? — спросил Мэрин. 
— Все еще спит. Кое-кто из наших ребят сварганил технику подсознательной инфильтрации. Через пару дней будут пробовать. 
— Думаешь, сработает? 
Крэндол засмеялся. 
— Я предсказал вероятность один к одному. Высока, если сравнивать с предыдущими попытками. 
Крэндолу подали речную форель, свежую, телепортированную чуть ли не из горного ручья. За ней последовало мясо для Мэрина. 
— Ты думаешь, что-нибудь подействует? — спросил Мэрин. 
— Нет, — лицо Крэндола было серьезным. — Я не верю, что Спящий когда-нибудь проснется. 
Мэрин нахмурился. Проект Спящего был самым важным и наименее удачным. Он начался около тридцати лет тому назад. Пси стало нормой, но все еще было непредсказуемо. Оно прошло долгий двухсотлетний путь от экспериментов Раина по экстрасенсорному восприятию, но идти надо было намного дальше. 
Микровски приобрел множество талантов с точки зрения пси. Оцениваемый как чрезвычайно чувствительный, с пси-возможностями на уровне гения, он был самым выдающимся человеком своего времени. 
С людьми, подобными Крэндолу, Маерсу, Блэйсенку и другим, Микровски возглавлял телекинетические проекты, исследовал теорию мгновенного переноса в телепортации и проверял наличие новых, еще не открытых пси-возможностей. 
В свободное время он работал над собственными любимыми идеями и основал Школу Парапсихологических исследований, названную позднее Университетом Микровски. 
То, что действительно случилось с Микровски, обсуждалось годами. Однажды Крэндол и Блэйсенк обнаружили его лежащим на диване с пульсом слабым настолько, насколько его вообще можно было обнаружить. Вернуть его к жизни не удалось. 
Микровски всегда верил, что разум — самостоятельная, отличающаяся от тела сущность. Некоторые считали, что он открыл для разума технику проективного отделения. 
Но этот разум не мог быть возвращен. 
Кое-кто утверждал, что разум Микровски сломался из-за перенапряжения, погрузив хозяина в состояние кататонии. В любом случае периодические попытки разбудить его оказались безуспешными. Крэндол, Маерс и еще несколько человек поддерживали проект и получали для него все, в чем только возникала нужда. Огромная ценность гения Микровски была общепризнана. 
Там, где лежало тело Спящего, выросло надгробие, ставшее часовней для туристов. 
— Есть у вас идеи, что он мог искать? — спросил Мэрин. 
— Не думаю, что он сам знал это, — ответил Крэндол, принимаясь за шерри, — чертовски странный человек, самый странный в мире. Не любил говорить о деле до тех пор, пока не мог швырнуть его тебе в лицо законченным. Ни у кого из нас не было причины подозревать, что такое могло случиться. Мы были уверены, что звезды и бессмертие ждут нас уже за углом, — он покачал головой. — Ах, молодость, молодость. 
За кофе Крэндел поднял глаза, поджал губы и нахмурился. Произошел синтез усвоенных им данных. Сознательная часть его разума получила ответ тем способом, который раньше называли интуицией до тех пор, пока пси-исследования не связали это темное явление с подсознательным мышлением. 
— Знаешь, Мэрин, определенно в твоих руках разрастающаяся эпидемия. Это не случайный разброс. 
Мэрин почувствовал, как в его груди все сжимается. Он телепатировал короткий вопрос: 
— Есть разносчик инфекции? 
— Есть, — Крэндол мысленно отметил имя в своем списке. Его подсознание произвело корреляцию частотных факторов, табулировало вероятность и выдало: — Его зовут Эдвард Экс. Он студент, живет на 4-й авеню, 141. 
Мэрин немедленно телепатировал Леферту приказ взять Экса. 
— Оставь, — вмешался Крэндол, — я не верю, что он дома. Вот вероятный расчет его перемещений. 
— Все равно, сначала проверь дом, — сказал Леферту Мэрин, — если его там нет, проверь следующую вероятность. Я встречусь с тобой внизу в городе, если вы его выследите. Он разорвал контакт и повернулся к Крэндолу. — Насколько я могу рассчитывать на твое сотрудничество? — это был в какой-то степени даже не вопрос. 
— Разумеется, — уклончива ответил Крэндол, — здоровье в первую очередь. А Спящий и не собирается пошевеливаться. Я сомневаюсь, что так уж трудно окажется взять Экса. Сейчас он должен быть полным калекой. 
На посадке Экс потерял равновесие и тяжело упал на колени. Он поднялся, отряхнулся и пошел пешком. Неряшливая левитация, сказал он себе. Значит, ЭТО продолжается. 
Разрушающиеся улицы трущоб Нью-Йорка были заполнены Нормалами, людьми, никогда не владевшими даже основам пси-энергетики. Всю эту массу народа никогда не видели в более респектабельных районах города. Экс смешался с толпой, чувствуя себя здесь в большей безопасности. 
Внезапно он обнаружил, что голоден. Зайдя в закусочную, он уселся у пустого прилавка и заказал гамбургер. У повара уже был один готовый. Телепортировав гамбургер на тарелку, повар, не глядя, сделал еще петлю в воздухе и легко опустил перед Эксом. Тот мысленно проклял повара и захотел взять кетчуп. Он надеялся, что бутылка заскользит к нему по прилавку, но она не сдвинулась. Пришлось протянуть руку. Делая такие ошибки, надо следить за каждым своим шагом. Экс начал постигать, что значит быть калекой. Покончив с едой, он вытянул руку ладонью вверх, ожидая, что на нее опустятся деньги из кармана. Но они, конечно, не опустились. Экс медленно выругался. Он так часто делал это... Казалось невозможным утратить одновременно все свои способности. 
Но он уже знал, что утратил их. Так решила бессознательная часть его разума, и никакая внушенная самоуверенность помочь не могла. 
Повар смотрел на него с удивлением. Эксу пришлось полезть в карман, найти деньги и заплатить. Он попытался улыбнуться и поспешил уйти. 
Чудной парень, решил повар. Он уже перестал думать об этом, но далеко в глубине его разума продолжалась оценка увиденного. Невозможность командовать бутылкой... Невозможность командовать монетами... 
Экс вышел на переполненную грязную улицу. Ноги начали болеть. В жизни он не ходил так много. Вокруг перемещались Нормалы и пси. Нормалы ходили так, как они ходили всю жизнь. Пси, непривычные к длительным пешим прогулкам, выглядели неуклюже. С облегчением они взмывали в свою привычную стихию — воздух. Люди приземлялись и взлетали, воздух был заполнен телепортируемыми объектами. 
Оглянувшись назад. Экс увидел хорошо одетого мужчину. Тот спустился на землю, остановил одного из гуляющих пси, поговорил с ним и пошел. 
Агент Здоровья! Экс догадался, что его выследили. Он повернул за угол и побежал. Освещенность улицы уменьшалась по мере движения. С трудом переставляя гудящие ноги. Экс попытался левитировать, но не смог даже оторваться от земли. 
В панике он попытался телепатировать друзьям. Бесполезно. Телепатические возможности исчезли. 
Шок накрыл его, как океанская волна. Экс наткнулся на фонарный столб и повис на нем. Пришло полное понимание. 
В мире, где люди летали, он был привязан к земле. 
В мире телепатических контактов он мог общаться лишь неуклюжими словами на расстоянии слышимости. 
В мире, где не было нужды в искусственном свете, он мог видеть лишь тогда, когда это позволяли его глаза. 
Калека. Слепой, глухой и немой. 
Он шел вперед по сужающимся улицам, по грязноватым сырым аллеям. У него было лишь одно преимущество. Неполноценный мозг не транслировал сильную идентификационную волну. Это затрудняло поиски. 
Экс решил, что ему необходимо убежище. Какое-нибудь место, где он никого не сможет заразить, а офицеры Здоровья не смогут его найти. Возможно, ему удастся снять жилье у Нормалов. Он мог бы остаться там и разобраться, что с ним не так, подлечиться. К тому же он не может быть один. Нормалы — это лучше, чем отсутствие людей вообще. 
Экс дошел до конца аллеи, где улицы переплетались. Автоматически он включил свои чувства локации, пытаясь узнать, что впереди. 
Бесполезно. Они были парализованы, так же мертвы, как и все остальное. Но правый поворот казался безопасным. Он направился туда. 
— Не надо! 
Экс закружился, напуганный произнесенными словами. Из подъезда к нему выбежала девушка. 
— Они ждут меня? — спросил Экс. Его сердце колотилось. 
— Офицеры Здоровья. Они знают, что ты повернешь направо. Что-то насчет твоего правостороннего тропизма, я в этом не разбираюсь. Выбери улицу слева. 
Экс посмотрел на девушку вблизи. Сначала он думал, что ей около 15, но потом увеличил до 20. Маленькая, стройная, с большими темными глазами на худеньком лице. 
— Почему ты мне помогаешь? 
— Мне поручил мой дядя, — ответила девушка, — спеши! 
Времени для дальнейшей аргументации не хватало. Экс побежал по аллее, следуя за девушкой и беспокоясь, что не успеет за ней. 
Девушка была из Нормалов, если судить по ее уверенным широким шагам. Но как она могла перехватить разговор офицеров Здоровья? Почти наверняка он телепатирован узким лучом. Возможно, ее дядя? 
Аллея кончилась двором. Экс вбежал и остановился. С вершины зданий летели вниз люди. Кольцо окружения сжималось. 
Офицеры Здоровья! 
Экс огляделся, но девушка мчалась назад по аллее. Он был блокирован. Экс прислонился спиной к зданию, удивляясь, как можно так сглупить! Именно так они обычно берут людей. Спокойно, чтобы никого не заразить. 
Эта проклятая девушка! Он напряг свои больные ноги, чтобы побежать... 
Как и предсказывал Крэндол, подумал Шеф Здоровья. 
— Держите его руки и ноги! — Находясь в пятидесяти футах над землей Пол Мэрин наблюдал за операцией. 
Он смотрел без жалости. Агенты действовали осторожно. Зачем использовать против жертвы силу своих умов? А кроме того, он же калека. 
Они уже почти взяли его, когда... 
Экс начал постепенно исчезать. Мэрин спустился поближе, не веря своим глазам. Экс растворялся в стене, становился ее частью, таял. 
Потом его не стало. 
— Ищите дверь! — телепатировал Мэрин. — И проверьте тротуар! 
Пока агенты производили осмотр, Мэрин размышлял над увиденным. Поиски двери — оправдание для его агентов. Хорошо, если они думают, что человек исчез через спрятанную дверь. На пользу их уверенности в себе, их здравомыслию, не пойдет, если они поверят в то, что случилось на самом деле. 
Калека Экс растворился в стене. 
Мэрин приказал обыскать здание. Но там не было ни следа ни Экса, ни волн его мозга. Он исчез, будто его никогда не было. 
Но как, спросил себя Мэрин. Кто-то помог ему? 
Кто мог помочь заразному? 
Первое, что увидел Экс, когда пришел в сознание, была потрескавшаяся оштукатуренная стена, находившаяся прямо перед ним. Он смотрел на нее долгое время, наблюдая пылинки, плавающие в воздухе над кроватью, покрытой изорванным коричневым одеялом. 
Кровать! Он сел и огляделся. Это была маленькая розовая комната. По потолку бежали длинные трещины. Единственным предметом мебели, не считая кровати, был простой деревянный стул, стоящий у полуоткрытой двери. 
Но как он сюда попал? Экс помнил события прошлой ночи. Да, скорее всего это была прошлая ночь, подумал он. Белая стена, офицеры Здоровья... Наверное, его спасли. Но как? 
— Как ты себя чувствуешь? — спросил его от дверей девичий голос. Экс обернулся и узнал бледное выразительное лицо. Это была девушка, предупредившая его прошлой ночью. 
— Я чувствую себя хорошо. Но как я здесь очутился? 
— Мой дядюшка принес тебя, — ответила девушка, входя в комнату. — Ты, должно быть, голоден? 
— Не особенно. 
— Тебе надо поесть. Мой дядя говорил, что дематериализация — значительная нагрузка на нервную систему. Именно так он спас тебя от пси, ты ведь знаешь. — Она помолчала. — Я могу принести тебе очень хороший бульон. 
— Он дематериализовал меня? 
— Он может делать разные вещи наподобие этого, — сказала девушка безмятежно, — такая власть пришла к нему после смерти, — она открыла окно, — так принести тебе бульон? 
Экс посмотрел на нее недовольным взглядом. Ситуация становилась все более ирреальной именно тогда, когда он нуждался в самом полном понимании действительности... Эта девушка, кажется, считает совершенно нормальным иметь дядю со способностями и энергией для дематериализации, хотя пси-наука никогда ничего не знала об этом. 
— Принести бульон? — опять спросила девушка. 
— Нет, — ответил Экс. Он заинтересовался, что может означать повторяющийся акцент на еде. Внешность девушки ни о чем ему не говорила. Она была достаточно симпатична даже в дешевеньком, ни на что не претендующем платье. У нее были необычные черные глаза и необычно холодное выражение лица. А если точнее — отсутствие выражения. 
На некоторое время Экс придержал свои опасения и спросил: 
— Твой дядя — пси? 
— Нет, мой дядя не обладает пси-энергией. Его сила духовная. 
— Ясно, — сказал Экс и подумал, что это и есть ответ. В течении всей истории люди предпочитали верить, что их природный пси-талант был результатом вмешательства демона. Странная энергия была даром дьявола, пока пси не отрегулировали и не объяснили. Но даже в эти дни находились наивные Нормалы, люди, предпочитающие верить, что, случайные вспышки колоссальной силы — порождение духа. Очевидно, дядя попадал в эту категорию. 
— Давно ли твой дядя может делать подобные вещи? спросил Экс. 
— Только около пяти лет. С тех пор, как он умер. 
— Совершенно верно, — сказал голос. Экс быстро огляделся. Голос как будто шел из-за спины. — Не ищи. Единственное, что есть от меня в этой комнате — голос. Я дух Кариного дяди Джона. 
Экс испытал на короткое мгновение приступ паники, но потом понял трюк. Это был, конечно, телепатированный голос, умело сфокусированный, чтобы создать эффект речи. Телепатированный голос может означать только одну вещь: это пси, выдающий себя за духа. 
— Мистер Экс, — сказал голос, умело симулируя произнесенные слова, — своим вмешательством я спас вас. Вы пси-калека, заразный. Арест и изоляция означают для вас катастрофу. Правда ли это? 
— Вполне. — Своими притупившимися чувствами Экс пытался прозондировать источник голоса. Имитация была абсолютной. Никакой признак не указывал на то, что источник — телепатия человека. 
— Возможно, вы чувствуете ко мне определенную благодарность? — спросил голос. 
Экс посмотрел на девушку. Ее лицо оставалось лишенным выражения. 
— Конечно, — ответил он. 
— Я знаю ваше желание, — сказал дядя Джон, — вы желаете получить убежище на достаточное время, чтобы восстановить свою энергию. И вы его получите, Эдвард Экс. У вас будет убежище. 
— Я вам очень благодарен, — ум Экса быстро работал, пытаясь обдумать дальнейший план действий. Притвориться, что он верит в этого духа? Наверняка телепатирующий пси знает, что человек, обученный в университете, не может принять на веру что-либо подобное. С другой стороны, он может иметь дело с невротиком, разыгрывающим духа по каким-то своим причинам. Экс решил подыграть. Чужие претензии его не касаются. Его дело — убежище. 
— Я уверен, что вы не откажете мне в одной маленькой любезности, — сказал голос. 
— Что вы хотите? — Экс немедленно насторожился. 
— Я чувствую ваши мысли. Вы думаете, что можете оказаться втянутым в опасное дело. Уверяю, это не так. Хотя я и не всесилен, я обладаю определенной мощью, не известной ни вам, ни пси-науке вообще. Примиритесь с этим фактом. Ваше спасение — лучшее тому доказательство. И примите к сведению, что все это крепко связано с вашими собственными интересами. 
— Когда я должен буду выполнить поручение? — спросил Экс. 
— Когда придет время. А сейчас до свидания, Эдвард Экс, — голос исчез. 
Экс сел на стул. А что, если дядя — мутант пси? Следующий уровень эволюции. Что тогда? 
Кари вышла и вернулась с супом. 
— Кто был твой дядя? — спросил Экс девушку. — Что за человек? 
— О, он был очень хороший человек, — сказала девушка, осторожно разливая суп, — сапожник. Он взял меня после смерти моего отца. 
— Показывал ли он какие-нибудь признаки энергии пси? Или другой необычной энергии? 
— Нет, он вел спокойный образ жизни. Это началось, только когда он умер. 
Экс с жалостью посмотрел на девушку. Ее участь была самой печальной. Пси, без сомнения, прочел ее разум и обнаружил, что дядя умер. А теперь использует ее как пешку. Жестокая игра. 
— Пожалуйста, ешь суп, — сказала девушка. Экс автоматически принялся за еду, глядя ей в лицо. Потом его рука опустилась. 
— И ты ешь, — сказал он. Первые признаки румянца появились на щеках девушки. Словно извиняясь, она принялась за суп, даже немного расплескав его от рвения. 
Парусная шлюпка резко накренилась, и Мэрину пришлось на фут опустить главный парус, чтобы добиться равновесия. Жена, сидящая на носу шлюпки, качнулась к нему, наслаждаясь этим ныряющим движением. 
Внизу можно было видеть гряду грозных туч, шторм в процессе созидания. 
— Давай устроим пикник на тех облаках, вон там, — Майра указала на участок перистых облаков, ярко отражающих солнечные лучи над грозовыми тучами. Мэрин изменил курс. Жена легла на носу, вытянув ноги к мачте. 
Едва заметив это, Мэрин принял на себя полный вес лодки. Все легкое снаряжение весило двести фунтов вместе с парусами. Суммарный вес его и Майры добавил еще двести шестьдесят фунтов, а тестированные возможности Мэрина левитировать превышали две тонны. 
Почти всю работу делал ветер. Управляющие лодкой должны были лишь прилагать достаточное усилие, чтобы удерживать ее в воздухе. Воздух нес их, как белое перышко. 
Мэрин не мог выбросить из головы разносчика инфекции. Куда мог исчезнуть Экс? Дематериализовался? Невозможно! Но это было. 
Экс в стене. Прошел и... — никакого отверстия. 
— Прекрати думать, — сказала Майра, — твой доктор велел тебе не думать сегодня ни о чем, кроме меня. 
Мэрин знал, что у него не было ни утечки мыслей, ни каких-либо изменений в выражении лица. Просто Майра очень чувствительна к его настроению. Ему не надо было делать какую-нибудь веселую гримасу, чтобы показать, что он счастлив, или плакать, чтобы продемонстрировать грусть. 
Мэрин остановил легкую лодку среди облаков и, сориентировавшись по ветру, спустил парус. Они устроили пикник на носу. Мэрин осуществлял большую часть левитации, хотя Майра тоже пыталась... деликатно. 
Так она пыталась уже семь лет после частичного заражения от носителя инфекции. Хотя пси-возможности никогда не покидали ее полностью, они были судорожными. 
Еще одна причина для охоты на Экса. 
Сэндвичи Майры были очень похожи на нее саму: маленькие и красивые. И вкусные, подумал Мэрин, телепатируя мысль. 
— Зверь, — громко сказала Майра вслух. 
Солнце изливало на них тепло своих лучей. Мэрин ощущал удивительную негу. Они вдвоем были распростерты на палубе. Поддержку Мэрин осуществлял чисто рефлекторно. Он отдыхал, как ему не приходилось отдыхать много недель. 
— МЭРИН! 
Мэрин насторожился, пробужденный от своего полусна телепатированным голосом. 
— Пойми, мне ужасно жаль, парень, — это был Крэндол, надоедающий и извиняющийся. — Я ненавижу портить тебе отдых, но у него есть след. Чертовски занятный след. Очевидно, наш носитель инфекции не нравится кому-то еще. Мне сообщили, где он будет в четыре часа. 
— Я иду, — сказал Мэрин, — мы не можем позволить себе пропустить хоть что-то, — он разорвал контакт и обернулся к своей жене. 
— Пожалуйста, извини меня, дорогая. 
Она улыбнулась. В ее глазах ясно читалось понимание. Майра не попала в узкий луч послания Крэндола, но сумела разобраться что к чему. 
— Ты сможешь опустить все это? — спросил Мэрин. 
— Конечно. Счастливой охоты. 
Мэрин поцеловал ее и выпрыгнул из лодки. Несколько секунд он следил, удастся ли ей удержать лодку под контролем. Потом телепатировал в службу проката: 
— Моя жена все вам вернет, присматривайте за ней. 
Мэрин резко бросился вниз. Он был настолько занят расчетами темпов разрастания болезни, что едва успел вовремя увидеть кинжал. 
Клинок пронесся мимо, потом развернулся в двадцати футах и опять атаковал. Мэрин попытался догнать его мысленно, но телекинетически управляемый клинок вырвался. Все же он чуть-чуть отклонил его, зацепив, и наконец взял в руки. Тут же Мэрин попытался проследить владельца, но тот исчез без следа. 
Но не совсем. Мэрину удалось ухватить самый кончик идентификационной волны нападавшего, хуже всего поддающийся контролю. Он задумался над ней, пытаясь воссоздать образ. И он его получил. 
Экс! 
Экс! Калека! Слепой Экс, заразный, исчезнувший в стене. Он же, очевидно, смог трусливо направить кинжал. 
Или кто-то сделал это вместо него. 
Угрюмо, с возрастающей уверенностью, что дело усложняется, Мэрин левитировал в Отдел пси-Здоровья. 
Эдвард Экс лежал в затемненной комнате на изорванном коричневом одеяле. Его глаза были прикрыты, тело пассивно. Мускулы ног дрожали. Он старался расслабить их. 
— Расслабление — один из ключей к пси-энергии. Полное расслабление возвращает уверенность в себе: страхи исчезают, напряжение испаряется. Расслабление — насущная необходимость для пси, — произнося этот внутренний монолог, Экс глубоко дышал. 
Не думать о болезни. Болезни нет, есть только отдых и расслабление. 
Мышцы на ногах стали вялыми. Экс сконцентрировался на своем сердце, приказав ему работать спокойно. Послал приказ легким дышать глубоко и медленно. 
Дядя Джон? Он не слышал о нем уже почти два дня. Он не должен о нем думать, хотя бы сейчас. Необъяснимый феномен дяди Джона разрешится со временем. 
А что с бледной, голодной, привлекательной девушкой? И о ней не думать. 
Мысли обо всем неулаженном выталкивались прочь по мере того, как дыхание углублялось. 
Следующее — глаза. Расслабить мышцы глаз тяжело. После — образы танцевали на сетчатке. Солнечный свет. Темнота, здание, исчезновение. 
Нет. Не думать. 
— Мои глаза так тяжелы, — говорил он себе, — мои глаза сделаны из свинца. Желание спуститься, спуститься... 
И глазные мышцы расслабились. Мысли казались холодными, но под самой поверхностью было безумное столпотворение образов и впечатлений. 
Калека, затемненная улица. Призрак, которого нет. 
Голодная племянница. В чем ее голод? Суматоха впечатлении и чувств, вспышки красного и пурпурного цвета, воспоминание о занятиях в Университете Микровски, телеборьба в Палладиуме, свидание у Кантона. 
— Расслабление — первый шаг к восстановлению, — Экс вызвал голубизну. Все мысли провалились в огромную голубую пропасть. 
Медленно он достигал желаемого холода в мозгу. В него начала просачиваться глубочайшая умиротворенность. Медленно, утешающе... 
— ЭДВАРД ЭКС... 
— Да? — Экс открыл глаза, расслабление оказалось поверхностным. Он осмотрелся и обнаружил, что это был дядин голос. 
— Возьмите это, — в комнату резко влетела маленькая сфера и остановилась перед Эксом. Казалось, что она сделана из блестящего твердого пластика. 
— Что это? — спросил Экс. 
— Вы положите эту сферу внутри нужного мне здания, сказал ему голос дяди Джона, игнорируя вопрос, — оставьте ее за дверью, на столе, в пепельнице, где угодно. Потом возвращайтесь прямо сюда. 
— Что сделает эта сфера? — спросил Экс. 
— Не ваша забота, сфера вершина психического треугольника сил, сущность которого вы не поймете. Достаточно сказать, что она никому не принесет вреда, а мне окажет огромную помощь. 
— Кажется, в городе ищут меня, — сказал Экс, — и возьмут, как только я вернусь в центр. 
— Вы забыли о моей помощи. Экс. Вы будете в безопасности, если не свернете с маршрута, который я вам намечу. 
Экс колебался. Он хотел знать больше о дяде и его игре. А самое главное, почему он маскируется под духа? 
Или он и есть дух? 
Если так, то что дух хочет сделать с Землей? Классические сказки о демонах, ищущих временной власти, до смешного переполнены сырым антропоморфизмом. 
— Вы оставите меня одного после возвращения? 
— Я вам дал слово. Удовлетворите мое желание и будете иметь убежище, в котором нуждаетесь. Сейчас идите. Нарисованный маршрут у Кари. Она за дверью. 
Голос исчез. Даже своими притупленными чувствами Экс мог ощутить исчезновение контакта. 
Он пошел к дверям со сферой в руке. Кари ждала. 
— Здесь инструкции, — сказала она. 
Экс пристально посмотрел на девушку. Утраченные психоспособности... Многое бы он отдал, чтобы узнать, что скрывает это спокойное симпатичное лицо. Пси никогда не утруждали себя чтением лиц. Аура, окружающая каждого индивидуума, была лучшим индикатором. 
Если иметь нормальную пси-чувствительность для ее прочтения. 
Солнечный свет ослепил Экса после двух дней полутьмы в маленькой комнате. Он замигал и автоматически оглянулся. Никого не было видно. 
Они молча шли, следуя инструкциям дяди Джона. Экс бросал взгляды направо и налево, уверенный в своей уязвимости перед ищейками. 
Инструкция предлагала извилистый и бессмысленный путь, дважды проходящий по одним и тем же улицам, но обходящий другие. У западного Бродвея пришлось выйти из трущоб на территорию пси. 
— Твой дядя говорил тебе когда-нибудь, что он хочет сделать, — спросил Экс. 
— Нет, — ответила Кари. 
Они опять шли молча. Экс пытался смотреть в небо, где в любой момент ожидал увидеть пси-офицеров, падающих как ангелы-мстители. 
— Бывает, я боюсь дяди Джона, — отважилась Кари некоторое время спустя. — Иногда он такой странный. 
Экс растерянно кивнул. Он подумал о положении девушки. Действительно, ей было хуже, чем ему. Он знал об игре. Она же использовалась для какой-то неизвестной цели и, возможно, была в опасности. 
— Слушай, — сказал Экс, — если что-нибудь случится, знаешь ли ты бар Энглера на углу Пистай и Бликера? 
— Нет, но я могу найти его. 
— Встретишь меня там, если что-нибудь не так. 
— Хорошо, спасибо. 
Экс криво улыбнулся. Какой идиотизм с его стороны опекать эту девушку, когда он не может помочь себе! 
Они прошли еще несколько кварталов. Потом девушка нервно посмотрела на Экса. 
— Есть еще одна вещь, которую я не могу объяснить, сказала она. — Ну... Я иногда вижу события, которые только еще должны произойти. Картины чего-то. Я никогда не знаю, когда точно, но через некоторое время это случается. 
— Интересно, — сказал Экс, — возможно, ты обладаешь задатками ясновидения и должна пойти в Университет Микровски. Они всегда искали таких людей. 
— До сих пор все, что я видела, происходило. 
— Прекрасный результат, — Экс заинтересовался, к чему ведет девушка. Она ждет похвалы? Нельзя же быть настолько наивной, чтобы верить в свою уникальность как единственного человека в мире со скрытым ясновидением! 
— Мой дядя тоже до сих пор был прав во всем, что он говорил. 
— Очень похвально, — кисло сказал Экс. 
У него не было времени для семейного панегирика. Они достигли сороковой улицы, и в воздухе было темно от пси. Пешком шло очень мало людей, очень мало. 
Оставалось пройти три квартала. 
— Что мне интересно, — не успокаивалась девушка, — так это когда я вижу, что события пойдут одним путем, а мой дядя предсказывает другое. Кто из нас будет прав? 
— Что ты имеешь в виду? 
— Мой дядя говорит, что ты будешь в безопасности, и я не понимаю. 
— Что? — Экс остановился. 
— Я думаю, они попытаются захватить тебя сейчас, сказала девушка. 
Экс посмотрел на нее и оцепенел. Не было нужды в пси-энергии, чтобы почувствовать себя в капкане. 
Люди из службы Здоровья уже не были такими нежными. Телепатическая сила сбила его с ног, болезненно нагнула голову, схватила руки и ноги. 
Психически. Ни одна рука не коснулась его. 
Экс дико боролся в слепой ярости. Арест, казалось, избавил его от последних признаков неустойчивости. Он отчаянно пытался разорвать телекинетические путы. 
И он почти сделал это. К нему пришла мощь. Он освободил руки, ухитрился подняться в воздух ив неистовстве устремился в высоту. 
Но тут же шлепнулся на тротуар. 
Опять попытался, приложив сверхчеловеческое усилие... 
И потерял сознание. 
Последняя мысль мелькнула в мозгу Экса — его надул дядя... Он точно убьет его, если представится удобный случай. А потом была чернота. 
Встречу в Здоровье Мира созвали сразу же. Мэрин в штаб-квартире в Нью-Йорке открыл специальный канал. Руководители в Рио, Лондоне, Париже, Кантоне собрались на чрезвычайное заседание. 
Плотно сжатая Мэрином информация была распространена по миру меньше чем за минуту. И сразу стали поступать вопросы. 
— Я хотел бы узнать, — спросил пси-Шеф Здоровья из Барселоны, — как Экс дважды убежал от вас. — Мысль сопровождалась его неизменной идентификационной структурой. Лицо Шефа из Барселоны было еле различимо: длинный, грустный, усатый. Конечно, не его истинное лицо. Идентификационная структура всегда идеализировала своего хозяина по его желанию. В действительности барселонец был низкий, толстый и чисто выбритый. 
— Второй побег — среди бела дня, не так ли? — спросил берлинский шеф. Члены руководства увидели его идеализированное лицо, широкое и энергичное. 
— Действительно. Я не могу этого объяснить. — Мэрин сидел за своим черным столом в пси-Здоровье. 
— Вот полная последовательность событий, телепатирование продемонстрировало сцену за сценой. 
После атаки летящего кинжала Мэрин сосредоточил своих людей вокруг точки, где, по словам информатора Крэндола, должен был появиться Экс. 
— Этот информатор. Кто... 
— Позднее. Дайте закончить. 
Пятьдесят агентов перекрыли весь район. Экс появился вовремя в указанном месте. Поначалу его удерживали с незначительными трудностями, во время борьбы он продемонстрировал легкое нарастание латентных сил, потом не выдержал... 
И вдруг энергетический потенциал Экса увеличился прыжком, подобным взрыву. Экс пропал. 
С разрешения Мэрина его воспоминания об этом моменте были извлечены и исследованы более скрупулезно. Картина оставалась неясной. В одно мгновение Экс был, в следующее его не стало. 
Показ образов был замедлен до одного в половину секунды. На такой скорости удалось заметить ореол энергии вокруг Экса перед тем, как он исчез. Уровень ее был настолько высок, что источник практически невозможно было определить. Никакого разумного объяснения этому не было. Впечатления отдельных агентов, как и предсказал Мэрин, были просмотрены без какого-либо результата. 
— Не потрудится ли нью-йоркский Шеф Здоровья предложить свои объяснения? 
— С тех пор как Экс стал калекой, — заявил Мэрин, — я все время предполагал, что ему кто-то помогает. 
— Есть другая возможность, — сказал Шеф из Варшавы. Его идеализированный образ появился вместе с мыслями: худой, с белыми волосами, веселый. — Экс наткнулся на какую-то еще не открытую форму пси-энергии. 
— Это выходит из сферы возможного, — телепатировал барселонец с грустными глазами. 
— Не совсем. Подумайте о появлении первых пси. Они были поначалу дикими талантами. Почему следующая мутация не может стать очередной стадией дикого таланта? 
— Это ужасное предзнаменование, — сказал Шеф из Лондона, — но если это так, то почему Экс не использует свою силу для своей выпады? 
— Возможно, он не уверен в ней, возможно, он имеет присущую только ему систему защиты, которая предохраняет его от опасности в стрессовые моменты. Я не знаю, — сказал Мэрин, сомневаясь, — все это, конечно, только возможности. Все мы уверены, что существует еще много нетронутых тайн разума. Еще... 
— Аргументом против твоей теории, — вмешался варшавянин, телепатируя прямо Мэрину, — является тот факт, что некто, помогающий Эксу, должен обладать сверхэнергией пси. Он должен иметь ее хотя бы для осуществления почти мгновенного исчезновения. Если он сделал это, то как он мог допустить такую случайность... 
— Или кажущуюся случайность, — сказал лондонец, возможна проба сил. Подсовывая Мэрину Экса, такая группа могла предвидеть соотношения между своими возможностями и возможностями всех пси. Повторившаяся невозможность схватить Экса может быть многозначительной. 
— Сомнительно, — осторожно сказал Мэрин. Он находил, что дискуссия интересна, но лишь в академическом плане. Казалось, что она не принесет никакой практической пользы. 
— Как насчет информатора, сообщившего Крэндолу? телепатировал барселонец. — Его спросили? 
— Не сумели найти. Он блокировал идентифицирующую мысленную волну, а мы потеряли след. 
— Что вы планируете делать? 
— Во-первых, — сказал Мэрин, — предупредить вас. В этом основной смысл нашей встречи, ведь носитель может покинуть Нью-Йорк. Показатель болезни перешагнул минимальный эпидемический уровень. Можно предполагать и расширение, хотя я и закрываю город, — он замолчал и вытер лоб. Во-вторых, я собираюсь лично выслеживать Экса, работая по новой системе вероятности поиска, предложенной Крэндолом. Бывает так, что один человек в состоянии сделать то, что не могут много. 
Мэрин продолжал обсуждение еще полчаса и разорвал контакт. Он немного посидел, уныло сортируя бумаги. Потом, постаравшись отделаться от чувства безнадежности, отправился к Крэндолу. 
Крэндол был в своем отделе в гробнице Спящего. Проворчав приветствие, когда Мэрин влетел, он пододвинул стул. 
— Я хотел бы посмотреть на твою систему вероятностного поиска, — попросил Мэрин. 
— Хорошо, — буркнул Крэндол. — Ничего особенного, просто список улиц и времени. 
Для того, чтобы получить всю эту информацию, Крэндол произвел корреляцию огромного количества имеющихся в распоряжении данных. Места исчезновения Экса, его новых появлений, его психологический индекс, плюс суммарная корреляция потайных мест, подходящих калеке тем, что в них его невозможно обнаружить. 
— Я думаю, у тебя довольно хорошие шансы найти его, усмехнулся ученый. — Но вот взять — это совсем другое дело. 
— Знаю, — ответил Мэрин, — я уже обдумал свое решение. Он отвел взгляд от Крэндола. — Я должен буду убить Экса. 
— Знаю. 
— Что? 
— Да, ты не можешь рисковать, оставляя его и дальше на свободе. Показатели распространения инфекции растут. 
— Действительно. Полиция департамента Здоровья помещает в карантин всех больных. Дело касается общественной безопасности. Очевидно, Экс не может быть схвачен. Посмотрим, можно ли его убить. 
— Хорошей охоты. Я уверен, что тебе повезет больше, чем мне. 
— Что-то со Спящим? 
— Последняя попытка, провалилась. Даже не пошевелился. 
Мэрин нахмурился. Это были плохие новости. Именно сейчас-то им и пригодился бы больше всего интеллект Микровски. Он был именно тем человекам, который мог разобраться со всеми этими случаями. 
— Хочешь посмотреть на него? — спросил Крэндол. 
Мэрин бросил взгляд на свой вероятностный список и увидел, что до первой встречи на улице остался еще почти час. Он кивнул и последовал за Крэндолом. По тусклому коридору они спустились к лифту, а потом прошли еще один коридор. 
— Ты никогда не был здесь? — спросил Крэндол в конце коридора. 
— Нет. Но я помогал рисовать план перестройки десять лет тому назад. 
Крэндол отомкнул последнюю дверь. 
Спящий лежал в ярко освещенной комнате. По трубкам, подходящим к его рукам, подавался питательный раствор, поддерживающий жизнь. Кровать, на которой находился Спящий, медленно массировала его вялые мышцы. Лицо Спящего было белым и ничего не выражающим, как и все последние тридцать лет. Лицо мертвеца. Еще живого. 
— Хватит, не выдержал Мэрин, — я достаточно поражен. 
Они поднялись наверх. 
— Учти, эти улицы, что я тебе дал, находятся в трущобах, — сказал Крэндол, — следи за каждым своим шагом. В таких местах еще встречаются антисоциальные явления. 
— Я сам чувствую себя довольно антисоциально, — ответил Мэрин. 
Он левитировал к окраине трущоб и там спустился на улицу. Чувствительный тренированный разум был настроен на прием, сортируя поступающие во время ходьбы ощущения. Мэрин шел в поисках вялой, почти сгладившейся пульсации. Носитель инфекции! Паутина чувств Мэрина растянулась на кварталы, просеивая, ощущая, сортируя. 
Если Экс жив и в сознании — он найдет его. И убьет. 
— Ты дурак! Невежа! Слабоумный! — голос, лишенный тела, орал на Экса. 
Сквозь туман Экс понял, что он находится в трущобах, у Кари в комнате. 
— Я дал тебе описание пути, — визжал дядя Джон, его голос отражался от стен, — ты сделал неправильный Поворот! 
— Я его не делал, — Экс поднялся на ноги. Ему было любопытно, как долго он пролежал без сознания. 
— Не спорь со мной! Сделал! И ты должен пойти снова. 
— Минутку, — спокойно сказал Экс, — я не знаю, в чем ваша игра, но я следовал всем вашим письменным инструкциям. Я поворачивал на всех улицах там, где вы указали. 
— Нет! 
— Прекратите этот фарс! — крикнул Экс в ответ. — Кто вы, черт возьми! 
— Выходи! — взревел дядя Джон. — Выходи, или я убью тебя! 
— Не делайте глупостей, — сказал Экс, — скажите мне, что вам надо. Объясните, что вы предлагаете мне сделать. Объясните! Я не могу работать хорошо, не зная цели. 
— Выходи, — зловеще сказал голос. 
— Не могу, — ответил Экс в отчаянии, — почему бы вам не сбросить эту маску духа и не сказать мне, что вы хотите? Я — обыкновенный человек. Везде офицеры Здоровья. Они убьют меня. Сначала мне надо восстановить свои возможности. Но я не могу... 
— Ты идешь? — спросил голос. 
Экс не ответил. 
Невидимые руки сдавили шею Экса. Он рванулся. Захват стал крепче. Какая-то сила била Экса об стенку. Он крутился, пытаясь избавиться от безжалостного избиения. Воздух стал живым от переполняющей его энергии, он давил, швырял, сплющивал... 
Мэрин почувствовал возрастание выхода энергии. Он проследил его и зафиксировал. Затем левитировал к месту расположения, идентифицировать структуру. 
Экс! 
Мэрин проломил непрочную деревянную дверь и остановился. Он увидел скрюченное тело Экса. 
В комнате обитала сила берсерка. Внезапно Мэрин обнаружил, что ему приходится отчаянно сражаться, пытаясь спасти собственную жизнь. Закрывшись, он нанес удар по телекинетической мощи, нараставшей вокруг. 
Стул был поднят и брошен в Марина. Тот отклонил его, но получил удар сзади кувшином. Кровать попыталась прижать Мэрина к стене. Увернувшись, он получил стулом по спине. Лампа врезалась в стену над головой, осыпая осколками. 
Защищаясь, Мэрин определил источник пси-энергии. Он был в подвале здания. 
Мэрин послал туда волну угрозы, стал метать стулья и столы. Атака внезапно прекратилась. Комната напоминала свалку ломанной мебели. 
Мэрин оглянулся. Экс опять исчез. Поиски его идентификационной волны тоже были безуспешны. 
Человек из подвала!? 
И этот исчез. Но остался след! 
Мэрин выскочил из окна, направляясь по следу. Тренированный для такой работы, он держал контакт с ослабленной приглушенной мыслью по мере того, как ее обладатель мчался в город. Погоня шла как по извилистому лабиринту зданий, так и на открытом пространстве. 
Если бы только удалось схватить и задержать соучастника! Мэрин постоянно сокращал дистанцию между собой и человеком, помогавшим Эксу и атаковавшим Экса. Тот летел прочь из города, на Запад. 
— Стакан пива, пожалуйста, — сказал Экс, стараясь нормализовать дыхание. Хорошая получилась пробежка. К счастью, бармен был Нормалом, притом довольно флегматичным. Он вяло повернулся к крану. 
Экс увидел Кари в конце бара. Девушка прислонилась к стене. Слава богу, что запомнила! Он заплатил за пиво и направился к ней. 
— Что случилось? — спросила Кари, глядя на его помятое лицо. 
— Твой хороший дядя пытался убить меня, — скривился Экс, — потом вломился офицер Здоровья, и я оставил их драться. 
Во время драки Экс выскользнул в дверь. Он рассчитывал, что низкая интенсивность мыслей скроет его. Покалеченный, он вряд ли в состоянии транслировать идентифицирующие волны. Иногда утрата телепатических способностей оказывалась ценным качеством. 
— Не понимаю, — Кари грустно покачала головой, — ты можешь не поверить, но дядя Джон всегда был хорошим человеком. Это был самый безвредный человек, которого я знала. Не понимаю. 
— Это просто, — сказал Экс, — попробуй понять. Он — не дядя Джон. Какой-то пси очень высокого класса под него замаскировался. 
— Но почему? — спросила девушка. 
— Не знаю. Он спасает меня, потом пытается сделать так, чтобы меня схватили, потом пытается убить. Это бессмысленно. 
— Что нам делать сейчас? 
— Сейчас конец, — Экс допил пиво. 
— Разве нет места, куда бы мы могли пойти, — спросила Кари, — места, где можно спрятаться? 
— Я такого не знаю. И тебе лучше идти одной. Я слишком опасная личность, чтобы быть со мной рядом. 
— А я не пойду, — заявила она. 
— Почему? — захотел узнать Экс. 
— Не пойду. 
Даже без телепатии Экс мог понять, что имела в виду Кари. Он мысленно выругался. Идея, что девушка тоже каким-то образом отвечает за всю эту историю, ему не понравилась. Служба пси-Здоровья должна быть в отчаянии. За последнее время им доставалось не один раз. А это ожесточает. 
— Уходи, — Экс был тверд. 
— Нет! 
— Ну что ж, пойдем. Мы должны уходить как можно скорее. Единственное, о чем я могу думать — это как выбраться из города. Именно с этого надо было начинать, а не играть с духами. Сейчас, без сомнения, слишком поздно. Офицеры Здоровья будут проверять каждого пешехода. Ты можешь использовать свое ясновидение? Тебе что— нибудь видно? 
— Нет, — грустно ответила Кари, — в будущем пусто. 
Экс видел то же самое. 
Мэрин чувствовал, что обладает большей мощью, чем человек, которого он преследовал. Появились признаки, что тот слабеет и Мэрин поднажал. 
Беглец теперь уже был виден, до него оставалось около мили. Приблизившись, Мэрин послал телекинетический удар, сбрасывая противника на землю. 
Тот упрямо сопротивлялся. Мэрин догнал его, сбросил вниз и прижал к земле. Опустившись, он поискал его идентифицирующую волну. 
И нашел. 
Крэндол!!! 
Мгновение Мэрин мог только таращить глаза. 
— Ты взял Экса? — телепатировал Крэндол. Напряжение полностью истощило его. Толстяк боролся за каждый вздох. 
— Нет. Ты был его помощником все это время? Правда? 
В мыслях Крэндола читалось подтверждение. 
— Как ты мог! — телепатировал Мэрин. — О чем ты думал! Ты же знаешь, что такое болезнь. 
— Я объясню позднее, — Крэндол задыхался. 
— Сейчас! 
— Нет времени. Ты должен найти Экса. 
— Знаю. Но почему ты помогал ему? 
— Я не помогал, — ответил толстяк, — я не по-настоящему. Я пытался убить его. А ты должен его убить. — Он поднялся на ноги. — Экс куда большая опасность, чем ты думаешь. Поверь мне, Мэрин. Он должен быть убит. 
— Почему ты спасал его? 
— С целью вовлечь в еще большую опасность. Я не мог позволить себе захватить и изолировать Экса. Он должен быть убит. 
— Не сейчас, — покачал головой Крэндол. — Это я послал в тебя кинжал, чтобы убедить в опасности Экса. Я вывел тебя в точку, где ты мог убить его. 
— Кто он? Что он? 
— Не сейчас! Расправься с ним! 
— Еще, — добавил Мэрин, — ты не обладаешь такой большой телекинетической силой. Кто был с тобой? 
— Девушка, — сказал Крэндол, поднимаясь на ноги, девушка, Кари. Я выдавал себя за духа ее дяди. За всем этим стоит она. Ты должен убить ее тоже, — он вытер пот, ручьями текущий по липу. — Извини, Пол, что я действовал подобным образом. В свое время ты услышишь эту историю полностью. Главное — поверь мне сейчас. 
Крэндол затряс перед Мэрином кулаками. 
— Ты должен убить этих двоих! До того, как они убьют все, что тебе дорого! 
Телепатированный абзац показывал, что он не врет. Мэрин поднялся в воздух, связался с агентами и проинструктировал их. 
— Убейте этих двоих. Возьмите Крэндола и держите его под прицелом. 
Экс свернул вниз по улице, надеясь, что отсутствие плана собьет пси. Каждая тень пугала. Он ожидал телекинетического удара, который, наконец, повергнет его и уничтожит. 
Почему дядя пытался убить его? Ответить невозможно. В чем его кажущаяся важность? Еще один вопрос без ответа. А девушка? 
Экс наблюдал за ней уголком глаза. Кари шла молча. Ее лицо покрылось румянцем и оживилось. Она казалась почти веселой, возможно, свобода от дяди и была тому причиной. Какая еще могла быть причина? 
То, что она с ним? 
Воздух был заполнен обычным движением дня. Летели тонны руды под присмотром дюжины опытных рабочих. Проплывали грузы с юга: фрукты и овощи из Бразилии, мясо из Аргентины. 
И пси-офицеры. Экс не особенно удивился. Город наблюдался слишком бдительно, чтобы убежать. Тем более калеке. 
Пси-офицеры спускались, формируя плотную фронтальную цепь. 
— Ну, хорошо, — сказал Экс, — черт с вами, я сдаюсь. 
Он пришел к выводу, что сейчас тот случай, когда можно уступить неизбежному. Стоило подумать о девушке. Пси устали от игр. Если он попытается бежать, они могут сыграть слишком жестоко. 
Поток энергии сбил его с ног. 
— Я же сказал, что сдаюсь! — крикнул Экс. Сзади у него Кари тоже упала. Энергия смела их, завертела по двору. Ее поток усиливался, возрастал. 
— Прекратите! — крикнул Экс. — Вы нас... 
У него было время, бесконечно малая доля секунды, чтобы полностью разобраться в своем отношении к девушке. Он не мог допустить, чтобы с ней что-нибудь случилось. Экс не знал, как и почему, но это было Чувство. 
Грустное и горькое ощущение любви. 
Экс попытался подняться на ноги. Очередь ментальной энергии сбила, не дала устоять. К нему летели камешки и булыжники. 
Экс осознал, что ему не позволят сдаться. Его намереваются убить. 
И Кари. 
Он попробовал защититься, хотя и знал о своей слабости, попробовал укрыть Кари. Девушка согнулась: булыжник ударил ее в живот. Камни свистели вокруг. 
Увидев, что Кари получила такой удар, Экс пришел в ярость. Он сумел подняться на ноги и пройти два шага вперед. Его опять сбили. Часть стены начала обрушиваться на них под действием пси-силы. Он попытался вытащить Кари. Слишком поздно. Стена падала... 
И в этот момент Экс перескочил через пропасть. Его измученный перенапряжением разум совершил прыжок на новый энергетический уровень. Понимание мгновенно заполнило разум Экса. 
Стена обрушилась, но Экса и Кари под ней не было. 
— МЭРИН! 
Шеф пси-Здоровья уныло поднял голову. Он был у себя, за своим столом. Это случилось опять. 
— МЭРИН! 
— Кто это? 
— Экс. 
Сейчас уже ничто не могло его удивить. Неважно, что Экс владеет узконаправленной телепатией. 
— Что ты хочешь? 
— Я хочу встретиться. Назови место. 
— Где пожелаешь, — ответил Мэрин с холодным отчаянием. Любопытство переполнило его. — Как ты можешь телепатировать? 
— Все пси могут телепатировать, — поддразнивая, ответил Экс. 
— Так где же? — спросил Мэрин. Он попытался проследить послание. Но Экс настолько легко управлял узким лучом, что позволял проходить только посланию. 
— Я хочу немного покоя, — сказал Экс, — так что я сейчас в гробнице Спящего. Не мог бы ты встретиться со мной здесь? 
— Приду, — Мэрин разорвал контакт. 
— Леферт, — сказал он. 
— Да, Шеф, — ассистент вошел в комнату. 
— Я хочу, чтобы ты руководил, пока я не вернусь. Если я вернусь. 
— Как там Экс? — спросил Леферт. 
— Не знаю. Я не знаю, какой энергией он обладает. Я не знаю, почему Крэндол хотел убить его, но я согласен с приговором. 
— Нам можно бомбить гробницу? 
— Нет ничего быстрее мысли, — ответил Мэрин, — Экс открыл какую-то форму нуль— транспортировки и сможет исчезнуть оттуда еще до того, как бомба упадет, — он помолчал. — Есть еще способ, но я больше не буду говорить об этом. Экс может прослушивать наш разговор. 
— Невозможно! Это прямая направленная беседа. Он не мог... 
— Он не мог, но убежал, — устало напомнил Мэрин. — Мы недооцениваем мистера Экса. Отныне считай его всемогущим. 
— Хорошо, — сказал Леферт в сомнении. 
— У тебя есть последние цифры показателя инфекционности, — спросил Мэрин подходя к окну. 
— Они превосходят эпидемические. Болезнь перепрыгнула за пределы города. 
— Это сейчас не проверить. Мы были сбиты с утеса и упали с той стороны. Нам повезет, если за год мир потеряет только тысячу пси. — Мэрин сжал кулаки. — За одно это я мог бы разрезать Экса на мелкие кусочки. 
Первым, что увидел Мэрин, войдя в комнату Спящего, был сам Микровски, лежащий в саркофаге. За ним стояли Экс и девушка. 
— Мне бы хотелось, чтобы ты встретился с Кари, улыбнулся Экс. 
— А я хотел бы получить объяснение, — Мэрин игнорировал изумленную девушку. 
— Конечно. Для начала ты хочешь узнать, кто я? 
— Да. 
— Я — следующая стадия пси. Парапси. 
— Понимаю. И это пришло... 
— Когда вы пытались убить Кари. 
— Начни-ка лучше с чего-нибудь другого, — сказал Мэрин. Перед тем, как сделать последний шаг, он предполагал услышать объяснение. — Почему ты вытащил из Спящего питающие трубки? 
— Потому что Микровски больше в них не нуждается, ответил Экс. Он повернулся к Спящему и комната загудела от энергии. 
— ХОРОШО СДЕЛАНО, ЭКС! 
На мгновение Мэрин подумал, что это телепатировала девушка. Потом он сообразил, что это был сам Микровски. 
— Некоторое время он еще не может полностью быть в сознании, — сказал Экс, — позволь мне пока начать с самого начала. Как тебе известно, тридцать лет назад Микровски искал сверх-пси-мощь. Чтобы найти ее, он разделил разум и тело. Потом, уже обладая знанием, он был не в состоянии вернуться в тело. Для этого требовался переход на более высокий энергетический уровень, а без находящейся под командой нервной системы он не мог овладеть такой мощью. Не мог ему помочь и никто из обычных пси. Для достижения нового уровня все нормальные каналы должны быть блокированы и перенаправлены, а вся нервная система должна находиться под ужасным перенапряжением. В основном, я — первый настоящий пси, овладевший этой мощью подобным методом. 
— Так ты не мутант? — озадаченно спросил Мэрин. 
— Мутация здесь ни при чем. Дай мне продолжить. Микровски не мог сам, без помощи, перескочить через пропасть. Для этого нужен был я. 
— Не только. Также ты, — телепатировал Микровски Мэрину, — и девушка, и Крэндол. Я был с ними в телепатическом контакте. Вместе с Крэндолом мы выбрали Экса для эксперимента. Сам Крэндол не годился из-за неподходящей нервной системы. Экса взяли за его темперамент и чувствительность. И, я должен добавить, за его эгоизм и мнительность. Все было предусмотрено, включая роль Кари. 
Мэрин холодно слушал. Пусть объяснит. У него есть свой собственный ответ. Окончательный. 
— Во-первых, перекрытие каналов. Пси-чувства Экса были блокированы. Потом его ввели в стрессовую ситуацию: назревающий арест, изоляция. И то и другое неприемлемо для его натуры. Когда он оказался не в состоянии перескочить пропасть, Крэндол спас его с моей помощью. С Крэндолом, выдающим себя за дядю Кари, мы угрожали жизни Экса, усиливая стресс. 
— Так вот что имел в виду Крэндол, — пробормотал Мэрин. 
— Да, Крэндол сказал тебе, что ты должен убить Экса. Это правда. Ты должен был попробовать. Он сказал, что девушка — ключ ко всему. И это тоже правда. Потому, что лишь когда под угрозой оказалась жизнь Экса и девушки, был достигнут сильнейший из стрессов, который мы могли создать. Экс перебрался через пропасть к более высокому потенциалу. За этим немедленно пришло понимание. 
— И он вернул тебе твое тело, — добавил Мэрин. 
— И он вернул мне мое тело, — согласился Микровски. 
Мэрин знал, что он должен делать, и поблагодарил бога за предусмотрительность службы пси-Здоровья. Однако он на мгновение задержался. 
— Итак, если я правильно понял, все это: заражение Экса, его чудесные спасения, все хитрости, что ты использовал, предназначались для того, чтобы создать силу достаточно большую, чтобы вернуть тебя в твое тело? 
— Эта одна из частей, — ответил Микровски, — другая часть — создание в лице Экса другого парапси. 
— Очень хорошо, — сказал Мэрин. — Вам будет интересно узнать, что пси-Здоровье всегда размышляло над одной возможностью: возвращение Спящего, но безумного Спящего. На такой случай эта комната подготовлена для атомного взрыва. Все четыре стены, пол, потолок закрыты мною. Атомный взрыв не мгновенный, — в его улыбке не было юмора, но я сомневаюсь, что парапси-переход быстрее. Скорость моих мыслительных способностей такая же, как у вас. Я собираюсь взорвать это место. 
— Твои люди из службы пси-Здоровья подозрительны, сказал Микровски, — но почему, ради всего святого, ты хочешь сделать подобную вещь? 
— Почему? Ты осознаешь, что натворил? Ты вернул себе тело. Но болезнь вышла из— под контроля. Пси-наука, на всех ее позициях, уничтожена! И все из-за твоего эгоизма, мысленно Мэрин достал ключ. 
— Подожди! — вмешался Экс. — Очевидно, ты не понимаешь. Это все временное возмущение. Правда. Никто не останется пораженным. Больные люди могут быть тренированы. 
— Тренированы? Для чего? 
— Парапси, конечно. Полное перекрытие каналов необходимо, чтобы совершить следующий парапсихологический шаг. Болезнь — это исходная точка. Нынешний уровень пей неустойчив. Если бы я его не покинул, это сделал бы кто-нибудь другой в ближайшие несколько лет. 
— Дальше, когда появятся несколько людей, перебравшихся через пропасть, будет легче, — добавил Микровски. — Так же, как и начало пси. Остальное пойдет сравнительно легко, когда появятся первые достижения. Чем больше парапси — тем легче. 
— Как я могу поверить? — тряхнул головой Мэрин. 
— Как? Смотри! 
Телепатия передает тонкие нюансы смысла, теряющиеся в разговорной речи. Состояние "правды" при телепатировании открывает, насколько человек, посылающий сигнал, верит этой "правде". Существует бесконечное число градаций "истины". 
Как и Экс, Мэрин прочитал веру Микровски в парапси. На подсознательном уровне. Невообразимо правдивая "истина". Больше не надо было никаких аргументов. 
Внезапно Кари улыбнулась. Ее постигла одна из вспышек предчувствия. 
— Помоги мне подняться, — сказал Микровски Мэрину, — и позволь обрисовать в общих чертах мою программу тренировок. 
Мэрин прошел, чтобы помочь ему. 
Экс усмехнулся. Он прочитал предвидение Кари. 

Заяц

Я подъехал к Марсопорту через несколько часов после того, как прибыл корабль с Земли. На его борту находились буры с алмазными головками заказ на них я оформил больше года назад. Мне хотелось заявить свои права на эти буры, пока их никто не перехватил. Я вовсе не хочу сказать, что их могли украсть: все мы тут, на Марсе, джентльмены и ученые. Однако здесь всякая мелочь достается с трудом, а украсть по праву первого — это традиционный способ, каким джентльмены-ученые добывают необходимое оборудование. 
Едва я успел погрузить буры в джип, как подъехал Карсон из Горной группы, размахивая чрезвычайно срочным, весьма аварийным ордером. К счастью, у меня хватило соображения выписать сверхсрочный ордер у директора Бэрка. Карсон воспринял свою неудачу с такой учтивостью, что я подарил ему три бура. 
Он понесся на своем скутере по красным пескам Марса, которые так красиво выходят на цветных фотографиях и так безбожно забивают двигатели. 
Я подошел к земному кораблю: меня вовсе не волновали космолеты, просто хотелось взглянуть на нечто еще не примелькавшееся. Тут я увидел зайца. 
Он стоял возле космолета и смотрел на красный песок, на опаленные посадочные шахты, на пять зданий Марсопорта; глаза у него были огромные, словно блюдца. На его лице, казалось, было написано: "Марс! Вот это да!" 
Мысленно я застонал. В тот день мне предстояло столько работы, что и за месяц не переделать. А заяц входил в мою компетенцию. Как-то в приливе несвойственной ему фантазии директор Бэрк сказал мне: "Талли, ты умеешь обращаться с людьми. Ты их понимаешь. Они тебя любят. Поэтому назначаю тебя главой Службы безопасности на Марсе". 
Это надо было понимать так, что в мое ведение передаются зайцы. 
В данном случае заяц выглядел лет на двадцать. Роста в нем было свыше шести футов, а тощего мяса на костях — от силы сто фунтов. В здоровом марсианском климате его нос успел стать ярко-красным. У зайца были большие, с виду нескладные руки и большие ступни. В бодрящей марсианской атмосфере он ловил воздух ртом, как рыба, выброшенная из воды. Респиратора у него, естественно, не было. У зайцев никогда не бывает респираторов. Я подошел к нему и спросил: — Ну и как же тебе здесь нравится? 
— Госпо-ди-и! — сказал он. 
— Потрясающее ощущение, не правда ли? — спросил я. — Наяву стоять на взаправдашней, всамделишной чужой планете. 
— И не говорите! — произнес, задыхаясь, заяц. От кислородного голодания он весь посинел — весь, кроме кончика носа. Я решил проучить его — пусть еще чуть-чуть помучится. 
— Ты, значит, тайком забрался на этот грузовой корабль, — сказал я. Прокатился без билета на изумительный, чарующий, экзотический Марс. 
— Ну, меня вряд ли можно назвать безбилетником, — проговорил он, судорожно пытаясь набрать воздух в легкие. — Я вроде как бы... вроде как бы... 
— Вроде как бы сунул капитану взятку, — докончил я за него. 
К этому времени он уже еле-еле стоял на своих длинных тощих ногах. Я вытащил запасной респиратор и нахлобучил ему на нос. 
— Пошли, заяц, — сказал я. — Найду тебе что-нибудь перекусить. Потом у нас с тобой будет серьезный разговор. 
По дороге в кают-компанию я придерживал его за руку: он так пялил глаза на все вокруг, что неминуемо обо что-нибудь споткнулся бы и сломал бы это "что-нибудь". В кают-компании я повысил давление воздуха и разогрел зайцу свинину с бобами. 
Он с жадностью проглотил еду, откинулся в кресле, и рот у него растянулся от уха до уха. 
— Меня зовут Джонни. Джонни Франклин, — сказал он. — Марс! Прямо не верится, что я и вправду здесь. 
Так говорят все зайцы — те, что остаются в живых после перелета. Ежегодно делается примерно десять попыток, но лишь один или два человека умудряются выжить. Они ведь невероятные идиоты. Несмотря на проверки службы безопасности, зайцы каким-то образом прокрадываются на борт фрахтовика. 
Корабли стартуют с ускорением порядка двадцати "g", и зайца, у которого нет специальных средств защиты, сплющивает в лепешку. Если он при этом и уцелеет, его прикончит радиация. Или же он задохнется в невентилируемом трюме, не успев добраться до каюты пилота. 
У нас тут есть специальное кладбище, исключительно для зайцев. 
Однако время от времени кто-нибудь ухитряется выжить и ступает на Марс с большими надеждами и глазами, сияющими, как звезды. Разочаровывать их приходится не кому иному, как мне. 
— Зачем же ты приехал на Марс? — спросил я. 
— Я вам объясню, — сказал Франклин. — На Земле приходится поступать, как все люди. Надо думать, как все, и делать, как все, не то окажешься под замком. 
Я кивнул. 
Сейчас, впервые в истории человечества, на Земле все спокойно. Мир во всем мире, единое всемирное правительство, мировое процветание. Власти стремятся сохранить все, как есть. Мне кажется, что они заходят слишком далеко, подавляя даже самый безобидный индивидуализм, но кто я такой, чтобы судить? По всей вероятности, лет через сто или около того станет полегче, но для зайца, живущего в наши дни, это слишком долгий срок. 
— Значит, ты испытывал потребность в новых горизонтах, — сказал я. 
— Да, сэр, — ответил Франклин. — Мне не хотелось бы показаться вам трепачом, сэр, но я мечтал стать первооткрывателем. Трудности меня не страшат. Я буду работать! Вот увидите, только позвольте мне остаться, прошу вас, сэр! Я буду работать не покладая рук... 
— А что ты будешь делать? — спросил я. 
— А? — На мгновение он смешался, потом ответил: — Что угодно. 
— Но что ты умеешь? Нам бы, конечно, пригодился химик, специалист по неорганике. Случайно не в этой ли области проявляются твои таланты? 
— Нет, сэр, — пролепетал заяц. 
Этот разговор не доставлял мне ни малейшего удовольствия, но важно было внушить зайцу неумолимую, горькую правду. 
— Так, значит, твоя специальность не химия, — размышлял я вслух. — У нас нашлось бы местечко для первоклассного геолога. На худой конец — для статистика. 
— Боюсь, я не... 
— Скажи-ка, Франклин, у тебя есть звание профессора? 
— Нет, сэр. 
— А докторская степень? Или степень магистра? Ну, хоть какой-нибудь диплом. 
— Нет, сэр, — ответил подавленный Франклин. — Я и средней-то школы не окончил. 
— Так что же ты в таком случае собирался здесь делать? -спросил я. 
— Вот знаете, сэр, — сказал Франклин, — Я читал, что Строительство разбросано по всему Марсу. Я думал, может, сгожусь вроде как посыльным. И я обучен плотницкому делу, и водопроводчиком могу, и... Уж наверняка тут найдется работка и для меня. 
Я налил Франклину вторую чашку кофе, и он поглядел на меня огромными, умоляющими глазами. На этой стадии беседы зайцы всегда смотрят таким взглядом. Они полагают, будто Марс похож на Аляску 1870-х годов или Антарктику 2000-х, — героический фронтир для смелых, решительных людей. На самом деле Марс вовсе не фронтир. Это тупик. 
— Франклин, — сказал я, — знаешь ли ты, что Строительство на Марсе зависит от поставок с Земли? Знаешь ли, что оно себя не окупает и, возможно, никогда не окупит? Знаешь ли ты, что содержание одного человека обходится Строительству в пятьдесят тысяч долларов ежегодно? Считаешь ли ты, что стоишь годового заработка в пятьдесят тысяч долларов? 
— Много я не съем, — возразил Франклин. — А уж как пообвыкну, я... 
— Кроме того, — прервал я его, — знаешь ли ты, что на Марсе нет никого, кто не является по крайней мере доктором наук? 
— Этого я не знал, — прошептал Франклин. 
Зайцы никогда этого не знают. Рассказывать им должен я. Итак, я рассказал Франклину, что все плотничьи, слесарные, водопроводные работы, обязанности посыльных и поваров, а также уборку, починку и ремонт выполняют сами ученые в свободное время. Пусть не очень хорошо, но выполняют. 
Суть в том, что на Марсе отсутствует неквалифицированная рабочая сила. Мы просто-напросто не можем себе этого позволить. 
Я ждал, что Франклин зальется слезами, но он ухитрился овладеть собой. 
Он обвел комнату тоскливым взглядом, рассматривая обстановку замызганной, крохотной кают-компании. Понимаете, все в ней было марсианским. 
— Пошли, — сказал я, поднимаясь с места. — Постель я тебе найду. А завтра организуем обратный проезд на Землю. Не огорчайся. Зато ты повидал Марс. 
— Да, сэр. — Заяц с трудом поднялся. — Только я, сэр, ни за что не вернусь на Землю. 
Я не стал с ним спорить. Зайцы, как правило, вечно хорохорятся. Откуда мне было знать, что на уме у этого? 
Уложив Франклина, я вернулся в лабораторию и несколько часов занимался работой, которую надо было сделать во что бы то ни стало. Я лег спать совершенно обессиленный. Наутро я пришел будить Франклина. В постели его не было. Мгновенно у меня мелькнула мысль о возможной диверсии. Кто знает, на что способен несостоявшийся первооткрыватель? Того и гляди, выдернет из реактора два-три замедлителя или подожжет склад с горючим. Я неистово метался по лагерю, повсюду разыскивая зайца, и наконец обнаружил его в недостроенной спектрографической лаборатории. 
Эту лабораторию мы строили в нерабочее время. У кого оказывалось свободных полчаса, тот укладывал несколько кирпичей, выпиливал крышку стола или привинчивал дверные петли к косяку. Никого нельзя было освободить от работы на такой срок, чтобы наладить все по-настоящему. 
За несколько часов Франклин успел больше, чем все мы за несколько месяцев. Он действительно был умелым плотником и работал так, словно все фурии ада гнались за ним по пятам. 
— Франклин! — окликнул я. 
— Здесь, сэр. — Он поспешил ко мне. — Хотел что-нибудь сделать, чтоб не есть даром ваш хлеб, мистер Талли. Дайте мне еще часок-другой, и я покрою ее крышей. А если вон те трубы никому не нужны, я, может, завтра проведу воду. 
Франклин был славный малый, спору нет. Как раз такой, какие нужны на Марсе. По всем законам справедливости, да и просто из приличия я должен был похлопать его по плечу и сказать: "Парень, книжное образование — это еще не все. Можешь оставаться. Ты нам подходишь". 
Мне и в самом деле хотелось произнести эти слова. Однако я не имел права. 
На Марсе не поощряются успешные авантюры. Зайцы здесь не преуспевают. 
Мы, ученые, кое-как справляемся с работой плотников и водопроводчиков. Мы попросту не в состоянии допустить дублирование профессий. 
— Франклин, — сказал я, — пожалуйста, перестань усложнять мою задачу. Я мягкосердечный слюнтяй. Меня ты убедил. Но в моих силах только соблюдать правила. Ты должен вернуться на Землю. 
— Я не могу вернуться на Землю, — еле слышно ответил Франклин. 
— Что такое? 
— Если я вернусь, меня упрячут за решетку. 
— Ну ладно, рассказывай все с самого начала, — простонал я. — Только, пожалуйста, покороче. 
— Слушаюсь, сэр. Как я уже говорил, сэр, — начал Франклин, — на Земле надо поступать, как все, и думать, как все. Ну вот, до поры до времени все было хорошо. Но потом я открыл Истину. 
— Что-что? 
— Я открыл Истину, — гордо повторил Франклин. — Я набрел на нее случайно, но вообще-то она очень простая. До того простая, что я обучил сестренку, а уж если та способна выучиться, значит, и всякий способен. Тогда я попытался обучить Истине всех. 
— Продолжай, — сказал я. 
— Ну и вот, все страшно обозлились. Сказали, что я спятил, что мне надо держать язык за зубами. Но я не мог молчать, мистер Талли, потому что это ведь Истина. Так что, когда за мной пришли, я отправился на Марс. 
Ну и ну, подумал я, великолепно. Только этого нам не хватало на Марсе. Хороший, старомодный религиозный фанатик читает проповеди очерствелым ученым. Это как раз то, что прописал мне доктор. Ведь теперь, отослав парня назад на Землю, в тюрьму, я всю жизнь буду мучиться угрызениями совести. 
— И это еще не все, — заявил Франклин. 
— Ты хочешь сказать, что у этой душераздирающей истории есть продолжение? 
— Да, сэр. 
— Говори же, — со вздохом подбодрил его я. 
— Они ополчились и на мою сестренку, — сказал Франклин. — Понимаете, когда ей открылась Истина, она не меньше моего захотела обучать других. Это ведь Истина, знаете ли. И вот теперь она вынуждена скрываться, пока... пока... — Он высморкался и с жалким видом проглотил слезы. — Я думал, вы увидите, как я пригожусь на Марсе, и тогда сестренка могла бы ко мне... 
— Довольно! — не выдержал я. 
— Да, сэр. 
— Больше ничего не желаю слышать. Я и так уже выслушал больше, чем нужно. 
— А вы бы не хотели, чтобы я поведал вам Истину? — горячо предложил Франклин. — Я могу объяснить... 
— Ни слова больше! — рявкнул я. 
— Да, сэр. 
— Франклин, я ничего не могу сделать для тебя, абсолютно ничего. У тебя нет степени. А у меня нет полномочий разрешить тебе остаться. Но я сделаю единственное, что в моей власти. Я поговорю о тебе с директором. 
— Вот здорово! Большое вам спасибо, мистер Талли. А вы объясните ему, что я еще не совсем окреп с дороги? Как только соберусь с силами, я вам докажу... 
— Конечно, конечно, — сказал я и поспешно ушел. Директор уставился на меня, как будто увидел моего двойника из антимира. 
— Но, Талли, — сказал он, — тебе же известны правила. 
— Конечно, — промямлил я. — Но ведь он действительно был бы нам полезен. И мне ужасно неприятно отправлять его прямо в руки полиции. 
— Содержание человека на Марсе обходится в пятьдесят тысяч долларов ежегодно, — сказал директор. — Считаешь ли ты, что он стоит заработка в... 
— Знаю, знаю, — перебил я. — Но это такой трогательный случай, и он так старается, и мы могли бы его... 
— Все зайцы трогательны, — заметил директор. 
— Ну ясно. В конце концов, это неполноценные создания, не то что мы, ученые. Пусть себе убирается туда, откуда явился. 
— Талли, — спокойно сказал директор, — я вижу, что этот вопрос обостряет наши отношения. Поэтому я предоставляю тебе самому решать его. Ты знаешь, что ежегодно на каждую вакансию в марсианском Строительстве подается почти десять тысяч заявок. Мы отвергаем специалистов лучших, чем мы сами. Юноши годами учатся в университетах, чтобы занять здесь определенную должность, а потом окажется, что место уже занято. Учитывая все эти обстоятельства, считаешь ли ты по чести и совести, что Франклин должен остаться? 
— Я... я... а-а, черт возьми, нет, если вы так ставите вопрос. — Я все еще был зол. 
— А разве можно ставить его как-нибудь иначе? 
— Разумеется, нет. 
— Всегда печально, если много званых и мало избранных, — задумчиво проговорил директор. — Людям нужен новый фронтир. Хотел бы я отдать Марс для повсеместного заселения. Когда-нибудь так и случится. Но не раньше, чем мы научимся обходиться здешними ресурсами. 
— Ладно, — сказал я. — Пойду организую отъезд зайца. 
Когда я вернулся, Франклин работал на крыше спектрографической лаборатории. Едва взглянув мне в лицо, он понял, каков ответ. 
Я сел в свой джип и покатил в Марсопорт. Я знал, что сказать капитану, который допустил пребывание Франклина на своем корабле. Слишком уж часты такие безобразия. Пусть теперь этот шутник и везет Франклина обратно на Землю. 
Фрахтовик был погружен в стартовую шахту, только нос вырисовывался на фоне неба. Наш ядерщик Кларксон готовил корабль к отлету. 
— Где капитан этой ржавой посудины? — спросил я. 
— Капитана нет, — ответил Кларксон. — Это модель "Лежебока". С радиоуправлением. 
Я почувствовал, как мой желудок стал медленно опускаться и подниматься наподобие качелей. 
— Капитана нет? 
— Не-а. 
— А экипаж? 
— На корабле его нет, — сказал Кларксон. — Ты ведь знаешь, Талли. 
— В таком случае на корабле не должно быть кислорода, — догадался я. 
— Разумеется, нет. 
— И защиты от радиации? 
— Безусловно. 
— И теплоизоляции нет? 
— Теплоизоляции ровно столько, чтобы корпус не расплавился. 
— И, наверное, он стартует с максимальным ускорением? Что-нибудь около тридцати пяти "g"? 
— Конечно, — подтвердил Кларксон. — Для беспилотного корабля это наиболее экономично. А что тебя смущает? 
Я ему не ответил. Молча подошел к джипу и, выжав акселератор до отказа, помчался к спектрографической лаборатории. Желудок у меня больше не поднимался и не опускался. Он вращался как волчок. 
Человек не способен выжить после такого рейса. У него нет на это никаких шансов. Ни одного шанса на десять миллиардов. Это физически невозможно. 
Когда я подъехал к лаборатории, Франклин уже закончил крышу и работал внизу, соединяя трубы. Был обеденный перерыв, и ему помогали несколько человек из Горной группы. — Франклин, — сказал я. 
— Что, сэр? 
Я набрал побольше воздуху в легкие. 
— Франклин, ты прилетел сюда на том фрахтовике? 
— Нет, сэр, — ответил он. — Я все пытался вам объяснить, что и не думал подкупать никакого капитана, но вы так и не... 
— В таком случае, — проговорил я очень медленно, — как ты сюда попал? 
— Благодаря Истине! 
— Ты не можешь мне объяснить? 
С секунду Франклин размышлял. 
— С дороги я просто ужасно устал, мистер Талли, — сказал он, — но кажется, все-таки могу. 
И он исчез. 
Я стоял и тупо моргал. Потом один из горных инженеров указал вверх. На высоте примерно трехсот футов парил Франклин. Мгновение спустя он опять стоял рядом со мной. У него был иззябший вид, а кончик носа порозовел от холода. Смахивает на мгновенное перемещение в пространстве. Нуль-перелет! Ну и ну! 
— Это и есть Истина? — спросил я. 
— Да, сэр, — сказал Франклин. — Это когда смотришь на мир по-иному. Стоит только увидеть Истину, по-настоящему увидеть, — и все становится возможным. Но на Земле это называли гал... галлюцинацией. Сказали, чтобы я прекратил гипнотизировать людей и... 
— Ты можешь этому научить? 
— Запросто, — ответил Франклин. — Правда, на это все же уйдет какое-то время. 
— Это ничего. Смею надеяться, мы можем изыскать какое-то время. Да уж, полагаю, что можем. Даже наверняка. Да уж, какое-то время, затраченное на Истину, будет затрачено с толком... 
Не известно, долго ли еще я бы нес околесицу, но Франклин возбужденно меня перебил. 
— Мистер Талли, значит ли это, что я могу остаться? 
— Ты можешь остаться, Франклин. По правде говоря, если ты попытаешься нас покинуть, я тебя застрелю. 
— О, благодарю вас, сэр! А как насчет моей сестренки? Можно ей сюда? 
— Да-да, безусловно, — обрадовался я. — Пусть твоя сестренка приезжает. В любое время... 
Я услышал испуганный крик горняков и медленно обернулся. Волосы у меня встали дыбом. 
Передо мной стояла девушка — высокая, худенькая девушка с огромными, словно блюдца, глазищами. Она озиралась по сторонам, как лунатик, и бормотала: 
— Марс! Госпо-ди-и! 
Потом заметила меня, и щеки у нее запылали. 
— Простите меня, сэр, — сказала она. — Я... я подслушивала. 

Форма

Пид-Пилот замедлил скорость почти до нуля. С волнением всматривался он в зеленую планету. 
Даже без показаний приборов не оставалось места сомнениям. Во всей системе эта планета, третья от Солнца, была единственной, где возможна жизнь. Планета мирно проплывала в дымке облаков. 
Она казалась совсем безобидной. И все же было на этой планете нечто такое, что лишало жизни участников всех экспедиций, когда-либо посланных с Глома. 
Прежде чем бесповоротно устремиться вниз, Пид какое-то мгновение колебался. Он и двое его подчиненных сейчас вполне готовы, больше, чем когда бы то ни было. В сумках их тел хранятся компактные Сместители, бездействующие, но тоже готовые. 
Пиду хотелось что-нибудь сказать экипажу, но он не вполне представлял, как построить свою речь. 
Экипаж ждал. Ильг-Радист уже отправил последнее сообщение на планету Глом. Джер-Индикатор следил за циферблатами шестнадцати приборов одновременно. Он доложил: "Признаки враждебной деятельности отсутствуют". Поверхности его тела беспечно струились. 
Пид отметил про себя эту беспечность. Теперь он знал, о чем должен говорить. С той поры, как Экспедиция покинула Глом, Дисциплина Формы омерзительно расшаталась. Командующий Вторжением предупреждал его; но все же надо что-то предпринять. Это долг Пилота, ибо низшие касты, к которым относятся Радисты и Индикаторы, приобрели дурную славу стремлением к Бесформию. 
— На нашу экспедицию возлагаются великие надежды, — медленно начал Пид. — Мы теперь далеко от родины. 
Джер-Индикатор кивнул. Ильг-Радист вытек из предписанной ему формы и комфортабельно распластался по стене. 
— Однако же, — сурово сказал Пид, — расстояние не служит оправданием безнравственному Бесформию. 
Ильг поспешно влился в форму, подобающую Радисту. 
— Нам, несомненно, придется прибегать к экзотическим формам, продолжал Пид. — На этот случай есть особое разрешение. Но помните: всякая форма, принятая не по служебной необходимости, есть происки самого Бесформия. 
Джер резко прекратил текучую игру поверхностей своего тела. 
— У меня все, — закончил Пид и заструился к пульту. Корабль пошел на посадку так плавно, экипаж действовал настолько слаженно, что Пид ощутил прилив гордости. 
"Хорошие работники, — решил он. — Нельзя же, в самом деле, надеяться, что самосознание Формы у них так же развито, как у Пилота, принадлежащего к высшей касте". То же самое говорил ему и Командующий Вторжением. 
— Пид, — сказал Командующий Вторжением во время их последней беседы эта планета нужна нам позарез. 
— Да, сэр, — ответил Пид; он стоял, вытянувшись в струнку и ни на йоту, ни малейшим движением не отклоняясь от Парадной формы Пилота. 
— Один из вас, — внушительно проговорил Командующий, — должен проникнуть туда и установить Сместитель вблизи источника атомной энергии. На нашем конце будет сосредоточена армия, готовая к прыжку. 
— Мы справимся, сэр, — ответил Пид. 
— Экспедиция непременно должна достигнуть цели, — сказал Командующий, и облик его на мгновение расплылся от неимоверной усталости. — Строго между нами: на Гломе неспокойно. Бастует, например, каста горняков. Они требуют новой формы для земляных работ. Утверждают, будто старая неудобна. 
Пид выразил должное негодование. Горняцкая форма установлена давным-давно, еще пятьдесят тысяч лет назад, так же как и прочие основные формы. А теперь эти выскочки хотят изменить ее. 
— Это не все, — поведал ему Командующий. — Мы обнаружили еще один культ Бесформия. Взяли почти восемь тысяч гломов, но не известно, сколько их гуляет на свободе. 
Пид знал, что речь идет об искушении Великого Бесформия, самого опасного дьявола, какого только может представить себе разум жителей Глома. Но как случается, дивился он, что гломы поддаются его искушению? 
Командующий угадал, какой вопрос вертится у Пида на языке. 
— Пид, — сказал он, — тебе, наверное, непонятно. Ответь мне, нравится ли тебе пилотировать? 
— Да, сэр! — ответил Пид просто. Нравится ли пилотировать! Да в этом вся его жизнь! Без корабля он — ничто. 
— Не все гломы могут сказать то же самое, — продолжал Командующий. Мне тоже это непонятно. Все мои предки были Командующими Вторжениями, от самых истоков Времени. Поэтому, разумеется, и я хочу быть Командующим Вторжением. Это не только естественно, но и закономерно. Однако низшие касты испытывают совсем иные чувства. — И он печально потряс телом. 
— Я сообщил тебе об этом не зря, — пояснил Командующий. — Нам, гломам, необходимо больше пространства. Неурядицы на планете объясняются только перенаселением. Так утверждают психологи. Получи мы возможность развиваться на новой планете — все раны будут исцелены. Мы на тебя рассчитываем, Пид. 
— Да, сэр, — не без гордости ответил Пид. 
Командующий поднялся было, желая показать, что разговор окончен, но неожиданно передумал и снова уселся. 
— Нам придется следить за экипажем, — сказал он. — Ребята они верные, спору нет, но все из низших каст. А что такое низшие касты, ты и сам знаешь. 
Да, Пид это знал. 
— Вашего Джера-Индикатора подозревают в тайных симпатиях Реформизму. Однажды он был оштрафован за то, что неправомочно имитировал форму Охотника. Против Ильга не выдвигали ни одного конкретного обвинения. Однако до меня дошли слухи, что он подозрительно долго пребывает в неподвижном состоянии. Не исключено, что он воображает себя Мыслителем. 
— Но, сэр, — осмелился возразить Пид, — если они хоть незначительно запятнаны Реформизмом или Бесформием, стоит ли отправлять их в эту экспедицию? 
После некоторого колебания Командующий медленно проговорил: 
— Есть множество гломов, которым я могу доверять. Однако эти двое наделены воображением и находчивостью, особыми качествами, которые необходимы в этой экспедиции. — Он вздохнул. — Право, не понимаю, почему эти качества обычно связаны с Бесформием. 
— Да, сэр, — сказал Пид. 
— Надо только следить за ними. 
— Да, сэр, — повторил Пид и отсалютовал, поняв, что беседа окончена. Во внутренней сумке тела он чувствовал тяжесть дремлющего Сместителя, готового преобразовать вражеский источник энергии в мост через космическое пространство — мост, по которому хлынут с Глома победоносные рати. 
— Желаю удачи, — сказал Командующий. — Уверен, что она вам понадобится. 
Корабль беззвучно опускался на поверхность вражеской планеты. Джер-Индикатор исследовал проплывающие внизу облака и ввел полученные данные в Маскировочный блок. Тот принялся за работу. Вскоре корабль казался со стороны всего лишь формацией перистых облаков. 
Пид предоставил кораблю медленно дрейфовать к поверхности загадочной планеты. Теперь он пребывал в Парадной форме Пилота — самой эффективной, самой удобной из четырех форм, предназначенных для касты Пилотов. Он был слеп, глух и нем — всего лишь придаток пульта управления; все его внимание устремлено на то, чтобы не обгонять слоистые облака, держаться среди них, слиться с ними. 
Джер упорно сохранял одну из двух форм, дозволенных Индикаторам. Он ввел данные в Маскировочный блок, и опускающийся корабль медленно преобразовался в мощное кучевое облако. 
Враждебная планета не подавала никаких признаков жизни. 
Ильг засек источник атомной энергии и сообщил данные Пиду. Пилот изменил курс. Он достиг нижних облаков, всего лишь в миле от поверхности планеты. Теперь корабль принял облик пухленького кудрявого кучевого облачка. 
Но сигнала тревоги не было. Неведомая судьба двадцати предыдущих экспедиций все еще не была разгадана. 
Пока Пид маневрировал над атомной электростанцией, сумерки окутали лик планеты. Избегая окрестных зданий, корабль парил над лесным массивом. 
Тьма сгустилась, и одинокая луна зеленой планеты скрылась за облачной вуалью. 
Одно облачко опускалось ниже и ниже... и приземлилось. 
— Живо все из корабля! — крикнул Пид, отсоединяясь от пульта управления. Он принял ту из форм Пилота, что наиболее пригодна для бега, и пулей выскочил из люка. Джер и Ильг помчались за ним. В пятидесяти метрах от корабля они остановились и замерли в ожидании. 
Внутри корабля замкнулась некая цепь. Корабль бесшумно содрогнулся и стал таять на глазах. Пластмасса растворялась в воздухе, металл съеживался. Вскоре корабль превратился в груду хлама, но процесс все еще, продолжался. Крупные обломки разбивались на мелкие, а мелкие дробились снова и снова. 
Глядя на самоуничтожение корабля, Пид ощутил внезапную беспомощность. Он был Пилотом происходил из касты Пилотов. Пилотами были его отец, и отец отца, и все предки — еще в те туманные времена, когда на Гломе были созданы первые космические корабли. Все свое детство он провел среди кораблей: все зрелые годы пилотировал их. Теперь, лишенный корабля, он был наг и беспомощен в чуждом мире. 
Через несколько минут там, где опустился корабль, остался лишь холмик пыли. Ночной ветер развеял эту пыль по лесу, и тогда уж совсем ничего не осталось. 
Они ждали. Но ничего не случилось. Вздыхал ветерок, поскрипывали деревья. Трещали белки, хлопотали в своих гнездах птицы. С мягким стуком упал желудь. 
Глубоко, с облегчением вздохнув, Пид уселся. Двадцать первая экспедиция Глома приземлилась благополучно. 
Все равно до утра нельзя было ничего предпринять; поэтому Пид начал разрабатывать план. Они высадились совсем близко от атомной электростанции, так близко, что это была просто дерзость. Теперь придется подойти еще ближе. Так или иначе, одному из них надо пробраться в помещение реактора, чтобы привести в действие Сместитель. 
Трудно. Но Пид не сомневался в успехе. В конце концов, жители Глома мастера по части изобретательности. 
"Мастера-то мастера, — подумал он горько, — а вот радиоактивных элементов страшно не хватает". То была еще одна причина, по которой экспедиция считалась такой важной. На подвластных Глому планетах почти не осталось радиоактивного горючего. 
Глом растратил свои запасы радиоактивных веществ еще на заре истории, осваивая соседние миры и заселяя те из них, что были пригодны для жизни. Но колонизация едва поспевала за все растущей рождаемостью. Глому постоянно нужны были новые и новые миры. 
Нужен был и этот мир, недавно открытый одной из разведывательных экспедиций. Он годился решительно во всех отношениях, но был слишком уж отдаленным. Не хватало горючего, чтобы снарядить военно-космическую флотилию. 
К счастью, существовал и другой путь к цели. Еще лучший. 
Когда-то, в глубокой древности, ученые Глома создали Сместитель. То был подлинный триумф Техники Тождественности. Он позволял осуществлять мгновенное перемещение массы между двумя точками, определенным образом связанными между собой. 
Один — стационарный — конец установки находился на единственной атомной энергостанции Глома. Второй конец надо было поместить рядом с любым источником ядерной энергии и привести в действие. Отведенная энергия протекала между обоими концами и дважды видоизменялась. 
Тогда благодаря чудесам Техники Тождественности гломы могли перешагивать с планеты на планету, могли обрушиваться чудовищной, все затопляющей волной. 
Это делалось совсем просто. Тем не менее двадцати экспедициям не удалось установить Сместитель на земном конце. 
Что помешало им — никто не знал. Ни один корабль не вернулся на Глом, чтобы рассказать об этом. 
Перед рассветом, приняв окраску местных растений, они крадучись пробирались сквозь леса. Сместители слабо пульсировали, чуя близость ядерной энергии. 
Мимо стрелой промчалось крохотное четвероногое существо. У Джера тотчас появились четыре ноги и удлиненное обтекаемое тельце, и он бросился вдогонку. 
— Джер! Вернись немедленно, — взвыл Пид, отбрасывая всякую осторожность. 
Джер догнал зверька и повалил на землю. Он старался загрызть добычу, но позабыл обзавестись зубами. Зверек вырвался и исчез в подлеске. Джер отрастил комплект зубов и напряг мускулы для прыжка. 
— Джер! 
Индикатор неохотно обернулся. В молчании он вприскочку вернулся к Пиду. 
— Я был голоден, — сказал он. 
— Нет, не был, — неумолимо ответил Пид. 
— Был, — пробормотал Джер, корчась от смущения. 
Пид вспомнил слова Командующего. В Джере, безусловно, таятся Охотничьи наклонности. Надо будет следить за ним в оба. 
— Ничего подобного больше не повторится, — сказал Пид. — Помни, Экзотические формы еще не разрешены. Будь доволен той формой, для которой ты рожден. 
Джер кивнул и снова слился с подлеском. Они продолжили путь. 
С опушки атомная электростанция была хорошо видна. Пид замаскировался под кустарник, а Джер превратился в старое бревно. Ильг после недолгого колебания принял облик молодого дубка. 
Станция представляла собой невысокое длинное здание, обнесенное металлическим забором. В заборе были ворота, а у ворот стояли часовые. 
"Первая задача, — подумал Пид. — Как проникнуть в ворота?" Он стал прикидывать пути и способы. 
По обрывочным сведениям, извлеченным из отчетов разведывательных экспедиций, Пид знал, что в некоторых отношениях раса людей походила на гломов. У них, как и у гломов, имелись ручные животные, дома, дети, культура. Обитатели планеты были искусны в механике, как и гломы. 
Однако между двумя расами существовали неимоверные различия. 
Людям была дана постоянная и неизменная форма, как камням или деревьям. А чтобы хоть чем-то компенсировать такое однообразие, их планета изобиловала фантастическим множеством родов, видов и пород. Это было совершенно непохоже на Глом, где животный мир исчерпывался всего лишь восемью различными формами. 
И совершенно ясно, что люди наловчились вылавливать непрошеных гостей, подумал Пид. Жаль, что он не знает, из-за чего провалились прежние экспедиции. Это намного упростило бы дело. 
Мимо на двух неправдоподобно негнущихся ногах проковылял Человек. В каждом его движении чувствовалась угловатость. Он торопливо миновал гломов, не заметив их. 
— Придумал, — сказал Джер, когда странное существо скрылось из виду. — Я притворюсь Человеком, пройду через ворота в зал реактора и активирую Сместитель. 
— Ты не умеешь говорить на их языке, — напомнил Пид. 
— Я и не стану ничего говорить. Я на них и внимания-то не обращу. Вот так. — Джер быстро принял облик человека. 
— Недурно, — одобрил Пид. 
Джер сделал несколько пробных шагов, подражая трясучей походке Человека. 
— Но боюсь, ничего не выйдет, — продолжал Пид. 
— Это же вполне логично, — возразил Джер. 
— Я знаю. Поэтому-то прежние экспедиции наверняка прибегли к такому способу. И ни одна из них не вернулась. 
Спорить было трудно. Джер снова перелился в форму бревна. 
— Как же быть? — спросил он. 
— Дай мне подумать, — ответил Пид. 
Мимо проковыляло существо, которое передвигалось не на двух ногах, а на четырех. Пид узнал его: то была Собака, друг Человека. Он пристально наблюдал за ней. 
Собака неторопливо направилась к воротам, опустив морду. Никто ее не остановил; она миновала ворота и улеглась на траве. 
— Гм, — сказал Пид. 
Они следили за собакой не отрываясь. Один из Людей, проходя мимо, прикоснулся к ее голове. Собака высунула язык и перевернулась на спину. 
— Я тоже так могу, — возбужденно сказал Джер. Он уже переливался в форму собаки. 
— Нет, погоди, — сказал Пид. — Остаток дня мы потратим на то, чтобы хорошенько все обдумать. Дело слишком важное, нельзя бросаться в него очертя голову. 
Джер угрюмо подчинился. 
— Пошли, пора возвращаться, — сказал Пид. В сопровождении Джера он двинулся было в глубь леса, но вдруг вспомнил об Ильге. 
— Ильг! — тихо позвал он. 
Никто не откликнулся. 
— Ильг! 
— Что? Ах, да! — произнес дубок и слился с кустарником. — Прошу прощения. Вы что-то сказали? 
— Мы возвращаемся, — повторил Пид. — Ты случайно не Мыслил? 
— О нет, — заверил его Ильг. — Просто отдыхал. 
Пид примирился с таким объяснением. Забот и без того хватало. 
Скрытые в лесной чаще, они весь остаток дня обсуждали этот вопрос. Были, по-видимому, лишь две возможности — Человек или Собака. Дерево не могло пройти за ворота — это было не в характере Деревьев. Никто не мог проскользнуть незамеченным. 
Расхаживать под видом Человека казалось слишком рискованным. Порешили, что утром Джер сделает вылазку в образе Собаки. 
— А теперь поспите, — сказал Пид. 
Оба члена экипажа послушно расплющились, мгновенно став бесформенными. Но Пид не мог заснуть. 
Все казалось слишком уж простым. Почему так плохо охранялась атомная электростанция? Должны же были Люди хоть что-нибудь выведать у экспедиций, перехваченных ими в прошлом. Неужто они убивали, не задавая никаких вопросов? 
Никогда не угадаешь, как поступит существо из чужого мира. 
Может быть, открытые ворота просто ловушка? 
Он устало вытек в удобную позу на бугорчатой земле, но тут же поспешно привел себя в порядок. 
Он опустился до Бесформия. 
"Удобство не имеет ничего общего с долгом", — напомнил он себе и решительно принял форму Пилота. 
Однако форма Пилота не была создана для сна на сырой, неровной почве. Пид провел ночь беспокойно, думая о кораблях и сожалея, что не летит. 
Утром Пид проснулся усталый и в дурном расположении духа. Он растолкал Джера. 
— Надо приниматься за дело, — сказал он. 
Джер весело излился в вертикальное положение. 
— Давай, Ильг! — сердито позвал Пид, оглядываясь вокруг. Просыпайся. 
Ответа не последовало. 
— Ильг! — окликнул он. 
Ответа по-прежнему не было. 
— Помоги поискать его, — сказал Пид Джеру. — Он должен быть где-то поблизости. 
Вдвоем они осмотрели каждый куст, каждое дерево и бревно в окрестности. Но ничто из них не было Ильгом. 
Пид ощутил, как его сковывает холодом испуг. Что могло случиться с Радистом? 
— Быть может, он решил пройти за ворота на свой страх и риск? предложил Джер. 
Пид обдумал эту гипотезу и счел ее невероятной. Ильг никогда не проявлял инициативы. Он всегда довольствовался тем, что выполнял чужие приказы. 
Они выжидали. Но вот настал полдень, а Ильга все еще не было. 
— Больше ждать нельзя, — объявил Пид, и оба двинулись по лесу. Пид ломал себе голову, действительно ли Ильг пытался пройти за ворота на свой страх и риск. В таких тихонях зачастую кроется безрассудная храбрость. 
Но ничто не говорило о том, что попытка Ильга удалась. Приходилось думать, что Радист погиб или захвачен в плен Людьми. 
Значит, Сместитель придется активировать вдвоем. 
А Пид по-прежнему не знал, что случилось с остальными экспедициями. 
На опушке леса Джер превратился в копию Собаки. Пид придирчиво оглядел его. 
— Поменьше хвоста, — сказал он. 
Джер укоротил хвост. 
— Побольше ушей. 
Джер удлинил уши. 
— Теперь подравняй их. — Он посмотрел, что получилось. Насколько он мог судить, Джер стал совершенством от кончика хвоста до мокрого черного носа. 
— Желаю удачи, — сказал Пид. 
— Благодарю. — Джер осторожно вышел из леса, передвигаясь дергающейся поступью Собак и Людей. У ворот его окликнул часовой. Пид затаил дыхание. 
Джер прошел мимо Человека, игнорируя его. Человек двинулся было к Джеру, и тот припустился бегом. 
Пид приготовил две крепкие ноги, готовясь стремительно броситься в атаку если Джера схватят. 
Но часовой вернулся к воротам. Джер немедленно перестал бежать и спокойно побрел к главному входу. 
Со вздохом облегчения Пид ликвидировал ноги. 
Но главный вход был закрыт! Пид надеялся, что Индикатор не сделает попытки открыть его. Это было не в повадках Собак. 
К Джеру подбежала другая Собака. Он попятился от нее. Собака подошла совсем близко и обнюхала Джера. Тот ответил тем же. 
Потом обе собаки побежали за угол. 
"Это остроумно, — подумал Пид. — Сзади непременно отыщется какая-нибудь дверь". 
Он взглянул на заходящее солнце. Как только Сместитель будет активирован, сюда хлынут армии Глома. Пока Люди опомнятся, здесь уже будут войска с Глома — не меньше миллиона. И это только начало. 
День медленно угасал, но ничто не происходило. 
Пид не спускал глаз с фасада здания; он нервничал. Если у Джера все благополучно, дело не должно так затягиваться. 
Он ждал до поздней ночи. Люди входили в здание и выходили из него, Собаки лаяли у ворот. Но Джер не появлялся. 
Джер попался. Ильг исчез. Пид остался один. 
И он все еще не знал, что произошло. 
К утру Пида охватило безысходное отчаяние. Он понял, что двадцать первая экспедиция Глома на этой планете находится на грани полного провала. Теперь все зависит только от него. 
Он решил совершить дерзкую вылазку в облике Человека. Больше ничего не оставалось. 
Он видел, как большими партиями прибывают рабочие и проходят в ворота. Пид раздумывал, что лучше: смешаться с толпой или выждать, пока суматоха уляжется. Он решил воспользоваться сутолокой и стал отливаться в форму Человека. 
По лесу, мимо его укрытия, прошла Собака. 
— Привет, — сказала Собака. 
То был Джер! 
— Что случилось? — спросил Пид с облегчением. — Почему ты так задержался? Трудно войти? 
— Не знаю, — ответил Джер, виляя хвостом. — Я не пробовал. 
Пид онемел. 
— Я охотился, — благодушно пояснил Джер. — Эта форма, знаете ли, идеально подходит для Охоты. Я вышел через задние ворота вместе с другой Собакой. 
— Но экспедиция... твой долг... 
— Я передумал, — заявил Джер. — Вы знаете, Пилот, я никогда не хотел быть Индикатором. 
— Но ты ведь родился Индикатором! 
— Это верно, — сказал Джер, — но мне от этого не легче. Я всегда хотел быть Охотником. 
Пида трясло от злости. 
— Нельзя, — сказал он очень медленно, как объяснял бы глому-ребенку. — Форма Охотника для тебя запретна. 
— Ну, не здесь, здесь-то не запретна, — возразил Джер, по-прежнему виляя хвостом. 
— Чтоб я этого больше не слышал, — сердито сказал Пид. — Отправляйся на электростанцию и установи свой Сместитель. Я постараюсь забыть все, что ты плел. 
— Не пойду, — ответил Джер. — Мне здесь гломы ни к чему. Они все погубят. 
— Он прав, — произнес кряжистый дуб. 
— Ильг! — ахнул Пид. — Где ты? 
Зашевелились ветви. 
— Да здесь, — сказал Ильг. — Я все Размышлял. 
— Но ведь... твоя каста... 
— Пилот, — печально сказал Джер. — Проснитесь! Большинство народа на Гломе несчастно. Лишь обычай вынуждает нас принимать кастовую форму наших предков. 
— Пилот, — заметил Ильг, — все гломы рождаются бесформенными! 
— А поскольку гломы рождаются бесформенными, все они должны иметь Свободу Формы, — подхватил Джер. 
— Вот именно, — сказал Ильг. — Но ему этого не понять. А теперь извините меня. Я хочу подумать. — И дуб умолк. 
Пид невесело засмеялся. 
— Люди вас перебьют, — сказал он. — Точно так же, как они истребили другие экспедиции. 
— Никто из гломов не был убит, — сообщил Джер. — Все наши экспедиции находятся здесь. 
— Живы? 
— Разумеется. Люди даже не подозревают о нашем существовании. Собака, с которой я охотился, — это глом из девятнадцатой экспедиции. Нас здесь сотни, Пилот. Нам здесь нравится. 
Пид пытался все это усвоить. Он всегда знал, что низшим кастам недостает формового самосознания. Но это уж... это просто абсурдно! 
Так вот в чем таилась опасность этой планеты — в свободе! 
— Присоединяйтесь к нам, Пилот, — предложил Джер. — Здесь настоящий рай. Знаете, сколько на этой планете всяких разновидностей? Неисчислимое множество! Здесь есть формы на все случаи жизни! 
Пид покачал головой. На его случай жизни формы нет. Он — Пилот. 
Но ведь Люди ничего не знают о присутствии гломов. Подобраться к реактору до смешного легко. 
— Всеми вами займется Верховный суд Глома, — прорычал он и обернулся Собакой. — Я сам установлю Сместитель. 
Мгновение он изучал себя, потом ощерился на Джера и вприпрыжку направился к воротам. 
Люди у ворот даже не взглянули на него. Он проскользнул в центральную дверь здания вслед за каким-то Человеком и понесся по коридору. 
В сумке тела пульсировал и подрагивал Сместитель, увлекая Пила к залу реактора. 
Он опрометью взлетел по какой-то лестнице, промчался по другому коридору. За углом послышались шаги, и Пид инстинктивно почувствовал, что Собакам запрещено находиться внутри здания. 
В отчаянии он огляделся, ища, куда бы спрятаться, но коридор был гладок и пуст. Только с потолка свисали светильники. 
Пид подпрыгнул и приклеился к потолку. Он принял форму светильника и от души надеялся, что Человек не станет выяснять, отчего он не зажжен. 
Люди пробежали мимо. 
Пид превратился в копию Человека и поспешил к цели. 
Надо подойти поближе. 
В коридоре появился еще один человек. Он пристально посмотрел на Пида, попытался что-то сказать и внезапно пустился наутек. 
Пид не знал, что, насторожило Человека, но тоже побежал со всех ног. Сместитель в сумке дрожал и бился, показывая, что критическая дистанция почти достигнута. 
Неожиданно мозг пронзило ужасающее сомнение. Все экспедиции дезертировали! Все гломы до единого! 
Он чуть-чуть замедлил бег. 
Свобода Формы... какое странное понятие. Тревожащее понятие. 
"Это, несомненно, козни Самого Бесформия", — сказал он себе и бросился вперед. 
Коридор заканчивался гигантской запертой дверью. Пид уставился на нее. 
В дальнем конце коридора загромыхали шаги, послышались крики Людей. 
Где же он ошибся? Как его выследили? Он быстро осмотрел себя, провел пальцами по лицу. 
Он забыл отформовать черты лица. 
В отчаянии он дернул дверь. Потом вынул из сумки крохотный Сместитель, но пульсация была еще недостаточно сильной. Надо подойти к реактору ближе. 
Он осмотрел дверь. Между ней и полом была узенькая щель. Пид быстро стал бесформенным и протек под дверью, с трудом протиснув за собой Сместитель. 
С внутренней стороны на двери был засов. Пид задвинул его и огляделся по сторонам, надеясь отыскать что-нибудь, чем можно забаррикадировать дверь. Комнатка была малюсенькая. С одной стороны — свинцовая дверь, ведущая к реактору. С другой стороны — оконце. Вот и все. 
Пид бросил взгляд на Сместитель. Пульсация была сильной. Наконец-то он у цели. Здесь Сместитель может работать, черпая энергию от реактора и преобразуя ее. Нужно только привести его в действие. 
Однако они дезертировали, все до единого. 
Пид колебался. Все гломы рождаются бесформенными. Это правда. Дети гломов аморфны, пока не подрастут настолько, что можно преподать им кастовую форму предков. Но Свобода Формы?.. 
Пид взвешивал возможности. Без помехи принимать любую форму, какую только захочет! На этой райской планете он может осуществить любое честолюбивое желание, стать чем угодно, делать что угодно. Он вовсе не будет одинок. И другие гломы наслаждаются здесь преимуществами Свободы Формы. 
Люди взламывали дверь. Пид все еще был в нерешительности. Как поступить? Свобода... 
Но не для него, подумал он с горечью. Легко стать Охотником или Мыслителем. А он — Пилот. Пилотирование — его жизнь, его страсть. Как же он будет им заниматься здесь? 
Конечно, у Людей есть корабли. Можно превратиться в Человека, отыскать корабль... 
Нет, никак. Легко стать Деревом или Собакой. Никогда не удастся ему выдать себя за Человека. 
Дверь трещала под непрерывными ударами. 
Пид подошел к окну, чтобы в последний раз окинуть взглядом планету, прежде чем привести в действие Сместитель. Он выглянул — и чуть не лишился чувств, так он был потрясен. 
Так это действительно правда? А он-то не вполне понимал, что имел в виду Джер, когда говорил, что на этой планете есть все виды жизни, все формы, способные удовлетворить, любое желание! Даже его желание! 
Страстное желание всей Касты Пилотов, желание еще более заветное, чем Пилотирование. 
Он взглянул еще раз потом швырнул Сместитель на пол, разбив его вдребезги. 
Дверь поддалась, и в тот же миг он вылетел в окно. 
Люди метнулись к окну. Они выглянули наружу, но так и не поняли, что видят. 
За окном взмыла вверх большая белая птица. Она взмахивала крыльями неуклюже, но с возрастающей силой, стремясь догнать улетавшую птичью стаю. 

Заповедная зона

— Славное местечко, правда, капитан? — с нарочитой небрежностью сказал Симмонс, глядя в иллюминатор. — С виду прямо рай.
И он зевнул.
— Выходить вам еще рано, — ответил капитан Килпеппер и увидел, как вытянулась физиономия разочарованного биолога.
— Но, капитан…
— Нет.
Килпеппер поглядел в иллюминатор на волнистый луг. Трава, усеянная алыми цветами, казалась такой же свежей, как два дня назад, когда корабль совершил посадку. Правее луга пестрел желтыми и оранжевыми соцветьями коричневый лес. Левее вставали холмы, в их окраске перемежались оттенки голубого и зеленого. С невысокой горы сбегал водопад.
Деревья, цветы и прочее. Что и говорить, недурно выглядит планета, и как раз поэтому Килпеппер ей не доверяет. На своем веку он сменил двух жен и пять новехоньких кораблей и по опыту знал, что за очаровательной внешностью может скрываться всякое. А пятнадцать лет космических полетов прибавили ему морщин на лбу и седины в волосах, но не дали никаких оснований отказаться от этого недоверия.
— Вот отчеты, сэр.
Помощник капитана Мориней подал Килпепперу пачку бумаг. На широком, грубо вылепленном лице Моринея — нетерпение. Килпеппер услыхал, как за дверью шепчутся и переминаются с ноги на ногу. Он знал, там собралась команда, ждет, что он скажет на этот раз.
Всем до смерти хочется выйти наружу.
Килпеппер перелистал отчеты. Все то же, что в предыдущих четырех партиях. Воздух пригоден для дыхания и не содержит опасных микроорганизмов; бактерий никаких, радиация отсутствует. В соседнем лесу есть какие-то животные, но пока они себя никак не проявили. Показания приборов свидетельствуют, что на несколько миль южнее имеется большая масса металла, возможно, в горах скрыто богатое рудное месторождение. Надо обследовать подробнее.
— Все прекрасно, — с огорчением сказал Килпеппер. Отчеты вызывали у него неясную тревогу. По опыту он знал — с каждой планетой что-нибудь да неладно. И лучше выяснить это с самого начала, пока не стряслось беды.
— Можно нам выйти, сэр? — стоя навытяжку, спросил коротышка Мориней.
Килпеппер прямо почувствовал, как команда за дверью затаила дыхание.
— Не знаю. — Килпеппер почесал в затылке, пытаясь найти предлог для нового отказа. Наверняка тут что-нибудь да неладно. Хорошо, — сказал он наконец. — Пока выставьте полную охрану. Выпустите четверых. Дальше двадцати пяти футов от корабля не отходить.
Хочешь не хочешь, а людей надо выпустить. Иначе после шестнадцати месяцев полета в жаре и в тесноте они просто взбунтуются.
— Слушаюсь, сэр! — и помощник капитана выскочил за дверь.
— Полагаю, это значит, что и ученым можно выйти, — сказал Симмонс, сжимая руки в карманах.
— Конечно, — устало ответил Килпеппер. — Я иду с вами. В конце концов, если наша экспедиция и погибнет, невелика потеря.

После шестнадцати месяцев в затхлой, искусственно возобновляемой атмосфере корабля воздух безымянной планеты был упоительно сладок. С гор налетал несильный свежий бодрящий ветерок.
Капитан Килпеппер скрестил руки на груди, пытливо принюхался. Четверо из команды бродили взад-вперед, разминали ноги, глубоко с наслаждением вдыхали эту свежесть. Ученые сошлись в кружок, гадая, с чего начинать. Симмонс нагнулся, сорвал травинку.
— Странная штука, — сказал он, разглядывая травинку на свет.
— Почему странная? — спросил подходя Килпеппер.
— А вот посмотрите. — Худощавый биолог поднял травинку повыше. — Все гладко. Никаких следов клеточного строения. Ну-ка, поглядим… — он наклонился к красному цветку.
— Эй! К нам гости! — астpонавт по фамилии Флинн первым заметил туземцев. Они вышли из лесу и рысцой направились по лугу к кораблю.
Капитан Килпеппер быстро глянул на корабль. Охрана у орудий начеку. Для верности он тронул оружие на поясе и остановился в ожидании.
— Ну и ну! — пробормотал Эреймик.
Лингвист экспедиции, он рассматривал приближающихся туземцев с чисто профессиональным интересом. Остальные земляне просто таращили глаза.
Первым шагало существо с жирафьей шеей не меньше восьми футов в вышину, но на коротких и толстых бегемотьих ногах. У него была веселая приветливая физиономия и фиолетовая шкура в крупный белый горошек.
За ним следовали пять белоснежных зверьков размером с терьера, у этих вид был важный и глуповатый. Шествие заключал толстячок красного цвета с длиннейшим, не меньше шестнадцати футов, зеленым хвостом.
Они остановились перед людьми и поклонились. Долгая минута прошла в молчании, потом раздался взрыв хохота.
Казалось, хохот послужил сигналом. Пятеро белых малышей вскочили на спину жирафопотама. Посуетились минуту, потом взобрались друг дружке на плечи. И еще чеpез минуту вся пятеpка вытянулась вверх, удерживая равновесие, точь-в-точь цирковые акробаты.
Люди бешено зааплодировали.
И сейчас же красный толстячок начал раскачиваться, стоя на хвосте.
— Браво! — крикнул Симмонс.
Пять мохнатых зверьков спрыгнули с жирафьей спины и принялись плясать вокруг зеленохвостого красного поросенка.
— Ура! — выкрикнул Моррисон, бактериолог.
Жирафопотам сделал неуклюжее сальто, приземлился на одно ухо, кое-как поднялся на ноги и низко поклонился.
Капитан Килпеппер нахмурился и крепко потер руки. Он пытался понять, почему туземцы так странно себя ведут.
А те запели. Мелодия странная, но ясно, что это песня. Так они музицировали несколько секунд, потом раскланялись и начали кататься по траве.
Четверо из команды корабля все еще аплодировали. Эреймик достал записную книжку и записывал звуки, которые издавали туземцы.
— Ладно, — сказал Килпеппер. — Команда, на борт.
Четверо посмотрели на него с упреком.
— Дайте и другим поглядеть, — сказал капитан.
И четверо нехотя гуськом поплелись к люку.
— Надо думать, вы хотите еще к ним присмотреться, — сказал Килпеппер ученым.
— Разумеется, — ответил Симмонс. — Никогда не видели ничего подобного.
Килпеппер кивнул и вернулся в корабль. Навстречу уже выходила другая четверка.
— Мориней! — закричал капитан. Помощник влетел в рубку. — Подите поищите, что там за металл. Возьмите с собой одного из команды и все время держите с нами связь по радио.
— Слушаюсь, сэр, — Мориней широко улыбнулся. — Приветливый тут народ, правда, сэр?
— Да, — сказал Килпеппер.
— Славная планетка, — продолжал помощник.
— Да.
Мориней пошел за снаряжением.
Капитан Килпеппер сел и принялся гадать, что же неладно на этой планете.

Почти весь следующий день он провел, разбираясь в новых отчетах. Под вечер отложил карандаш и пошел пройтись.
— Найдется у вас минута, капитан? — спросил Симмонс. — Хочу показать вам кое-что в лесу.
Килпеппер по привычке что-то проворчал, но пошел за биологом. Ему и самому любопытно было поглядеть на этот лес.
По дороге к ним присоединились трое туземцев. Эти очень походили на собак, только вот окраска не та — все трое красные в белую полоску, точно леденцы.
— Ну вот, — сказал Симмонс с плохо скрытым нетерпением, поглядите кругом. Что тут, по-вашему, странного?
Капитан огляделся. Стволы у деревьев очень толстые, и растут они далеко друг от друга. Так далеко, что между ними видна следующая прогалина.
— Что ж, — пpоизнес Килпеппер, — тут не заблудишься.
— Не в том дело, — сказал Симмонс. — Смотрите еще.
Килпеппер улыбнулся. Симмонс привел его сюда потому, что капитан для него куда лучший слушатель, чем коллеги-ученые — те заняты каждый своим.
Позади прыгали и резвились трое туземцев.
— Тут нет подлеска, — сказал Килпеппер, когда они прошли еще несколько шагов.
По стволам деревьев карабкались вверх какие-то вьющиеся растения, все в многокрасочных цветах. Откуда-то слетела птица, на миг повисла, трепеща крылышками, над головой одной из красно-белых, как леденец, собак и улетела.
Птица была серебряная с золотом.
— Ну как, не замечаете, что тут неправильного? — нетерпеливо спросил Симмонс.
— Только очень странные краски, — сказал Килпеппер. — А еще что не так?
— Посмотрите на деревья.
Деревья были увешаны плодами. Все плоды висели гроздьями на самых нижних ветках и поражали разнообразием красок, форм и величины. Были такие, что походили на виноград, а другие — на бананы, и на арбузы, и…
— Видно, тут множество разных сортов, — наугад сказал Килпеппер, — он не очень понимал, на что Симмонс хочет обратить его внимание.
— Разные сорта! Да вы присмотритесь. Десять совсем разных плодов растут на одной и той же ветке.
И в самом деле, на каждом дереве — необыкновенное разнообразие плодов.
— В природе так не бывает, — сказал Симмонс. — Конечно, я не специалист, но точно могу определить, что эти плоды совсем разных видов, между ними нет ничего общего. Это не разные стадии развития одного вида.
— Как же вы это объясните? — спросил Килпеппер.
— Я-то объяснять не обязан, — усмехнулся биолог. — А вот какой-нибудь бедняга ботаник хлопот не оберется.
Они повернули назад к кораблю.
— Зачем вы пошли сюда, в лес? — спросил капитан.
— Я? Кроме основной работы я немножко занимаюсь антропологией. Хотел выяснить, где живут наши новые приятели. Не удалось. Не видно ни дорог, ни какой-либо утвари, ни расчищенных участков земли, ничего. Даже пещер нет.
Килпеппера не удивило, что биолог накоротке занимается еще и антропологическими наблюдениями. В такую экспедицию как эта, невозможно взять специалистов по всем отраслям знания. Первая забота — о жизни самих астронавтов, значит, нужны люди, сведущие в биологии и в бактериологии. Затем — язык. А уж потом ценятся познания в ботанике, экологии, психологии, социологии и прочее.
Когда они подошли к кораблю, кроме прежних животных — или туземцев — там оказалось еще восемь или девять птиц. Все тоже необычно яркой раскраски — в горошек, в полоску, пестрые. Ни одной бурой или серой.

Помощник капитана Мориней и член команды Флинн выбрались на опушку леса и остановились у подножья невысокого холма.
— Что, надо лезть в гору? — со вздохом спросил Флинн, на спине он тащил громоздкую фотокамеру.
— Придется, стрелка велит, — Мориней ткнул пальцем в циферблат. Прибор показал, что как раз за гребнем холма есть большая масса металла.
— Надо бы в полет брать с собой автомашины, — сказал Флинн, сгибаясь, чтобы не так тяжело было подниматься по некрутому склону.
— Ага, или верблюдов.
Над ними пикировали, парили, весело щебетали красные с золотом пичуги. Ветерок колыхал высокую траву, мягко напевал в листве близлежащего леса. За ними шли двое туземцев. Оба очень походили на лошадей, только шкура у них была в белых и зеленых крапинках. Одна лошадь галопом пустилась по кругу, центром круга оказался Флинн.
— Чистый цирк! — сказал он.
— Ага, — подтвердил Мориней.
Они поднялись на вершину холма и начали было спускаться. И вдруг Флинн остановился.
— Смотри-ка!
У подножья холма стояла тонкая прямая металлическая колонна. Оба вскинули головы. Колонна вздымалась выше, выше, вершину ее скрывали облака.
Они поспешно спустились с холма и стали осматривать колонну. Вблизи она оказалась солиднее, чем подумалось с первого взгляда. Около двадцати футов в поперечнике, прикинул Мориней. Металл голубовато-серый, похоже на сплав вроде стали, решил он. Но, спрашивается, какой сплав может выдержать при такой вышине?
— Как по-твоему, далеко до этих облаков? — спросил он.
Флинн задрал голову.
— Кто его знает, добрых полмили. А может, и вся миля.
При посадке колонну не заметили за облаками, да притом, голубовато-серая, она сливалась с общим фоном.
— Невозможная штука, — сказал Мориней. — Любопытно, какая сила сжатия в этой махине?
Оба в почтительном испуге уставились на исполинскую колонну.
— Что ж, — сказал Флинн, — буду снимать.
Он спустил с плеч камеру, сделал три снимка на расстоянии в двадцать футов, потом, для сравнения, снял рядом с колонной Моринея. Следующие три снимка он сделал, направив объектив кверху.
— По-твоему, что это такое? — спросил Мориней.
— Это пускай наши умники соображают, — сказал Флинн. — У них, пожалуй, мозга за мозгу заскочит. — И опять взвалил камеру на плечи. — А теперь надо топать обратно. — Он взглянул на зеленых с белым лошадей. — Приятней бы, конечно, верхом.
— Ну-ну, валяй, сломаешь себе шею, — сказал Мориней.
— Эй, друг, поди сюда, — позвал Флинн.
Одна из лошадей подошла и опустилась подле него на колени. Флинн осторожно забрался ей на спину. Уселся верхом и, ухмыляясь, поглядел на Моринея.
— Смотри, не расшиби аппарат, — предостерег Мориней, — это государственное имущество.
— Ты славный малый, — сказал Флинн лошади. — Ты умница.
Лошадь поднялась на ноги и улыбнулась.
— Увидимся в лагере, — сказал Флинн и направил своего коня к холму.
— Погоди минутку, — сказал Мориней. Хмуро поглядел на Флинна, потом поманил вторую лошадь. — Поди сюда, друг.
Лошадь опустилась подле него на колени, и он уселся верхом.
Минуту-другую они на пробу ездили кругами. Лошади повиновались каждому прикосновению. Их широкие спины оказались на диво удобными. Одна красная с золотом пичужка опустилась на плечо Флинна.
— Ого, вот это жизнь, — сказал Флинн и похлопал своего коня по шелковой шее. — Давай к лагерю, Мориней, кто доскачет первым.
— Давай, — согласился Мориней.
Но как ни подбадривали они коней, те не желали переходить на рысь и двигались самым неспешным шагом.

Килпеппер сидел на корточках возле корабля и наблюдал за работой Эреймика. Лингвист был человек терпеливый. Его сестры всегда удивлялись терпению бpата. Коллеги неизменно воздавали хвалу этому его достоинству, а в годы, когда он преподавал, его за это ценили студенты. И теперь ему понадобились все запасы выдержки, накопленные за шестнадцать лет.
— Хорошо, попробуем еще раз, — сказал Эреймик спокойнейшим тоном. Перелистал «Разговорник для общения с инопланетянами второго уровня разумности» (он сам же и составил этот разговорник), нашел нужную страницу и показал на чертеж.
Животное, сидящее рядом с Эреймиком, походило на невообразимую помесь бурундука с гималайским медведем пандой. Одним глазом оно покосилось на чертеж. Другой глаз нелепо вращался в глазнице.
— Планета, — сказал Эреймик и показал пальцем. — Планета.
Подошел Симмонс.
— Извините, капитан, я хотел бы тут поставить рентгеновский аппарат.
— Пожалуйста.
Килпеппер подвинулся, освобождая биологу место для его снаряжения.
— Планета, — повторил Эреймик.
— Элам вессел холам крам , — приветливо промолвил бурундук-панда.
Черт подери, у них есть язык. Они произносят звуки, несомненно что-то означающие. Стало быть, надо только найти почву для взаимопонимания. Овладели ли они простейшими отвлеченными понятиями? Эреймик отложил книжку и показал пальцем на бурундука-панду.
— Животное, — сказал он и посмотрел выжидательно.
— Придержи его, чтоб не шевелился, — попросил Симмонс и навел на туземца рентгеновский аппарат. — Вот так, хорошо. Еще несколько снимков.
— Животное, — с надеждой повторил Эреймик.
— Ифул бифул бокс , — сказало животное. — Хофул тофул локс, рамадан, самдуран, ифул бифул бокс .
Терпение, напомнил себе Эреймик. Держаться уверенно. Бодрее. Не падать духом.
Он взял другой справочник. Этот назывался «Разговорник для общения с инопланетянами первого уровня разумности».
Он отыскал нужную страницу и отложил книжку. С улыбкой поднял указательный палец.
— Один, — сказал он.
Животное подалось вперед и понюхало палец.
Эреймик хмуро улыбнулся, выставил второй палец.
— Два, — сказал он. И выставил третий палец: — Три.
— Углекс , — неожиданно заявило животное.
Так они обозначают число «один»?
— Один, — еще раз сказал Эреймик и опять покачал указательным пальцем.
— Вересеревеф , — благодушно улыбаясь, ответило животное.
Неужели это — еще одно обозначение числа «один»?
— Один, — снова сказал Эреймик.
— Севеф хевеф улуд крам, араган, билиган, хомус драм , — запел бурундук-панда.
Потом поглядел на трепыхающиеся под ветерком страницы «Разговорника» и опять перевел взгляд на лингвиста, который с замечательным терпением подавил в себе желание придушить этого зверя на месте.

Когда вернулись Мориней с Флинном, озадаченный капитан Килпеппер стал разбираться в их отчете. Пересмотрел фотографии, старательно, в подробностях изучал каждую.
Металлическая колонна — круглая, гладкая, явно искусственного происхождения. От народа, способного сработать и воздвигнуть такую штуку, можно ждать неприятностей. Крупных неприятностей.
Но кто поставил здесь эту колонну? Уж, конечно, не веселое глупое зверье, которое вертится вокруг корабля.
— Так вы говорите, вершина колонны скрыта в облаках? переспросил Килпеппер.
— Да, сэр, — сказал Мориней. — Этот чертов шест, наверное, вышиной в целую милю.
— Возвращайтесь туда, — распорядился капитан. — Возьмите с собой радар. Возьмите, что надо для инфракрасной съемки. Мне нужен снимок верха этой колонны. Я хочу знать точно, какой она вышины и что там наверху. Да побыстрей.
Флинн и Мориней вышли из рубки.
Килпеппер с минуту рассматривал еще не просохшие снимки, потом отложил их. Одолеваемый смутными опасениями, прошел в корабельную лабораторию. Какая-то бессмысленная планета, вот что тревожило. На горьком опыте Килпеппер давно убедился: во всем на свете есть та или иная система. Если ее вовремя не обнаружишь, тем хуже для тебя.

Бактериолог Моррисон был малорослый унылый человечек. Сейчас он казался просто придатком к своему микроскопу.
— Что-нибудь обнаружили? — спросил Килпеппер
Моррисон поднял голову, прищурился и замигал.
— Обнаружил полное отсутствие кое-чего, — сказал он. — Обнаружил отсутствие черт знает какой прорвы кое-чего.
— То есть?
— Я исследовал образцы цветов, — сказал Моррисон, — и образцы почвы, брал пробы воды. Пока ничего определенного, но наберитесь храбрости.
— Набрался. А в чем дело?
— На всей планете нет никаких бактерий.
— Вот как? — только и нашелся сказать капитан. Новость не показалась ему такой уж потрясающей. Но по лицу и тону бактериолога можно было подумать, будто вся планета состоит из зеленого сыра.
— Да, именно так. Вода в ручье чище дистиллированной. Почва на этой планете стерильней прокипяченного скальпеля. Единственные микроорганизмы — те, что привезли с собой мы. И они вымирают.
— Каким образом?
— В составе здешней атмосферы я нашел три дезинфицирующих вещества, и, наверное, есть еще десяток, которых я не обнаружил. То же с почвой и с водой. Вся планета стерилизована!
— Ну и ну, — сказал Килпеппер. Он не вполне оценил смысл этого сообщения. Его все еще одолевала тревога из-за стальной колонны. — А что это, по-вашему, означает?
— Рад, что вы спросили, — сказал Моррисон. — Да, я очень рад, что вы об этом спросили. А означает это просто-напросто, что такой планеты не существует.
— Бросьте.
— Я серьезно. Без микроорганизмов никакая жизнь невозможна. А здесь отсутствует важное звено жизненного цикла.
— Но планета, к несчастью, существует, — Килпеппер мягко повел рукой вокруг. — Есть у вас какие-нибудь другие теории?
— Да, но сперва я должен покончить со всеми образцами. Хотя кое-что я вам скажу. Может быть, вы сами подберете этому объяснение.
— Ну-ка.
— Я не нашел на этой планете ни одного камешка. Строго говоря, это не моя область, но ведь каждый из нас, участников экспедиции, в какой-то мере мастер на все руки. Во всяком случае, я кое-что смыслю в геологии. Так вот, я нигде не видал ни единого камешка или булыжника. Самый маленький, по моим расчетам, весит около семи тонн.
— Что же это означает?
— А, вам тоже любопытно? — Моррисон улыбнулся. — Прошу извинить. Мне надо успеть до ужина закончить исследование образцов.
Перед самым заходом солнца были проявлены рентгеновские снимки всех животных. Капитана ждало еще одно странное открытие. От Моррисона он уже слышал, что планета, на которой они находятся, существовать не может. Теперь Симмонс заявил, что не могут существовать здешние животные.
— Вы только посмотрите на снимки, — сказал он Килпепперу. Смотрите. Видите вы какие-нибудь внутренние органы?
— Я плохо разбираюсь в рентгеновских снимках.
— А вам и незачем разбираться. Просто смотрите.
На снимках видно было немного костей и два-три каких-то органа. На некоторых можно было различить следы нервной системы, но большинство животных словно бы состояло из однородного вещества.
— Такого внутреннего строения и на дождевого червя не хватит, сказал Симмонс. — Невозможная упрощенность. Нет ничего, что соответствовало бы легким и сердцу. Нет кровообращения. Нет мозга. Нервной системы кот наплакал. А когда есть какие-то органы, в них не видно ни малейшего смысла.
— И ваш вывод…
— Эти животные не существуют, — весело сказал Симмонс. В нем было сильно чувство юмора, и мысль эта пришлась ему по вкусу. Забавно будет напечатать научную статью о несуществующем животном.
Мимо, вполголоса ругаясь, шел Эреймик.
— Удалось разобраться в их наречии? — спросил Симмонс.
— Нет! — выкрикнул Эреймик но тут же смутился и покраснел. Извините. Я их проверял на всех уровнях разумности, вплоть до класса ББ-3. Это уровень развития амебы. И никакого отклика.
— Может быть, у них совсем отсутствует мозг? — предположил Килпеппер.
— Нет. Они способны проделывать цирковые трюки, а для этого требуется некоторая степень разумности. И у них есть какое-то подобие речи и явная система рефлексов. Но что им не говори, они не обращают на тебя внимания. Только и знают, что поют песни.
— По-моему, всем надо поужинать, — сказал капитан. — И пожалуй, не помешает глоток-другой подкрепляющего.

Подкрепляющего за ужином было вдоволь. После полдюжины глотков ученые несколько пришли в себя и смогли, наконец, рассмотреть кое-какие предположения. Они сопоставили полученные данные.
Установлено:  туземцы — или животные — лишены внутренних органов, систем размножения и пищеварения. Налицо не менее трех дюжин разных видов, и каждый день появляются новые.
То же относится к растениям.
Установлено:  планета свободна от каких-либо микробов — явление из ряда вон выходящее — и сама себя поддерживает в состоянии стерильности.
Установлено:  у туземцев имеется язык, но они явно не способны кого-либо ему научить. И сами не могут научиться чужому языку.
Установлено:  нигде вокруг нет мелких или крупных камней.
Установлено:  имеется гигантская стальная колонна высотой не меньше полумили, точнее удастся определить, когда будут проявлены новые снимки. Никаких следов машинной цивилизации не обнаружено, однако эта колонна явно продукт цивилизации. Стало быть, кто-то эту колонну сработал и здесь поставил.
— Сложите все эти факты вместе — и что у вас получится? спросил Килпеппер.
— У меня есть теория, — сказал Моррисон. — Красивая теория. Хотите послушать?
Все сказали, что хотят, промолчал один Эреймик, он все еще маялся от того, что не сумел расшифровать язык туземцев.
— Как я понимаю, эта планета кем-то создана искусственно. Иначе не может быть. Ни одно племя не может развиваться без бактерий. Планету создали существа, обладающие высочайшей культурой, те же, что воздвигли тут стальную колонну. Они сделали планету для этих животных.
— Зачем? — спросил Килпеппер.
— Вот в этом-то и красота, — мечтательно сказал Моррисон. Чистый альтруизм. Не знают никакого насилия, свободны от каких-либо дурных привычек. Разве они не заслуживают отдельного мира? Мира, где им можно играть и резвиться и где всегда лето?
— И правда, очень красиво, — сказал Килпеппер, сдерживая усмешку. — Но…
— Здешний народ — напоминание, — продолжал Моррисон. — Весть всем, кто попадает на эту планету, что разумные существа могут жить в мире.
— У вашей теории есть одно уязвимое место, — возразил Симмонс. Эти животные не могли развиваться естественным путем. Вы видели рентгеновские снимки.
— Да, верно, — мечтатель в Моррисоне вступил в короткую борьбу с биологом и потерпел поражение. — Может быть, они роботы.
— Вот это, по-моему, и есть объяснение, — сказал Симмонс.
— Как я понимаю, то же племя, которое создало стальную колонну, создало и этих животных. Это слуги, рабы. Знаете, они пожалуй, думают что мы и есть их хозяева.
— А куда девались настоящие хозяева? — спросил Моррисон.
— Почем я знаю, черт возьми? — сказал Симмонс.
— И где эти хозяева живут? — спросил Килпеппер. — Мы не обнаружили ничего похожего на жилье.
— Их цивилизация ушла так далеко вперед, что они не нуждаются в машинах и домах. Их жизнь непосредственно слита с природой.
— Тогда на что им слуги? — безжалостно спросил Моррисон. — И зачем они построили эту колонну?

В тот вечер готовы были новые снимки стальной колонны, и ученые жадно принялись их исследовать. Высота колонны оказалась около мили, вершину скрывали плотные облака. Наверху, по обе стороны, под прямым углом к колонне выдавались длинные, в восемьдесят пять футов выступы.
— Похоже на наблюдательный пункт, — сказал Симмонс.
— Что они могут наблюдать на такой высоте? — спросил Моррисон. Там, кроме облаков, ничего не увидишь.
— Может быть, они любят смотреть на облака, — заметил Симмонс.
— Я иду спать, — с отвращением сказал капитан.

Наутро Килпеппер проснулся с ощущением: что-то неладно. Он оделся и вышел из корабля. Ветерок — и тот доносил какое-то неуловимое неблагополучие. Или просто разыгрались нервы?
Килпеппер покачал головой. Он доверял своим предчувствиям. Они означали, что у него в подсознании завершился некий ход рассуждений.
Возле корабля как будто все в порядке. И животные тут же лениво бродят вокруг.
Килпеппер свирепо поглядел на них и обошел корабль кругом. Ученые уже взялись за работу, они пытались разгадать тайны планеты. Эреймик пробовал понять язык серебристо-зеленого зверька со скорбными глазами. В это утро зверек был необычно вял. Он еле слышно бормотал свои песенки и не удостаивал Эреймика вниманием.
Килпепперу вспомнилась Цирцея. Может быть, это не животные, а люди, которых обратил в зверей какой-нибудь злой волшебник? Капитан отмахнулся от нелепой фантазии и пошел дальше.
Команда не замечала перемены по сравнению со вчерашним. Все пошли к водопаду купаться. Килпеппер отрядил двоих провести микроскопический анализ колонны.
Колонна тревожила его больше всего. Ученых она, видно, нисколько не занимала, но капитан этому не удивлялся. У каждого свои заботы. Вполне понятно, что для лингвиста на первом месте язык здешнего народа, а ботаник ищет ключ к загадкам планеты в деревьях, приносящих несусветное разнообразие плодов.
Ну, а сам-то он что думает? Капитан Килпеппер перебирал свои догадки. Ему необходима обобщающая теория. Есть же какая-то единая основа у всех этих непонятных явлений.
Какая тут подойдет теория? Почему на планете нет микробов? Почему нет камней? Почему… почему… почему? Наверняка всему есть более или менее простое объяснение. Оно почти уже нащупывается — но не до конца.
Капитан сел в тени корабля, прислонился к опоре и попробовал собраться с мыслями.
Около полудня к нему подошел Эреймик и один за другим швырнул свои лингвистические справочники о бок корабля.
— Выдержка, — заметил Килпеппер.
— Я сдаюсь, — сказал Эреймик. — Эти скоты теперь уже вовсе не обращают на меня внимания. Они больше почти и не разговаривают. И перестали показывать фокусы.
Килпеппер поднялся и подошел к туземцам. Да, прежней живости как не бывало. Они слоняются вокруг, такие вялые, словно дошли до крайнего истощения.
Тут же стоит Симмонс и что-то помечает в записной книжке.
— Что случилось с нашими приятелями? — спросил Килпеппер.
— Не знаю, — сказал Симмонс. — Может быть, они были так возбуждены, что провели бессонную ночь.
Жирафопотам неожиданно сел. Медленно перевалился на бок и замер.
— Странно, — сказал Симмонс. — Я еще ни разу не видал, чтобы кто-нибудь из них лег.
Он нагнулся над упавшим животным, прислушался, не бьется ли сердце. И через несколько минут выпрямился.
— Никаких признаков жизни, — сказал он.
Еще два зверька, покрытые блестящей черной шерстью, опрокинулись наземь.
— О господи, — кинулся к ним Симмонс. — Что же это делается?
— Боюсь, я знаю, в чем причина, — сказал, выходя из люка, Моррисон. Он страшно побледнел. — Микробы. Капитан, я чувствую себя убийцей. Думаю, этих бедных зверей убили мы. Помните, я вам говорил, что на этой планете нет никаких микроорганизмов? А сколько мы сюда занесли! Бактерии так и хлынули от нас к новым хозяевам. А хозяева, не забудьте, лишены какой-либо сопротивляемости.
— Но вы же говорили, что в атмосфере содержатся разные обезвреживающие вещества?
— По-видимому, они действуют недостаточно быстро, — Моррисон наклонился и осмотрел одного зверька. — Я уверен, причина в этом.
Все остальные животные, сколько их было вокруг корабля, падали наземь и лежали без движения. Капитан Килпеппер тревожно озирался.
Подбежал, задыхаясь, один из команды. Он был еще мокрый после купания у водопада.
— Сэр, — задыхаясь, начал он. — Там у водопада… животные…
— Знаю, — сказал Килпеппер. — Верните людей сюда.
— И еще, сэр, — продолжал тот. — Водопад… понимаете, водопад…
— Ну-ну, договаривайте.
— Он остановился, сэр. Он больше не течет.
— Верните людей, живо!
Купальщик кинулся обратно к водопаду. Килпеппер огляделся по сторонам, сам не зная, что высматривает. Вот стоит коричневый лес, там все тихо. Слишком тихо.
Кажется, он почти уже нашел разгадку…
Он вдруг осознал, что мягкий, ровный ветерок, который непрерывно овевал их с первой минуты высадки на планете, замер.
— Что за чертовщина, что такое происходит? — беспокойно произнес Симмонс.
Они направились к кораблю.
— Как будто солнце светит слабее? — прошептал Моррисон.
Полной уверенности не было. До вечера еще очень далеко, но, казалось, солнечный свет и вправду меркнет.
От водопада спешили люди, поблескивали мокрые тела. По приказу капитана один за другим скрывались в корабле. Только ученые еще стояли у входного люка и осматривали затихшую округу.
— Что же мы натворили? — спросил Эреймик. От вида валяющихся замертво животных его пробила дрожь.
По склону холма большими прыжками по высокой траве неслись те двое, что ходили к колонне — неслись так, будто за ними гнался сам дьявол.
— Ну, что еще? — спросил Килпеппер.
— Чертова колонна, сэр! — выговорил Мориней. — Она поворачивается! Этакая махина в милю вышиной, из металла неведомо какой крепости — и поворачивается!
— Что будем делать? — спросил Симмонс.
— Возвращаемся в корабль, — пробормотал Килпеппер.
Да, разгадка совсем близко. Ему нужно еще только одно небольшое доказательство. Еще только одно…
Все животные повскакали на ноги! Опять, трепеща крыльями, высоко взмыли красные с серебром птицы. Жирафопотам поднялся, фыркнул и пустился наутек. За ним побежали остальные. Из леса через луг хлынул поток невиданного, невообразимого зверья.
Все животные мчались на запад, прочь от землян.
— Быстрее в корабль! — закричал вдруг Килпеппер.
Вот она, разгадка. Теперь он знал, что к чему и только надеялся, что успеет вовремя увести корабль подальше от этой планеты.
— Скорей, черт побери! Готовьте двигатели к пуску! — кричал он ошарашенным людям.
— Так ведь вокруг раскидано наше снаряжение, — возразил Симмонс. — Не понимаю, почему такая спешка…
— Стрелки. к орудиям! — рявкнул Килпеппер, подталкивая ученых к люку.
Внезапно на западе замаячили длинные тени.
— Капитан, но мы же еще не закончили исследования…
— Скажите спасибо, что остались живы, — сказал капитан, когда все вошли в корабль. — Вы что, еще не сообразили? Закрыть люк! Все закупорить наглухо!
— Вы имеете в виду вертящуюся колонну? — спросил Симмонс, он налетел в коридоре на Моррисона, споткнулся и едва не упал. Что ж. надо думать, какой-то высоко развитый народ…
— Эта вертящаяся колонна — ключ в боку планеты, — сказал Килпеппер, почти бегом направляясь к рубке. — Ключ, которым ее заводят. Так устроена вся планета. Животные, реки, ветер — у всего кончился завод.
Он торопливо задал автопилоту нужную орбиту.
— Пристегнитесь, — сказал он. — И соображайте. Место, где на ветках висят лакомые плоды. Где нет ни единого вредного микроба, где не споткнешься ни об единый камешек. Где полным-полно удивительных, забавных, ласковых зверюшек. Где все рассчитано на то, чтобы радовать и развлекать… Детская площадка!
Ученые во все глаза уставились на капитана.
— Эта колонна — заводной ключ. Когда мы, незваные, сюда заявились, завод кончился. Теперь кто-то сызнова заводит планету.
За иллюминатором по зеленому лугу на тысячи футов протянулись тени.
— Держитесь крепче, — сказал Килпеппер и нажал стартовую клавишу. — В отличие от игрушечных зверюшек я совсем не жажду встретиться с детками, которые здесь резвятся. А главное, я отнюдь не жажду встречаться с их родителями.

На берегу спокойных вод

Марк Роджерс, старатель, отправился в пояс астероидов на поиски радиоактивных руд и редких металлов. Он занимался этим несколько лет, перебираясь от одного каменного обломка к другому, но без особых удач. Наконец он обосновался на каменной глыбе толщиной около полумили. 
Роджерс словно уже родился старым: после определенного возраста его внешность почти перестала меняться. Лицо его стало бледным от долгого пребывания в космосе, а руки слегка дрожали. Каменную глыбу он назвал Мартой в честь девушки, с которой никогда не был знаком. 
Ему немного повезло — он нашел небольшую жилу и заработал достаточно, чтобы привезти на Марту воздушный насос, скромный домик — скорее хижину несколько тонн земли, баки с водой и робота. А затем обустроился и предался созерцанию звездного неба. 
Робота он купил стандартного — универсальную рабочую модель со встроенной памятью и словарем в тридцать слов, который Марк начал по словечку увеличивать. Он имел кое-какой опыт по части всяческих железок, к тому же Марку очень нравилось приспосабливать на свой вкус все, что его окружало. 
Поначалу робот умел произносить лишь "Да, сэр" и "Нет, сэр". Он мог излагать простейшие проблемы: 
"Воздушный насос барахлит, сэр". "Пшеница прорастает, сэр". Был способен и на вполне удовлетворительное приветствие: "Доброе утро, сэр". 
Марк все изменил. Для начала он выкинул всяческие "сэры" из словаря робота; на его астероиде равенство стало законом. Затем назвал робота Чарльзом — в честь отца, которого никогда не видел. 
Шли годы, и воздушный насос начал протекать, превращая содержащийся в скалах планетоида кислород в пригодную для дыхания атмосферу. Воздух понемногу просачивался в космос, и насосу приходилось работать несколько интенсивнее, вырабатывая больше кислорода. 
На ухоженном клочке чернозема исправно вырастали урожаи. Подняв голову, Марк мог видеть пронзителыную черноту космической реки и плывущие по ней точечки звезд. Вокруг него, под ним и над головой медленно дрейфовали обломки скал, и изредка на их темных боках поблескивало сияние звезд. Иногда Марк замечал Марс или Юпитер. Однажды ему показалось, что он увидел Землю. 
Марк начал записывать на встроенную в Чарльза ленту новые ответы, которые тот произносил, услышав ключевую фразу. И теперь на вопрос: "Неплохо смотрится, верно?" — Чарльз отвечал: "По-моему, просто здорово". 
Поначалу робот произносил те же самые ответы, которые Марк привык слышать, долгие годы разговаривая сам с собой. Но понемногу он начал создавать в Чарльзе новую личность. 
Марк всегда относился к женщинам с подозрительностью и презрением, но по каким-то причинам не отразил, это отношение на ленте Чарльза. И точка зрения робота стала совершенно другой. 
— Что ты думаешь о девушках? — мог спросить Mapк, когда, покончив с домашними делами, усаживался возле хижины на упаковочный ящик. 
— Даже не знаю. Сперва надо отыскать подходящую. — Робот отвечал старательно, воспроизводя записанные на ленту ответы. 
— А мне вот хорошая девушка пока не попадалась, — произносил Марк. 
— Знаешь, это нечестно. Наверное, ты искал недостаточно долго. В мире для каждого мужчины имеется девушка. 
— Да ты романтик! — презрительно говорил Марк. Тут робот делал паузу заранее предусмотренную — и посмеивался тщательно сконструированным довольным смехом. 
— Когда-то я мечтал о девушке по имени Марта, — продолжал Чарльз. — И кто знает, может, если поискать хорошенько, я еще смогу ее найти. 
Затем наступало время ложиться спать. Но иногда Марку хотелось еще немного поболтать. 
— Что ты думаешь о девушках? — снова спрашивал он, и прежний разговор повторялся. 
Чарльз старел. Его сочленения утрачивали гибкость, а кое-какие провода начали ржаветь. Марк мог работать часами, ремонтируя робота. 
— Ржавеешь помаленьку, — подшучивал он. 
— Да и ты не юноша, — отвечал Чарльз. У него почти всегда был готовый ответ. Пусть незамысловатый, но все же ответ. 
На Марте стояла вечная ночь, но Марк делил время на утро, день и вечер. Их жизнь шла по простому расписанию. Завтрак из овощей и консервов из запасов Марка. Затем робот отправлялся работать в поле, где растения тянулись из земли, привыкая к его прикосновениям. Марк чинил насос, проверял водопровод и наводил порядок в безупречно чистой хижине. Потом ленч, и на этом обязанности робота обычно заканчивались. 
Они садились на упаковочный ящик и смотрели на звезды. Они могли разговаривать до самого ужина, а иногда прихватывали и кусок бесконечной ночи. 
Со временем Марк обучил робота вести более сложную беседу. Конечно, ему не по силам было научить робота вести непринужденный разговор, но он смог добиться предела возможного. Пусть очень медленно, но в Чарльзе развивалась личность — поразительно не похожая на самого Марка. 
Там, где Марк ворчал, Чарльз сохранял невозмутимость. Марк был язвительным, а Чарльз наивным. Марк был циник, а Чарльз — идеалист. Марк зачастую грустил, а Чарльз постоянно пребывал в добром расположении духа. 
И через некоторое время Марк позабыл, что когда-то сам записал в Чарльза все его ответы. Он стал воспринимать робота как своего друга-ровесника. Друга, рядом с которым прожил долгие годы. 
— Чего я никак не пойму, — говорил Марк, — так это почему мужик вроде тебя захотел здесь жить. Я вот что имею в виду — для меня тут самое подходящее место. Никому до меня дела нет, да и мне на прочих, вообще-то говоря, начхать. Но ты-то? 
— Тут у меня есть целый мир, — отвечал Чарльз, — который на Земле мне пришлось бы делить с миллиардами других. Есть звезды, крупнее и ярче, чем на Земле. А вокруг меня — необъятное пространство, похожее на спокойные воды. И есть ты, Марк. 
— Эй, не становись из-за меня сентиментальным... 
— А я и не становлюсь. Дружба важнее всего. А любовь, Марк, я потерял много лет назад. Любовь девушки по имени Марта, с которой никто из нас двоих не был знаком. И жаль. Но остается дружба, и остается вечная ночь. 
— Да ты поэт, черт возьми! — с легким восхищением произносил Марк. 
— Бедный поэт. 
Текло время, не замечаемое звездами, и воздушный насос шипел, клацал и протекал. Марк чинил его постоянно, но воздух на Марте становился все более разреженным. И хотя Чарльз не покладая рук трудился на полях, растения медленно умирали. 
Марк так устал, что уже едва ковылял с места на место, несмотря на почти полное отсутствие гравитации. Большую часть времени он проводил в постели. Чарльз кормил его, как мог, с трудом передвигаясь на скрипучих, тронутых ржавчиной конечностях. 
— Что ты думаешь о девушках? 
— Мне хорошая еще не попадалась. 
— Знаешь, это нечестно. 
Марк слишком устал, чтобы видеть приближающийся конец, а Чарльза это не интересовало. Но конец был близок. Воздушный насос грозил отказать в любой момент. Уже несколько дней не было никакой еды. 
— Но ты-то? 
— Здесь у меня есть целый мир... 
— Не становись сентиментальным... 
— И любовь девушки по имени Марта. Лежа в постели, Марк в последний раз увидел звезды. Большие, как никогда раньше, бесконечно плывущие в спокойных водах космоса. 
— Звезды... — сказал Марк. 
— Да? 
— Солнце? 
— ...будет сиять, как сияет сейчас. И потом. 
— Чертов поэт. 
— Бедный поэт. 
— А девушки? 
— Когда-то я мечтал о девушке по имени Марта. Быть может, если... 
— Что ты думаешь о девушках? А о звездах? О Земле? 
И наступило время заснуть, на этот раз навсегда. 
Чарльз стоял возле тела своего друга. Он пощупал пульс и выпустил иссохшую руку. Прошел в угол хижины и выключил усталый воздушный насос. 
Внутри Чарльза крутилась когда-то подготовленная Марком, потрескавшаяся лента. Оставалось еще несколько дюймов до конца. 
— Надеюсь, он нашел свою Марту, — прохрипел робот. 
Затем лента порвалась. 
Его ржавые конечности не сгибались, и он неподвижно застыл, глядя на обнаженные звезды. Потом склонил голову. 
— Господь — пастырь мой, — сказал Чарльз. — Зачем мне желания мои? На пажитях зеленых положил он меня; он указал мне путь... 

Бесконечный вестерн

Меня зовут Уошберн: просто Уошберн — для друзей, мистер Уошберн — для врагов и тех, кто со мной не знаком. В сущности, я уже сказал все, что хотел, дальше представляться нечего: вы видели меня тысячу раз (и на большом экране ближайшего телетеатра, и на маленьком экране платного телевизора в вашей квартире), как я еду верхом среди кактусов, мой знаменитый котелок надвинут на самые глаза, мой не менее знаменитый кольт сорок четвертого калибра со стволом семь с половиной дюймов поблескивает за ремешком у правой ноги. Но в настоящий момент я еду в большом "кадиллаке" с кондиционером, сидя между своим менеджером Гордоном Симмсом и женой Консуэлой. Мы свернули с государственного шоссе 101 и теперь трясемся по разбитой грязной дороге, которая скоро упрется в пост Уэллс-Фарго — один из входов на Съемочную Площадку. Симмс захлебываясь говорит что-то и массирует мне основание шеи, словно я боксер, готовящийся выйти на ринг. В каком-то смысле так оно и есть. Консуэла молчит. Она еще плохо знает английский. Мы женаты меньше двух месяцев. Моя жена прелестнейшее из существ, какое только можно вообразить, она же в прошлом Мисс Чили и в прошлом же героиня боевика с гаучос, снятого в Буэнос-Айресе и Монтевидео. Сцена нашей поездки идет вне кадра. Этот кусок вам никогда не покажут: возвращение знаменитого стрелка, весь его путь из Бель-Эйра образца легкомысленно-нервозного 2031 года на добрый Старый Запад середины тысяча восьмисотых годов. 
Симмс тараторит о каких-то капиталовложениях, которые я — он на этом настаивает — будто бы должен сделать, о каких-то новых бурениях морского дна (это очередной Симмсов прожект скорейшего обогащения, — прожект, потому что Симмс и так уже достаточно богат, а кто, скажите, не сколотил бы состояния, получая тридцать процентов со всех моих доходов? Да еще в течение всех десяти моих звездных лет?). Конечно, Симмс мне друг, но сейчас я не могу думать ни о каких инвестициях, потому что мы приближаемся к Площадке. 
Консуэлу — она сидит справа от меня — бьет дрожь при виде знаменитого старого поста, иссеченного дождями и ветрами. Она так по-настоящему и не поняла еще, что такое Бесконечный Вестерн. У себя в Южной Америке они до сих пор снимают фильмы на старомодный манер: все отрежиссировано и все фальшь, и "пушки" палят только холостыми патронами. Консуэла не может понять, почему в самом популярном фильме Америки все должно быть взаправду, когда можно обойтись трюками и никто никого не убьет. Я пробовал объяснить ей суть, но на испанском это звучит как-то смешно. 
Мой нынешний выход, к сожалению, не чета прежним: я прервал заслуженный отдых, чтобы сыграть всего лишь эпизодическую роль. Я заключил контракт "без убийств": знаменитый стрелок появится в комедийном эпизоде со Стариной Джеффом Мэнглзом и Натчезом Паркером. Никакого сценария, конечно, нет: в Вестерне его и не бывает. В любой ситуации мы сумеем сымпровизировать, — мы, актеры комедии дель арте Старого Запада. Консуэла совершенно этого не понимает. Она слышала о "контрактах на убийство", а контракт "без убийств" — это для нее нечто совсем уж новенькое. 
Вот мы и приехали. Машина останавливается перед низким, некрашеным строением из сосновых досок. Все, что по сию сторону от поста, — это Америка двадцать первого века во всем блеске ее безотходного производства и утилизации вторсырья. По ту сторону строения раскинулся миллион акров прерий, гор, пустынь с тысячами скрытых камер и микрофонов — то, что и составляет Съемочную Площадку Бесконечного Вестерна. 
Я уже одет, как полагается по роли: синие джинсы, рубашка в бело-синюю клетку, ботинки, котелок дерби, куртка из сыромятной кожи. Сбоку — револьвер весом три с четвертью фунта. По ту сторону строения, у коновязи, меня ожидает лошадь, все мое снаряжение уже упаковано в аккуратный вьюк из походного одеяла, притороченный к седлу. Помощник режиссера осматривает меня и находит, что все в порядке: на мне нет ни наручных часов, ни прочих анахронизмов, которые бросились бы в глаза скрытым камерам. 
— Отлично, мистер Уошберн, — говорит он. — Можете отправляться в любой момент, как только будете готовы. 
Симмс в последний раз массирует мне спину, — мне, его надежде, его герою дня. Он возбужденно пританцовывает на цыпочках, он завидует мне, мечтает, чтобы это не я, а он сам ехал по пустыне — высокий неспешный человек с ленивыми манерами и молниеносной смертью, таящейся у правой руки. Впрочем, куда Симмсу: он низенького роста, толстый, уже почти совсем лысый. На роль он, конечно, не годится, вот ему и приходится жить чужой жизнью. 
Я олицетворяю зрелость Симмса, мы вместе бессчетное число раз пробирались опасной тропой, наш верный "сорок четвертый" очистил округу от всех врагов, и мы взяли в свои руки высшую власть, — мы — это самый лучший, никем не превзойденный стрелок на всем Диком Западе, абсолютный чемпион по скоростному выхватыванию револьвера, человек, который наконец отошел от дел, когда все враги были либо мертвы, либо не смели поднять головы... 
Бедный Симмс, он всегда хотел, чтобы мы сыграли эту последнюю великую сцену — финальный грозный проход по какой-нибудь пыльной Главной улице. 
Он хотел, чтобы мы, неотразимые, шли, высоко подняв голову, расправив плечи, — не за деньги, ибо заработали уже больше чем достаточно, а только ради славы, чтобы сошли со Сцены в сверкании револьверных вспышек, в наилучшей нашей форме, на вершине успеха. Я и сам мечтал об этом, но враги стали осторожнее, и последний год в Вестерне был для Уошберна совсем уже посмешищем: он разъезжал на лошади, зорко посматривая, что бы такое предпринять (шестизарядка всегда наготове!), однако не находилось никого, кто захотел бы испытать на нем свою реакцию. И взять даже нынешнюю эпизодическую роль... — для Симмса это издевательство над самими нашими устоями. Полагаю, что для меня это не меньшее оскорбление. (Трудно представить, где начинаюсь я и где кончается Симмс; трудно отделить то, чего хочу я, от того, чего желает Симмс, и уж вовсе невозможно без страха смотреть в лица фактам: нашим звездным годам в Вестерне приходит конец.) 
Симмс правой рукой трясет мою кисть, левой крепко сдавливает мне плечо и не произносит ни слова — все в том мужественном стиле Вестерна, который он усвоил, годами ассоциируя себя со мной, будучи мной. Консуэла страстно сжимает меня в объятиях, в ее глазах слезы, она целует меня, она говорит, чтобы я побыстрее возвращался. Ах эти потрясающие первые месяцы с новой женой! Они великолепны... до той поры, пока не снизойдет вновь на душу скука давно знакомой обыденности! Консуэла у меня четвертая по счету. В своей жизни я исходил множество троп, в большинстве одних и тех же, и вот теперь режиссер снова осматривает меня, отыскивая мазки губной помады, кивает: "все в порядке!" — и я отворачиваюсь от Консуэлы и Симмса, салютую им двумя пальцами — мой знаменитый жест! — и еду по скрипучему настилу поста Уэллс-Фарго на ТУ сторону в сияющий солнечный мир Бесконечного Вестерна. 
Издалека камера берет одинокого всадника, который, словно муравей, ползет между искусно испещренных полосами стен каньона. Мы видим его в серии последовательных кадров на фоне разворачивающейся перед нами панорамы пустынного пейзажа. Вот он вечером готовит себе еду на маленьком костре, его силуэт четко вырисовывается на заднике пылающего неба, котелок дерби с небрежным изяществом сдвинут на затылок. Вот он спит, завернувшись в одеяло; угольки костра, угасая, превращаются в золу. Еще не рассвело, а всадник снова на ногах — варит кофе, готовясь к дневному переходу. Восход солнца застигает его уже верхом: он едет, прикрыв рукой глаза от слепящего света, сильно откинувшись назад, насколько позволяют свободные стремена, и предоставив лошади самой отыскивать дорогу на скалистых склонах. 
Я одновременно и зритель, наблюдающий за собой как за актером со стороны, и актер, наблюдающий за собой — зрителем. Сбылась мечта детства: играть роль и в то же время созерцать, как мы играем ее. Я знаю, что мы никогда не перестаем играть и равным образом никогда не перестаем наблюдать за собой в процессе игры. Это просто ирония судьбы, что те героические картины, которые вижу я, совпадают с теми, что видите и вы, сидя перед своими маленькими экранчиками. 
Вот всадник забрался на высокую седловину между двумя горами. Здесь холодно, дует горный ветер, воротник куртки наездника поднят, а котелок дерби привязан к голове ярким шерстяным шарфом. Глядя поверх плеча мужчины, мы видим далеко внизу поселок — совсем крохотный, затерянный в безмерности ландшафта. Мы провожаем глазами всадника: обругав уставшую лошадь последними словами, он начинает спуск к поселку. 
Всадник в котелке дерби ведет на поводу лошадь по поселку Команч. Здесь только одна улица — Главная улица, — с салуном, постоялым двором, платной конюшней, кузницей, лавкой; все старомодное и застывшее, как на дагерротипе времен Гражданской войны. Ветер пустыни постоянно дует над городком, и повсюду оседает тонкая пыль. 
Всадника здесь знают. В толпе бездельников, собравшихся у лавки, слышны восклицания: 
— Ого, это сам Уошберн! 
Я одеревенелыми руками расседлываю лошадь у входа в конюшню высокий, запыленный в дороге мужчина: пояс с кобурой опущен низко и висит свободно; потрескавшаяся, с роговыми накладками рукоятка "пушки" вызывающе торчит прямо под рукой. Я оборачиваюсь и потираю лицо — знаменитое, вытянутое, скорбное лицо: глубокая складка шрама, перерезавшего скулу, прищуренные немигающие серые глаза. Это лицо жесткого, опасного, непредсказуемого в действиях человека, и тем не менее он вызывает глубокую симпатию. Это я наблюдаю за вами, в то время как вы наблюдаете за мной. 
Я выхожу из конюшни, и тут меня приветствует шериф Бен Уотсон — мой старый друг. Дочерна загоревшее лицо; длинные черные усы, подкрученные кверху; на жилете из гребенной шерсти тускло поблескивает жестяная звезда. 
— Слышал, слышал, что ты в наших краях и можешь заскочить, — говорит он. — Слышал также, будто ты ненадолго уезжал в Калифорнию? 
"Калифорния" — это наше специальное кодовое слово, обозначающее "отпуск", "отдых", "отставку". 
— Так оно и есть, — говорю я. — Как здесь дела? 
— Так себе, — отвечает Уотсон. — Не думаю, чтобы ты уже прослышал про Старину Джеффа Мэнглза. 
Я жду. Шериф продолжает: 
— Это стряслось только вчера. Старину Джеффа сбросила лошадь — там, в пустыне. Мы решили, что его коняга испугалась гремучки... Господь свидетель, я тысячу раз говорил ему, чтобы он продал эту здоровенную брыкливую бельмастую скотину. Но ты же знаешь Старину Джеффа... 
— Что с ним? — спрашиваю я. 
— Ну, это... Я же сказал. Лошадь сбросила его и потащила. Когда Джимми Коннерс нашел его, он был уже мертв. 
Долгое молчание. Я сдвигаю котелок на затылок. Наконец говорю: 
— Ладно, Бен, что ты еще хочешь мне сказать? 
Шерифу не по себе. Он дергается, переминаясь с ноги на ногу. Я жду. Джефф Мэнглз мертв; эпизод, который я нанялся играть, провален. Как теперь будут развиваться события? 
— Ты, должно быть, хочешь пить, — говорит Уотсон. — Что, если мы опрокинем по кружечке пивка?.. 
— Сначала — новости. 
— Ну что ж... Ты когда-нибудь слыхал о ковбое по имени Малыш Джо Поттер из Кастрюльной Ручки? 
Я отрицательно качаю головой. 
— Не так давно его занесло каким-то ветром в наши края. Вместе с репутацией быстрого стрелка. Ты ничего не слышал о перестрелке в Туин-Пикс? 
Как только шериф называет это место, я тут же вспоминаю, что кто-то говорил о чем-то подобном. Но в "Калифорнии" меня занимали дела совершенно иного рода, и мне было не до перестрелок — вплоть до сегодняшнего дня. 
— Этот самый Малыш Джо Поттер, — продолжал Уотсон, — вышел один против четверых. Какой-то у них там возник диспут по поводу одной дамы. Говорят, это была та еще драка. В конечном счете Малыш Джо отправил всех четырех на тот свет, и слава его, естественно, только возросла. 
— И что? — спрашиваю я. 
— Ну, значит, прошло время, и вот Малыш Джо играет в покер с какими-то ребятами в заведении Ядозуба Бенда... — Уотсон замолкает, чувствуя себя очень неловко. — Знаешь что, Уошберн, может, тебе лучше обменяться с Чарли Гиббсом? Ведь он разговаривал с человеком, который сам присутствовал при той игре. Да, лучше всего — поговори прямо с Чарли. Пока, Уошберн. Увидимся... 
Шериф уходит восвояси, следуя неписаному закону Вестерна: сокращай диалоги до предела и давай другим актерам тоже принять участие в действии. 
Я направляюсь к салуну. За мной следует какая-то личность — парнишка лет восемнадцати, от силы девятнадцати, долговязый, веснушчатый, в коротких, давно не по росту рабочих штанах и потрескавшихся ботинках. На боку у него "пушка". Чего он хочет от меня? Наверное, того же, что и все остальные. 
Я вхожу в салун, мои шпоры гремят по дощатому полу. У стойки расположился Чарли Гиббс — толстый замызганный морщинистый мужичонка, вечно скалящий зубы. Он не вооружен, потому что Чарли Гиббс — комический персонаж, следовательно, он не убивает и его не убивают тоже. Чарли, помимо прочего, местный представитель Гильдии киноактеров. 
Я покупаю ему спиртное и спрашиваю о знаменитой партии в покер с участием Малыша Джо Поттера. 
— Я слышал об этом от Техасца Джима Клэра. Ты ведь помнишь Техасца Джима? Хороший малый, он работает ковбоем на ферме Дональдсона. Так вот, Уошберн, Техасец Джим затесался в эту покерную компанию вместо отлучившегося Ядозуба Бенда. Страсти начали накаляться. Вот, наконец. на столе крупный банк, и Док Дэйли набавляет тысячу мексиканских долларов. Видать, Малышу Джо тоже очень нравились карты, что были у него на руках, но деньжат-то уже не осталось. Док высказывается в том смысле, что согласен взять и натурой, если только Малыш Джо выдумает кой-чего подходящее. Малыш Джо поразмыслил немного, а затем и говорит: "Сколько ты дашь за котелок мистера Уошберна?" Тут, конечно, все замолчали, потому что ведь к мистеру Уошберну никто так просто не подойдет и не стянет дерби, разве что прежде убьет человека, который под этим самым котелком. Но, с другой стороны, известно, что Малыш Джо не из хвастливых, к тому же он грамотно распорядился собой во время той самой перестрелки с четырьмя ребятами. И вот Док обдумал все и говорит: "Идет, Джо. Я прощу тебе тысячу за котелок Уошберна, и я с радостью заплачу тебе еще тысячу за место в первом ряду, когда ты будешь этот котелок снимать". "Место в первом ряду получишь даром, — отвечает Малыш Джо, — но только в том случае, если я сейчас проиграю, а я вовсе не собираюсь этого делать". Ставки сделаны, и оба открывают карты. Четыре валета Дока бьют четверку восьмерок Малыша Джо. Малыш Джо встает со стула, потягивается и говорит: "Что ж, Док, похоже на то, что ты получишь-таки свое место в первом ряду". 
Чарли опрокидывает стаканчик и впивается в меня светлыми злыми глазками. Я киваю, высасываю свое питье и выхожу на задний двор, направляясь к уборной. 
Уборная служит нам закадровой площадкой. Мы заходим сюда, когда нужно поговорить о чем-то, что не связано с контекстом Вестерна. Спустя несколько минут сюда является Чарли Гиббс. Он включает замаскированный кондиционер, вытаскивает из-за балки пачку сигарет, закуривает, садится и устраивается поудобнее. В качестве представителя Гильдии киноактеров Чарли проводит здесь довольно много времени, выслушивая наши жалобы и горести. Это его контора, и он постарался обставить ее с максимально возможным комфортом. 
— Я полагаю, ты хочешь знать, что происходит? — спрашивает Чарли. 
— Черт побери, конечно! — завожусь я. — Что это за чушь, будто Джо Поттер собирается стянуть с меня котелок? 
— Не горячись, — говорит Чарли, — все в порядке. Поттер — восходящая звезда. Раз уж Джефф Мэнглз убился, то совершенно естественно было схлестнуть Джо с тобой. Поттер согласился. Вчера запросили твоего агента, и он возобновил контракт. Ты получишь чертову прорву денег за этот эпизод со стрельбой. 
— Симмс возобновил мой контракт? Не переговорив со мной? 
— Тебя никак не могли найти. Симмс сказал, что с твоей стороны все будет в полном ажуре. Он сделал заявление газетам, что не раз обговаривал с тобой это дело и что ты всегда мечтал покинуть Вестерн с большим шумом, в наилучшей своей форме, затеяв последнюю грандиозную стрельбу. Он сказал, что ему не нужно даже обсуждать это с тобой, что вы с ним роднее братьев. Симмс сказал, мол, он очень рад, коль скоро выпадает такой шанс, и знает наверняка, что ты будешь рад тоже. 
— Бог ты мой? Этот придурок Симмс! 
— Он что, подложил тебе свинью? — спрашивает Чарли. 
— Да нет, не совсем так. Даже совсем не так. Мы действительно много говорили о финальном шоу. И я на самом деле сказал как-то, что хочу сойти со сцены с большим... 
— Но это были только разговоры? — перебивает Чарли. 
— Не совсем... 
Одно дело — рассуждать о перестрелке, когда ты уже в отставке и сидишь в полной безопасности у себя дома в Бель-Эйре; и совершенно другое, когда обнаруживаешь, что вовлечен в драку, будучи абсолютно к этому не готов. 
— Симмс никакой свиньи не подкладывал. Но он втянул меня в историю, где я бы хотел решать сам за себя. 
— Значит, ситуация такова, — говорит Чарли. — Ты свалял дурака, когда трепал языком, будто мечтаешь о финальном поединке, а твой агент свалял дурака, приняв этот треп за чистую монету. 
— Похоже, так. 
— И что ты собираешься делать? 
— Скажу тебе, — говорю я, — но только если у меня пойдет разговор со старым приятелем Чарли, а не с представителем Гильдии киноактеров Гиббсом. 
— Заметано, — говорит Чарли. 
— Я собираюсь расплеваться, — говорю я. — Мне тридцать семь, и я уже год как не баловался с "пушкой". К тому же у меня новая жена... 
— Можешь не вдаваться в подробности, — перебивает Гиббс. — Жизнь прекрасна, короче не скажешь. Как друг, я тебя одобряю. Как представитель ГК, могу сказать, что гильдия тебя не поддержит, если ты вдруг разорвешь дорогостоящий контракт, заключенный твоим представителем по всем правилам. Если компания возбудит против тебя дело, ты останешься один-одинешенек. 
— Лучше один-одинешенек, но живой, чем за компанию, но в могиле, говорю я. — Этот Малыш Джо, он что, силен? 
— Силен. Но не так силен, как ты, Уошберн. Лучше тебя я никого не видел. Хочешь все-таки повстречаться с ним? 
— Не-а. Просто спрашиваю. 
— Вот и стой на своем, — говорит Чарли. — Как друг, я советую тебе сматывать удочки и уйти в кусты. Ты уже вытянул из Вестерна все, что только можно: ты кумир, ты богат, у тебя прелестная новая жена. Куда ни глянь, все-то у тебя есть. Так что нечего здесь сшиваться и ждать, пока придет кто-нибудь и все это у тебя отнимет. 
— А я и не собираюсь ошиваться, — говорю. 
И вдруг обнаруживаю, что рука уже сама собой тянется к "пушке". 
Я возвращаюсь в салун. Сажусь в одиночестве за столик. Передо мной стаканчик виски, в зубах — тонкая черная мексиканская сигара. Надо обдумать ситуацию. Малыш Джо едет сюда с юга. Вероятно, он рассчитывает застать меня в Команче. Но я-то не рассчитывал здесь оставаться. Самое безопасное для меня — это отправиться назад той же дорогой, по которой я приехал, вернуться в Уэллс-Фарго и снова выйти в большой мир. Но так я тоже не хочу поступать. Я намерен покинуть Площадку через Бримстоун, что совсем в другом конце, в северо-восточном углу, и таким образом совершить прощальное турне по всей Территории. Пускай-ка они попробуют вычислить этот путь... 
Внезапно длинная тень падает наискось через стол, чья-то фигура заслоняет свет. Еще не осознав, в чем дело, я скатываюсь со стула, "пушка" уже в руке, курок взведен, указательный палец напрягся на спусковом крючке. Тонкий испуганный мальчишеский голос: 
— О! Простите меня, мистер Уошберн! 
Это тот самый курносый веснушчатый парнишка, что раньше, как я заметил, следил за мной. Он завороженно уставился на дуло моей "пушки". Он безумно напуган. Впрочем, черт возьми, он и должен быть напуган, раз уж разбудил мою реакцию после целого года бездействия. 
Большим пальцем я снимаю с боевого взвода курок моего "сорок четвертого". Я встаю в полный рост, отряхиваюсь, поднимаю стул и сажусь на него. Бармен по кличке Кудрявый приносит мне новую порцию виски. 
Я говорю парнишке: 
— Послушай, парень, ты не нашел ничего более подходящего, чем вот так вырастать позади человека? Ведь самой малости не хватило, чтобы я отправил тебя к чертовой бабушке за здорово живешь. 
— Извините, мистер Уошберн, — говорит он. — Я здесь новенький... Я не подумал... Я просто хотел сказать вам, как восхищаюсь вами... 
Все правильно, это новичок. Видно, совсем еще свеженький выпускник Школы Мастерства Вестерна, которую все мы заканчиваем, прежде чем выходим на Площадку. Первые недели в Вестерне я и сам был таким же зеленым юнцом. 
— Когда-нибудь, — говорит он, — я буду точно как вы. Я подумал, может, вы дадите мне несколько советов? У меня с собой старая "пушка"... 
Парнишка выхватывает револьвер, и опять я реагирую прежде, чем успеваю осознать происходящее: выбиваю из его руки "пушку" и срубаю мальца с ног ударом кулака в ухо. 
— Черт тебя подери! — кричу я. — У тебя что, совсем мозгов нет? Не смей вскакивать и выхватывать "пушку" так быстро, если не собираешься пустить ее в дело. 
— Я только хотел показать... — говорит он, не поднимаясь с пола. 
— Если ты хочешь, чтобы кто-нибудь взглянул на твою "пушку", — говорю я ему, — вынимай ее из кобуры медленно и легко, а пальцы держи снаружи от предохранительной скобы. И сначала объявляй, что ты собираешься делать. 
— Мистер Уошберн, — говорит он, — не знаю, что и сказать. 
— А ничего не говори, — отрезаю я. — Убирайся отсюда, и дело с концом. Сдается мне, от тебя только и жди несчастья. Валяй, показывай свою чертову "пушку" кому-нибудь другому. 
— Может, мне показать ее Джо Поттеру? — спрашивает парнишка, поднимаясь с пола и отряхиваясь. 
Он смотрит на меня. О Поттере я не сказал еще ни слова. Он судорожно сглатывает, понимая, что снова сел в лужу. Я медленно встаю. 
— Изволь объяснить, что ты хочешь сказать. 
— Я ничего не хочу сказать. 
— Ты уверен в этом? 
— Абсолютно уверен, мистер Уошберн. Простите меня! 
— Пошел вон, — говорю я, и парнишка живо сматывается. 
Я подхожу к стойке. Кудрявый вытаскивает бутылку виски, но я отмахиваюсь, и он ставит передо мной пиво. 
— Кудрявый, — говорю я, — молодость есть молодость, и здесь винить некого. Но неужели нельзя ничего придумать, чтобы они хоть чуть-чуть поумнели? 
— Думаю, что нет, мистер Уошберн, — отвечает Кудрявый. 
Какое-то время мы помалкиваем. Затем Кудрявый говорит: 
— Натчез Паркер прислал известие, что хочет видеть тебя. 
— Понятно, — говорю я. 
Наплыв: ранчо на краю пустыни. В отдельно стоящей кухоньке повар-китаец точит ножи. Один из работников, старина Фаррел, сидит на ящике и чистит картошку. Он поет за работой, склонившись над кучей очистков. У него длинное лошадиное лицо. Повар, о котором он и думать забыл, высовывается из окна и говорит: 
— Кто-то идет. 
Старина Фаррел поднимается с места, приглядывается, яростно чешет в копне волос, снова прищуривает глаза. 
— Эх, нехристь ты, нехристь, китаеза. Это не просто кто-то, это как пить дать мистер Уошберн, или я — не я и зеленые яблочки — не творение господне. 
Старина Фаррел поднимается, подходит к фасаду главной усадьбы и кричит: 
— Эй, мистер Паркер! К нам едет мистер Уошберн! 
Уошберн и Паркер сидят вдвоем за маленьким деревянным столиком в гостиной Натчеза Паркера. Перед ними кружки с дымящимся кофе. Паркер крупный усатый мужчина — сидит на деревянном стуле с прямой спинкой, его высохшие ноги укутаны индейским одеялом. Ниже пояса он парализован: в давние времена пуля раздробила позвоночник. 
— Ну что же, Уошберн, — говорит Паркер, — я, как и все мы на Территории, наслышан об этой твоей истории с Малышом Джо Поттером. Жутко представить, что за встреча у вас выйдет. Хотелось бы на нее посмотреть со стороны. 
— Я и сам не прочь посмотреть на нее со стороны, — говорю я. 
— И где же вы намерены встречаться? 
— Полагаю, в аду. 
Паркер подается вперед: 
— Что это значит? 
— Это значит, что я не собираюсь встречаться с Малышом Джо. Я направляюсь в Бримстоун, а оттуда — все прямо и прямо, подальше от Малыша Джо и всего вашего чертова Дикого Запада. 
Паркер подается вперед и зверски дерет пальцами свои седые лохмы. Его большое лицо собирается в складки, словно он впился зубами в гнилое яблоко. 
— Удираешь? — спрашивает он. 
— Удираю, — говорю я. 
Старик морщится, отхаркивается и сплевывает на пол. 
— Из всех людей, способных на такое, меньше всего я ожидал услышать это от тебя. Никогда не думал, что увижу, как ты попираешь ценности, во имя которых всегда жил. 
— Натчез, они никогда не были моими ценностями. Они достались мне готовенькими, вместе с ролью. Теперь я завязал с ролью и готов вернуть ценности. 
Старик какое-то время переваривал все это. Затем заговорил: 
— Что с тобой творится, дьявол тебя забери?! Ты что, в одночасье уразумел, что нахапал уже достаточно? Или просто струсил? 
— Называй как хочешь, — говорю. — Я заехал, чтобы известить тебя. У меня перед тобой должок. 
— Ну не прелесть ли он?! — скалится Паркер. — Он мне кое-что должен, и это не дает ему покоя, поэтому он считает, что обязан как меньшее из зол заехать ко мне и сообщить, что удирает от какого-то наглого юнца с "пушкой", у которого за плечами всего одна удачная драка. 
— Не перегибай! 
— Послушай, Том... — говорит он. 
Я поднимаю глаза. Паркер — единственный человек на всей Территории, который порой называет меня по имени. Но делает это очень нечасто. 
— Смотри сюда, — говорит он. — Я не любитель цветистых речей. Но ты не можешь просто взять и удрать, Том. Какие бы причины ни были, подумай прежде о самом себе. Неважно где, неважно как, но ты должен жить в ладу с собой. 
— Уж с этим-то у меня будет порядок, — говорю я. 
Паркер трясет головой. 
— Да провались все к чертям! Ты хоть представляешь, для чего вообще существует вся эта штука? Да, они заставляют нас надевать маскарадные костюмы и разгуливать с важным видом, как если бы нам принадлежал весь этот чертов мир. Но они и платят нам огромные деньги — только для того, чтобы мы были мужчинами. Более того, есть еще высшая цена. Мы должны оставаться мужчинами. Не тогда, когда это проще простого, например в самом начале карьеры. Мы должны оставаться мужчинами до конца, каким бы этот конец ни был. Мы не просто играем роли, Том. Мы живем в них, мы ставим на кон наши жизни, мы сами и есть эти роли, Том. Боже, да ведь любой может одеться ковбоем и прошвырнуться с важным видом по Главной улице. Но не каждый способен нацепить "пушку" и пустить ее в дело. 
— Побереги свое красноречие, Паркер, — говорю я. — Ты профессионален через край и поэтому данную сцену провалил. Входи снова в роль, и продолжим эпизод. 
— Черт! — говорит Паркер. — Я и гроша ломаного не дам ни за эпизод, ни за Вестерн, и вообще! Я сейчас говорю только с тобой. Том Уошберн. С тех самых пор, как ты пришел на Территорию, мы были с тобой как родные братья. А ведь тогда, в начале, ты был всего лишь напуганным до дрожи в коленках мальчишкой, и завоевал ты себе место под солнцем только потому, что показал характер. И сейчас я не позволю тебе удирать. 
— Я допиваю кофе, — говорю я, — и еду дальше. 
Внезапно Натчез изворачивается на стуле, захватывает в горсть мою рубашку и притягивает меня к себе, так что наши лица почти соприкасаются. В его другой руке я вижу нож. 
— Вытаскивай свой нож, Том. Скорее я убью тебя собственной рукой, чем позволю уехать трусом. 
Лицо Паркера совсем близко от меня, его взгляд свирепеет, он обдает меня кислым перегаром. Я упираюсь левой ногой в пол, ставлю правую ногу на край паркеровского стула и с силой толкаю. Стул Паркера опрокидывается, старик грохается на пол, и по выражению его лица я вижу, что он растерян. Я выхватываю "пушку" и целюсь ему между глаз. 
— Боже, Том! — бормочет он. 
Я взвожу курок. 
— Старый безмозглый ублюдок! — кричу я. — Ты что думаешь, мы в игрушки играем? С тех пор как пуля перебила тебе спину, ты стал малость неуклюж, зато многоречив. Ты думаешь, что есть какие-то особые правила и что только ты все о них знаешь? Но правил-то никаких нет! Не учи меня жить, и я не буду учить тебя. Ты старый калека, но, если ты полезешь на меня, я буду драться по моим законам, а не по твоим и постараюсь уложить тебя на месте любым доступным мне способом. 
Я ослабляю нажим на спусковой крючок. Глаза старого Паркера вылезают из орбит, рот начинает мелко подрагивать, он пытается сдержать себя, но не может. Он визжит не громко, но высоко-высоко, как перепуганная девчонка. 
Большим пальцем я снимаю курок со взвода и убираю "пушку". 
— Ладно, — говорю я, — может, теперь ты очнешься и вспомнишь, как оно бывает в жизни на самом деле. Я приподнимаю Паркера и подсовываю под него стул. 
— Прости, что пришлось так поступить, Натчез. 
У двери я оборачиваюсь. Паркер ухмыляется мне вслед: 
— Рад видеть, что тебе полегчало, Том. Мне следовало бы помнить, что у тебя тоже есть нервы. У всех хороших ребят, бывает, шалят нервишки. Но в драке ты будешь прекрасен. 
— Старый идиот! Не будет никакой драки! Я ведь сказал тебе: я уезжаю насовсем. 
— Удачи, Том. Задай им жару! 
— Идиот! 
Я уехал... 
Всадник переваливает через высокий гребень горы и предоставляет лошади самой отыскивать спуск к распростершейся у подножия пустыне. Слышится мягкий посвист ветра, сверкают на солнце блестки слюды, песок змеится длинными колеблющимися полосами. 
Полуденное солнце обрывает свой путь вверх и начинает спускаться. Всадник проезжает между гигантскими скальными формациями, которым резчик-ветер придал причудливые очертания. Когда темнеет, всадник расседлывает лошадь и внимательно осматривает ее копыта. Он фальшиво что-то насвистывает, наливает воду из походной фляги в свой котелок, поит лошадь, затем глубже нахлобучивает шляпу и не торопясь пьет сам. Он стреноживает лошадь и разбивает в пустыне привал. Потом садится у костерка и наблюдает, как опускается за горизонт распухшее пустынное солнце. Это высокий худой человек в потрепанном котелке дерби, к его правой ноге прихвачен ремешком "сорок четвертый" с роговой рукояткой. 
Бримстоун: заброшенный рудничный поселок на северовосточной окраине Территории. За городком вздымается созданное природой причудливое скальное образование, его именуют здесь Дьявольским Большаком. Это широкий, полого спускающийся скальный мост. Дальний конец его, невидимый из поселка, прочно упирается в землю уже за пределами Площадки — в двухстах ярдах и полутора сотнях лет отсюда. 
Я въезжаю в городок. Моя лошадь прихрамывает. Вокруг не так много людей, и я сразу замечаю знакомое лицо: черт, это тот самый веснушчатый парнишка. Он, должно быть, очень спешил, раз попал сюда раньше меня. Я проезжаю мимо, не произнося ни слова. 
Какое-то время я сижу в седле и любуюсь Дьявольским Большаком. Еще пять минут езды, и я навсегда покину Дикий Запад, покончу со всем этим — с радостями и неудачами, со страхом и весельем, с долгими тягучими днями и унылыми ночами, исполненными риска. Через несколько часов я буду с Консуэлой, я буду читать газеты и смотреть телевизор... 
Все, сейчас я пропущу стаканчик местной сивухи, а затем улепетываю... 
Я осаживаю лошадь возле салуна. Народу на улице немного прибавилось, все наблюдают за мной. Я вхожу в салун. 
У стойки там всего один человек. Это невысокий коренастый мужчина в черном кожаном жилете и черной шляпе из бизоньей кожи. Он оборачивается. За высокий пояс заткнута "пушка" без кобуры. Я никогда его прежде не видел, но знаю, кто это. 
— Привет, мистер Уошберн, — говорит он. 
— Привет, Малыш Джо, — отвечаю я. 
Он вопросительно поднимает бутылку. Я киваю. Он перегибается через стойку, отыскивает еще один стакан и наполняет его для меня. Мы мирно потягиваем виски. 
Спустя время я говорю: 
— Надеюсь, вы не очень затруднили себя поисками моей персоны? 
— Не очень, — говорит Малыш Джо. Он старше, чем я предполагал. Ему около тридцати. У него грубые, рельефные черты лица, сильно выдающиеся скулы, длинные черные, подкрученные кверху усы. Он потягивает спиртное, затем обращается ко мне очень кротким тоном: — Мистер Уошберн, до меня дошел слух, которому я не смею верить. Слух, будто вы покидаете эту Территорию вроде как в большой спешке. 
— Верно, — говорю я. 
— Согласно тому же слуху, вы не предполагали задерживаться здесь даже на такую малость, чтобы обменяться со мной приветствиями. 
— И это верно, Малыш Джо. Я не рассчитывал уделять вам свое время. Как бы то ни было, но вы уже здесь. 
— Да, я уже здесь, — говорит Малыш Джо. Он оттягивает книзу кончики усов и сильно дергает себя за нос. — Откровенно говоря, мистер Уошберн, я просто не могу поверить, что в ваши намерения не входит сплясать со мной веселый танец. Я слишком много о вас знаю, мистер Уошберн, и я просто не могу поверить этому. 
— Лучше все-таки поверьте, Джо, — говорю я ему. — Я допиваю этот стакан, затем выхожу вот через эту дверь, сажусь на свою лошадь и еду на ту сторону Дьявольского Большака. 
Малыш Джо дергает себя за нос, хмурит брови и сдвигает шляпу на затылок. 
— Никогда не думал, что услышу такое. 
— А я никогда не думал, что скажу такое. 
— Вы на самом деле не хотите выйти против меня? 
Я допиваю и ставлю стакан на стойку. 
— Берегите себя, Малыш Джо. 
Я двигаюсь по направлению к двери. 
— Тогда последнее, — говорит Малыш Джо. 
Я поворачиваюсь. Малыш Джо стоит поодаль от стойки, обе руки его хорошо видны. 
— Я не могу принудить вас к перестрелке, мистер Уошберн. Но я тут заключил маленькое пари касательно вашего котелка. 
— Слышал о таком. 
— Так что... хотя это огорчает меня намного сильнее, чем вы можете себе представить... я вынужден буду забрать его. 
Я стою лицом к Джо и ничего не отвечаю. 
— Послушайте, Уошберн, — говорит Малыш Джо, — нет никакого смысла вот так стоять и сверлить меня взглядом. Отдавайте шляпу, или начнем наши игры. 
Я снимаю котелок, расплющиваю его о локоть и пускаю блином в сторону Джо. Он поднимает дерби, не отрывая от меня глаз. 
— Вот те на! — говорит он. 
— Берегите себя, Малыш Джо. 
Я выхожу из салуна. 
Напротив салуна собралась толпа. Она ждет. Люди посматривают на двери, разговаривая приглушенными голосами. Двери салуна распахиваются, и на улицу выходит высокий худой человек с непокрытой головой. У него намечается лысина. К его правой ноге ремешком прихвачен "сорок четвертый", и похоже на то, что человек знает, как пускать его в дело. Но суть в том, что в дело он его не пустил. 
Под внимательными взглядами толпы Уошберн отвязывает лошадь, вскакивает в седло и шагом пускает ее в сторону моста. 
Двери салуна снова распахиваются. Выходит невысокий, коренастый, с суровым лицом человек, в руках он держит измятый котелок. Он наблюдает, как всадник уезжает прочь. 
Уошберн пришпоривает лошадь, та медлит в нерешительности, но наконец начинает взбираться на мост. Ее приходится постоянно понукать, чтобы она поднималась все выше и выше, отыскивая дорогу на усыпанном голышами склоне. На середине моста Уошберн останавливает лошадь, точнее, дает ей возможность остановиться. Он сейчас на высшей точке каменного моста, на вершине дуги, он замер, оседлав стык между двумя мирами, но не смотрит ни на один из них. Он поднимает руку, чтобы одернуть поля шляпы, и с легким удивлением обнаруживает, что голова его обнажена. Он лениво почесывает лоб — человек, в распоряжении которого все время мира. Затем он поворачивает лошадь и начинает спускаться туда, откуда поднялся, — к Бримстоуну. 
Толпа наблюдает, как приближается Уошберн. Она неподвижна, молчалива. Затем, сообразив, что сейчас должно произойти, все бросаются врассыпную, ищут убежища за фургонами, ныряют за корыта с водой, съеживаются за мешками с зерном. 
Только Малыш Джо Поттер остается на пыльной улице. Он наблюдает, как Уошберн спешивается, отгоняет лошадь с линии огня и медленно направляется ему навстречу. 
— Эй, Уошберн! — выкрикивает Малыш Джо. — Вернулся за шляпой? 
Уошберн ухмыляется и качает головой. 
— Нет, Малыш Джо. Я вернулся, чтобы сплясать с тобой веселый танец. 
Оба смеются, это очень смешная шутка. Внезапно мужчины выхватывают револьверы. Гулкий лай "сорок четвертых" разносится по городу. Дым и пыль застилают стрелков. 
Дым рассеивается. Мужчины по-прежнему стоят. Револьвер Малыша Джо направлен дулом вниз. Малыш Джо пытается крутануть его на пальце и видит, как он выпадает из руки. Затем валится в пыль. 
Уошберн засовывает свою "пушку" за ремешок, подходит к Малышу Джо, опускается на колени и приподнимает его голову над грязью. 
— Черт! — говорит Малыш Джо. — Это был вроде короткий танец, а, Уошберн? 
— Слишком короткий, — говорит Уошберн. — Прости, Джо... 
Но Малыш Джо не слышит этих слов. Его взгляд потерял осмысленность, глаза остекленели, тело обмякло. Кровь сочится из двух дырочек в груди, кровь смачивает пыль, струясь из двух больших выходных отверстий в спине. 
Уошберн поднимается на ноги, отыскивает в пыли свой котелок, отряхивает его, надевает на голову. Он подходит к лошади. Люди снова выбираются на улицу, слышатся голоса. Уошберн всовывает ногу в стремя и собирается вскочить в седло. 
В этот момент дрожащий тонкий голос выкрикивает: 
— Отлично, Уошберн, огонь! 
С искаженным лицом Уошберн пытается извернуться, пытается освободить стрелковую руку, пытается волчком отскочить с линии огня. Даже в этой судорожной, невероятной позе он умудряется выхватить свой "сорок четвертый" и, крутанувшись на месте, видит в десяти ярдах от себя веснушчатого парнишку; его "пушка" уже выхвачена, он уже прицелился, уже стреляет. 
Солнце взрывается в голове Уошберна, он слышит пронзительное ржание лошади, он проламывается сквозь все пыльные этажи мира, валится, а пули с глухим звуком входят в него, — с таким звуком, как если бы большим мясницким ножом плашмя шлепали по говяжьей туше. Мир разваливается на куски, киномашинка разбита, глаза — две расколотые линзы, в которых отражается внезапное крушение вселенной. Финальным сигналом вспыхивает красный свет, и мир проваливается в черноту. 
Телезритель — он и публика, он же и актер — какое-то время еще тупо смотрит на потемневший экран, потом начинает ерзать в мягком кресле и потирать подбородок. Ему, похоже, немного не по себе. Наконец он справляется с собой, громко рыгает, протягивает руку и выключает экран. 

Вечность

С такой крупной ставкой Чарлсу Денисову не следовало допускать небрежности. Изобретатель вообще не должен позволять себе небрежности, особенно если изобретение крайне значимо и явно патентабельно. Слишком уж много развелось загребущих рук, готовых захапать все, что принадлежит другому; да и людей, жирующих на творчестве неискушенных ученых, куда больше чем нужно. 
Определенный параноидальный заскок сослужил Денисону неплохую службу, но ему явно не хватало жизненно важных свойств, необходимых каждому изобретателю. Однако он не осознавал всей степени собственной небрежности, покуда пуля, выпущенная из пистолета с глушителем, не выбила кусочек гранитной стены всего в трех дюймах от его головы. Вот тогда-то он и понял. Но, как это зачастую случается, понимание пришло слишком поздно. 
Отец оставил Чарлсу Денисону не такое уж и скромное состояние, а посему он поступил в Гарвард и, отслужив положенный срок в военно-морских силах, имел возможность продолжить образование. Когда Денисову исполнилось тридцать два, он занялся частными исследованиями в собственной небольшой лаборатории в Ривердейле, штат Нью-Йорк. Областью его деятельности была биология растений; он опубликовал, несколько заслуживающих внимания статей и даже продал свою разработку нового инсектицида одной развивающейся корпорации. Гонорары помогли Денисону расширить возможности личной деятельности. 
Денисону нравилось работать в одиночку. Это соответствовало его характеру, довольно замкнутому, но вовсе не мрачному. Два-три раза в год он приезжал в Нью-Йорк посмотреть кое-какие спектакли и фильмы, не пренебрегая при этом представившимся поводом пару раз как следует выпить, после чего, удовлетворенный проведенным временем, возвращался домой, к своему добровольному уединению. Он вел холостяцкую жизнь, и, казалось, судьба предопределила ему оставаться таким. 
Вскоре после того как Денисон отметил свое сорокалетие, он натолкнулся на некую весьма интригующую путеводную нить, которая выводила его в совершенно иную область биологии. Денисон последовал за этой нитью и, распутывая таинственный клубок, медленно развивал гипотезу. Через три года, благодаря счастливому случаю, он получил окончательные доказательства. 
Денисон изобрел самый эффективный эликсир долголетия. Он не служил защитой против насильственной смерти, однако при прочих условиях мог быть справедливо назван сывороткой бессмертия. 
Вот тут-то и пришло время для осмотрительности, однако годы уединения лишили Денисона необходимой осторожности по отношению к людям и их побуждениям. Он относился с заметным невниманием к окружавшему его миру, и ему никогда не приходило в голову, что мир-то вовсе не относился с таким же невниманием к нему. 
Денисон думал только о своей сыворотке. Конечно, она была ценным и оригинальным открытием. Но вот относилась ли она к тому разряду изобретений, которые необходимо публиковать? Готов ли мир получить эликсир долголетия? 
Подобные размышления никогда не приводили Денисона в восторг. Однако со времени появления атомной бомбы многим ученым пришлось учитывать и этическую сторону своей работы. Денисом тоже учел ее и решил, что бессмертие неизбежно. 
Человечество всегда выискивало и исследовало тайны природы, пытаясь уяснить, что как устроено и каким образом действует. Если бы один не открыл огня, рычага, пороха, атомной бомбы или бессмертия, то это обязательно сделал бы другой. Человек хотел знать все тайны природы, и способа сокрыть их просто не существовало. 
Приняв на вооружение эту мрачную, но удобную философию, Денисон уложил в портфель все формулы и доказательства, засунул в карман пиджака бутылочку готового продукта на две унции и покинул свою ривердейдскую лабораторию. Уже наступил вечер, а потому Денисон планировал провести ночь в хорошем городском отеле, посмотреть фильм и на следующий день отправиться в вашингтонское Бюро патентов. 
В метро Денисон с головой ушел в чтение газеты и едва ли замечал находившихся рядом людей. Он заметил их только тогда, когда человек, сидящий справа, ткнул ему под ребра чем-то твердым. Денисон повернулся и увидел вздернутый носик маленького пистолета, упиравшегося ему в бок. Развернутая газета скрывала оружие от глаз других пассажиров. 
— В чем дело? — спросил Денисон. 
— Передайте сюда, — велел сосед. 
Денисон был ошеломлен. Об открытии знал кто-то еще кроме него самого. Откусе? И как они посмели грабить его прямо в вагоне метро? 
Потом он решил, что у него просто хотят отобрать деньги. 
— У меня совсем немного, — хрипло произнес Денисон, потянувшись за бумажником. 
Сидевший слева мужчина наклонился и шлепнул по портфелю. 
— Не деньги, — сказал он. — Микстуру бессмертия. 
Каким-то непостижимым образом они о ней знали. А что, если отказаться отдать портфель? Посмеют ли они открыть пальбу в вагоне? Правда, оружие очень малого калибра, и шум выстрелов будет заглушен грохотом метро. А может, риск оправдывает себя за такой грандиозный приз, которым обладал Денисон? 
Он быстро окинул их взглядом. Ничем не примечательные люди, одетые неброско, скорее даже мрачновато. Вид их одежды вызвал у Денисона какие-то неприятные воспоминания, но времени подробно копаться в памяти у него теперь попросту не было. Пистолет больно упирался в ребра. 
Поезд подходил к станции. Денисон взглянул на человека слева и уловил отблеск света на крошечном шприце. 
Многие изобретатели, занятые исключительно собственными мыслями, имеют замедленные реакции. Но Денисон служил на флоте и командовал орудийным расчетом. А потому сейчас он не стал считать себя пассивным участником событий. Да будь он проклят, если с такой легкостью отдаст свое изобретение. 
Денисон рванулся с места, и шприц проткнул рукав пиджака, не задев руки. Он с размаху ударил портфелем человека с пистолетом и попал ему в лоб металлическим уголком. Двери открылись, и Денисон выскочил из вагона, оставив позади выпучивших от изумления глаза грабителей, промчался вверх по лестнице и выбежал на улицу. 
Оба грабителя — один с окровавленным лбом — гнались за ним. Денисон мчался вперед, не разбирая дороги и дико озираясь в поисках полицейских. 
Сзади послышались крики преследователей: "Держи вора! Полиция! Полиция! Задержите его!" 
Они явно были готовы к встрече с полицией и несомненно стали бы утверждать, что портфель и бутылка принадлежат им. Нелепая ситуация! Вдобавок благородное негодование и уверенность в их пронзительных голосах лишали Денисона присутствия духа. Развитие событий Денисону совсем не нравилось. 
Самый лучший выход из создавшегося положения — конечно, полицейский. В портфеле полно документов, подтверждавших его личность. А его имя даже обозначено на наружной стороне крышки портфеля, Один взгляд скажет любому... 
Денисон заметил отблеск металлической пластинки. Он на бегу взглянул на нее — и оцепенел, увидев на воловьей коже крышки портфеля металлическую пластинку, прикрепленную на том месте, где раньше было обозначено его имя. 
Очевидно, это сделал человек, сидевший в вагоне слева от Денисона, когда хлопнул по портфелю. 
Денисон ковырнул пластинку, но та держалась крепко. 
"Собственность Эдварда Джеймса Флайерти, Смитфилдский институт", значилось на табличке. 
Возможно, от полицейского будет не так уж много проку. 
Однако эта проблема имела чисто академический характер, поскольку на переполненной Бронкс-стрит Денисон не замечал ни одного полицейского. Люди шарахались в стороны, когда Денисон пробегал мимо, с разинутыми ртами глазели на погоню, но не вмешивались. Ему никто не помогал, но никто и не мешал. Однако преследователи продолжали вопить: 
"Держи вора! Держи вора!" 
Весь длинный квартал уже был настороже. Люди, словно медлительная домашняя скотина, неохотно включались в действие. Побуждаемые возмущенными криками преследователей, некоторые уже начали предпринимать неуверенные попытки остановить Денисона. 
Если он не уравновесит шкалу общественного мнения, то столкнется с определенными неприятностями. Денисон переборол застенчивость и закричал: "На помощь! Грабят! Задержите их!" 
Однако его голосу не хватало морального негодования и абсолютной убежденности в своей правоте, присущих двум пронзительным голосам преследователей. 
Молодой крепыш уже было преградил путь Денисону, но в последний момент какая-то женщина утянула его в сторону. 
— Не нарывайся на неприятности, Чарли. 
— Почему никто не позовет полицейского? 
— Да? А где они, зги полицейские? 
— Я слышал, на большом пожаре в районе 178-й стрит. 
— Мы могли бы остановить этого типа. 
— Давай начинай. А я за тобой. 
Дорогу Денисону внезапно преградила четверка ухмыляющихся юнцов в черных мотоциклетных куртках и ботинках, возбужденная шансом поразвлечься и с наслаждением предвкушающая возможность почесать кулаки во имя закона и порядка. 
Увидев их, Денисон резко свернул с тротуара и помчался через дорогу на противоположную сторону улицы. И едва не угодил под автобус. 
Он быстро увернулся, упал, поднялся и побежал дальше. 
Плотный поток транспорта задержал преследователей. Денисон свернул в боковую улицу, пробежал ее до конца и выбежал на другую, слыша, как постепенно стихают визгливые голоса погони. 
Он находился в квартале массивных многоквартирных домов. Легкие Денисона горели, словно он дышал пламенем пышущей жаром печи, а в левом боку кололо так, будто он был прошит насквозь раскаленной докрасна проволокой. Тут уж ничем не поможешь, надо только передохнуть. 
И вот тут-то первая пуля, выпущенная из бесшумного оружия, выбила кусочек из гранитной стены всего в трех дюймах от головы Денисона. Именно тогда он осознал всю степень своей беспомощности. 
Денисон вытащил из кармана бутылочку. Он-то надеялся провести с сывороткой большое количество экспериментов, прежде чем опробовать ее на людях. Однако теперь выбора не оставалось. Денисон вытащил пробку и единым духом проглотил содержимое. 
И тут же побежал снова, поскольку в гранитную стену ударила еще одна пуля. Огромные кварталы многоквартирных домов, тихие и чужие, казалось, никогда не кончатся. На улицах даже не было пешеходов — только Денисон, куда медленнее, чем раньше, бежавший мимо необъятных домов с пустыми глазницами окон. 
Сзади него появился длинный черный автомобиль, обшаривающий светом фар двери и проулки. Неужели полиция? 
— Вот он! — раздался пронзительный крик одного из преследователей. 
Денисов нырнул в узенький переулок между домами, пробежал его насквозь и выскочил на другую улицу. Но там уже стояли еще два подобных автомобиля. Расположившись по противоположным сторонам квартала, автомобили светили фарами навстречу друг другу, пытаясь поймать Денисона в перекрестье лучей. Переулок, откуда выбежал Денисон, тоже был освещен светом фар первого автомобиля. Окружили! 
Денисон метнулся к ближайшему дому и рванул дверь. Заперто. Автомобили приближались. И, глядя на них, Денисон вспомнил неприятные ассоциации, уже возникавшие у него в метро. 
Оба автомобиля были... катафалками. 
Грабители в метро своими угрюмыми лицами, мрачной одеждой, монотонными галстуками и визгливыми негодующими голосами напоминали ему гробовщиков. Они и были гробовщиками! 
Ну конечно! Конечно же! Нефтяные компании могли выразить желание заблокировать изобретение дешевого горючего нового типа, которое лишало бы их прибылей; стальные корпорации могли пытаться Остановить развитие недорогого, но более прочного, чем сталь, пластика... 
А производство сыворотки бессмертия обрекало на крах владельцев похоронных бюро. 
За работой Денисона и тысяч других исследователей-биологов велось пристальное наблюдение. И как только он сделал открытие, к этому уже были готовы. 
Катафалки остановились. Из них вышли мрачные респектабельные люди в черных костюмах и жемчужно-серых галстуках и со всех сторон обступили Денисона. Портфель тут же вырвали из рук, и он мгновенно почувствовал укол иглы в плечо. Не успев ощутить предобморочное головокружение, Денисон потерял сознание. 
Придя в себя, он заметил, что сидит в кресле, по обе стороны которого стоят вооруженные люди. Прямо перед Денисоном расхаживал невзрачного вида низенький толстяк в строгом костюме. 
— Меня зовут Беннет, — представился толстячок. — Мистер Денисон, прошу прощения за насилие, которому вы подверглись. О вашем изобретении мы узнали в самый последний момент, и потому нам пришлось пойти на некоторые импровизации. Пули были только средством напугать и задержать вас. Убийство не входило в наши планы. 
— Ага. Вы просто хотели украсть мое открытие, — сказал Денисон. 
— Не совсем, — возразил мистер Беннет. — Секретом бессмертия мы владеем давно. 
— Понятно. Значит, вы хотели утаить бессмертие от людей, чтобы сохранить свой проклятый похоронный бизнес. 
— Ну разве можно быть таким наивным? — улыбнулся мистер Беннет. — Ни я, ни мои товарищи — не гробовщики. Мы придумали такую маскировку, чтобы правдоподобнее мотивировать свои действия в случае, если бы наш план захватить вас провалился. Тогда и другие подумали бы точно так же, и только так — как и вы, — что главной нашей целью было обезопасить свой бизнес. 
Денисон нахмурился и, наблюдая за толстяком, ждал продолжения. 
— Маскировка для нас — обычное дело, — все еще улыбаясь, пояснил мистер Беннет. — Возможно, до вас доходили слухи о новом карбюраторе, разработку которого прикрыли бензиновые компании? Или об универсальном источнике пищи, который утаивают главные поставщики продовольствия? Или о новом синтетическом материале, которому так и не дали появиться хлопкопроизводители? Это все наша работа! А изобретения закончили свой путь здесь. 
— Вы пытаетесь произвести на меня впечатление? — спросил Денисон. 
— Естественно. 
— Зачем же вам понадобилось мешать мне запатентовать сыворотку бессмертия? 
— Мир еще не готов для нее, — объяснил мистер Беннет. 
— Он не готов для многого, — заявил Денисон. — Почему же вы не заблокировали изобретение атомной бомбы? 
— Пытались. Хотели сделать это под маской корыстных интересов угле— и нефтедобывающих компаний, но допустили ошибку. Однако в других случаях мы добились успеха поразительное количество раз. 
— И какова же ваша цель? 
— Благополучие Земли, — торжественно провозгласил мистер Беннет. Представьте себе, что произойдет, если люди получат вашу сыворотку. Проблемы рождаемости, производства пищи, жизненного пространства — осложнится буквально все. Напряженность усилится, и война станет реальной угрозой... 
— Да ну? — удивился Денисон. — А по-моему, дела и сейчас обстоят именно таким образом. И без всякого там бессмертия. Более того, вопли о гибели мира раздавались после любого изобретения или открытия. Будь то порох, печатный пресс, нитроглицерин, атомная бомба — все они давно бы уничтожили человечество. Однако люди научились управлять ими. Именно так и должно быть! Вы не сможете повернуть историю вспять и закрыть уже сделанное кем-то открытие. Уж если оно есть, человечество должно о нем узнать! 
— Да, но с кровавыми, бессмысленными и бесполезными последствиями, — с отвращением заметил мистер Беннет. 
— Человек таков, каков он есть. 
— Нет, если руководить им надлежащим образом, — заявил мистер Беннет. 
— Нет? 
— Именно нет, — подтвердил мистер Беннет. — Видите ли, сыворотка бессмертия обеспечит решение проблемы политической власти. Правление неизменной просвещенной элиты — гораздо лучшая форма правления, несравненно лучшая, чем подверженная ошибкам недееспособная демократия. Но обратимся к истории: такая элита — монархия, олигархия, диктатура или же хунта — не способна увековечить себя. Лидеры умирают, а последователи начинают драться друг с другом за власть, после чего неизбежно наступает хаос. С бессмертием этот последний недостаток будет ликвидирован, то есть не будет прерываться линия лидерства, поскольку лидеры воцарятся навсегда. 
— Постоянная диктатура, — съязвил Денисон. 
— Да. Постоянное правление небольшой, тщательно отобранной элитарной группы, основанное на исключительном праве обладания бессмертием. Такова историческая неизбежность. Единственный вопрос в том, кому первому удастся захватить власть. 
— И вы считаете, что это сделаете именно вы, — заявил Денисон. 
— Конечно, наша организация пока еще малочисленна, но абсолютно крепка. И она укрепляется с каждым новым изобретением, попадающим к нам в руки, и каждым новым ученым, присоединяющимся к нам. Пришло наше время, Денисон! Мы бы хотели видеть вас в своих рядах, среди элиты. 
— То есть вы хотите, чтобы я присоединился к вам? — изумился Денисон. 
— Естественно. Наша организация нуждается в мозгах ученых, способных спасти человечество от самого себя. 
— Нет уж, увольте, — сказал Денисон. Сердце его учащенно забилось. 
— Вы не хотите к нам присоединиться? 
— Мне бы хотелось видеть всех вас повешенными. Мистер Беннет задумчиво кивнул и сморщил маленькие губки. 
— Вы выпили свою сыворотку — не так .ли? Денисон кивнул. 
— Полагаю, это означает, что вы убьете меня прямо сейчас? 
— Мы не убиваем, — сказал мистер Беннет. — Мы в основном выжидаем. Я думаю, вы разумный человек и, вероятно, еще посмотрите на суть вещей с нашей точки зрения. Мы будем рядом очень-очень долго. Поэтому воля ваша. Уведите его. 
Денисова посадили в лифт и опустили глубоко под землю. Потом провели во длинному коридору, вдоль которого стояли вооруженные люди. Денисон с конвоирами прошли четыре массивные двери и остановились у пятой. Узника втолкнули внутрь, и дверь за ним закрылась. 
Он попал в большое, хорошо обставленное помещение. Примерно двадцать человек, находившихся там, подошли поприветствовать его. 
Один из них, приземистый, кряжистый мужчина, оказался старым знакомым Денисона по университету. 
— Неужто Джим Феррис? 
— Точно, — подтвердил Феррис. — Добро пожаловать в Клуб бессмертных, Денисон. 
— Я читал, что ты в прошлом году погиб в авиакатастрофе. 
— Я просто... исчез, — с печальной улыбкой заметил Феррис. — После изобретения сыворотки бессмертия. Так же, как и прочие. 
— Все? 
— Из присутствующих здесь пятнадцать человек изобрели сыворотку независимо друг от друга. Остальные добились успехов в других областях. Самый старый член нашего клуба — доктор Ли, изобретатель сыворотки, пропавший в Сан-Франциско в 1911 году. А ты — наше последнее приобретение. Наш клуб, наверное, самое охраняемое на Земле место. 
— Тысяча девятьсот одиннадцатый! — только и смог вымолвить Денисон. На него навалилось отчаяние, и он тяжело рухнул в кресло. — Значит, надежды на спасение нет? 
— Никакой. Нам предоставлены четыре возможности, на выбор, — объяснил Феррис. — Некоторые уходят от нас и присоединяются к "гробовщикам". Другие кончают жизнь самоубийством. Третьи — их немного — сходят с ума. А оставшиеся образовали Клуб бессмертных. 
— Для чего? — изумленно спросил Денисон. 
— Чтобы выбраться отсюда, — ответил Феррис. — Добыть свободу и подарить наши открытия миру. Чтобы преградить этим зарвавшимся диктаторчикам путь наверх. 
— Но ведь они же должны быть в курсе ваших планов. 
— Конечно. Однако они позволяют нам жить, потому что — и довольно часто кое-кто теряет надежду и присоединяется к ним. И они не думают, что мы когда-нибудь вырвемся отсюда. Они слишком самодовольны. Типичный недостаток всех новоявленных элит и основная причина их падения. 
— Но ты же сказал, что это самое охраняемое место на Земле. 
— Да, — подтвердил Феррис. 
— А кто-нибудь из вас пытался отсюда выбраться за последние пятьдесят лет? Ведь для освобождения понадобится вечность! 
— Вечность — как раз именно то, что мы имеем, — сказал Феррис. — Однако мы надеемся, что столь длительный срок нам не потребуется. Каждый новичок приносит свои планы и идеи. Что-нибудь да сработает, обязательно. 
— Вечность. — Денисон закрыл лицо руками. 
— Ты можешь присоединиться к ним, — твердым голосом произнес Феррис. — Или покончить с собой. Либо просто сидеть в уголке и потихонечку сходить с ума. Выбирай. 
Денисон уставился в потолок. 
— Я должен быть честен и с вами и с собой. Не уверен, что мы выберемся. Более того, я даже не уверен, что кто-нибудь из вас думает, будто мы сможем это сделать. 
Феррис пожал плечами. 
— А с другой стороны, — продолжал Денисон, — считаю это чертовски привлекательной идеей. И если вы введете меня в курс дела, я пожертвую всем ради проекта "Вечность". И будем надеяться, что их самодовольство сохранится. 
— Наверняка, — сказал Феррис. 
Освобождение, конечно, не потребовало вечности. Через каких-то сто тридцать семь лет Денисону и его коллегам удалось вырваться из заточения и раскрыть заговор "гробовщиков". "Гробовщики" предстали перед Высшим Судом по обвинению в похищении людей, тайной подготовке свержения правительства и нелегальном владении бессмертием. Вину признали по всем статьям обвинения, а наказание определили суммарным сроком. 
Однако Денисон и его коллеги тоже незаконно обладали бессмертием, что являлось исключительной привилегией нынешней правящей элиты. Их не предали смертной казни ввиду большой услуги, оказанной государству Клубом бессмертных. 
Но прощение оказалось преждевременным. Спустя несколько месяцев члены Клуба бессмертных ушли в подполье, открыто провозгласив своей целью свержение правящей элиты и распространение бессмертия в массы. Проект "Вечность", как именовали его сами члены клуба, получил поддержку у диссидентов, которых еще не успели арестовать. Однако это не считалось серьезной угрозой. 
Но сия уклонистская акция никоим образом не умаляет славы Клуба, коей он себя покрыл, совершив побег от "гробовщиков". Гениальный способ, с помощью которого Денисон и его коллеги выбрались из, казалось бы, неприступной тюрьмы, используя лишь стальную пряжку от брючного ремня, моток вольфрамовой проволоки, три куриных яйца и двенадцать химикалий, без труда и задержки добываемых из человеческого тела, слишком хорошо известен, чтобы о нем здесь липший раз упоминать. 

Охота

Это был последний сбор личного состава перед Всеобщим Слетом Разведчиков, и на него явились все патрули. Патрулю 22 — "Парящему соколу" было приказано разбить лагерь в тенистой ложбине и держать щупальца востро. Патруль 31 — "Отважный бизон" совершал маневры возле маленького ручья. "Бизоны" отрабатывали навыки потребления жидкости и возбужденно смеялись от непривычных ощущений. 
А патруль 19 — "Атакующий мираш" ожидал разведчика Дрога, который по обыкновению опаздывал. 
Дрог камнем упал с высоты десять тысяч футов, в последний момент принял твердую форму и торопливо вполз в круг разведчиков. 
— Привет, — сказал он. — Прошу прощения. Я понятия не имел, который час... 
Командир патруля кинул на него гневный взгляд: 
— Опять не по уставу, Дрог?! 
— Виноват, сэр, — сказал Дрог, поспешно выпрастывая позабытое щупальце. 
Разведчики захихикали. Дрог залился оранжевой краской смущения. Если бы можно было стать невидимым! 
Но как раз сейчас этого делать не годилось. 
— Я открою наш сбор Клятвой Разведчиков, — начал командир и откашлялся. — Мы, юные разведчики планеты Элбонай, торжественно обещаем хранить и лелеять навыки наших предков-пионеров. С этой целью мы, разведчики, принимаем форму, от рождения дарованную нашим праотцам, покорителям девственных просторов Элбоная. Таким образом, мы полны решимости... 
Разведчик Дрог подстроил слуховые рецепторы, чтобы усилить тихий голос командира. Клятва всегда приводила его в трепет. Трудно себе представить, что прародители когда-то были прикованы к планетарной тверди. Ныне элбонайцы обитали в воздушной среде на высоте двадцати тысяч футов, сохраняя минимальный объем тела, питались космической радиацией, воспринимали жизнь во всей полноте ощущений и спускались вниз лишь из сентиментальных побуждений или в связи с ритуальными обрядами. Эра Пионеров осталась в далеком прошлом. Новая история началась с Эры Субмолекулярной Модуляции, за которой последовала нынешняя Эра Непосредственного Контроля. 
— ...прямо и честно, — продолжал командир. — И мы обязуемся, подобно им, пить жидкости, поглощать твердую пищу и совершенствовать мастерство владения их орудиями и навыками. 
Торжественная часть закончилась, и молодежь рассеялась по равнине. Командир патруля подошел к Дрогу. 
— Это последний сбор перед слетом, — сказал он. 
— Я знаю, — ответил Дрог. 
— В патрульном отряде "Атакующий мираш" ты единственный разведчик второго класса. Все остальные давно получили первый класс или, по меньшей мере, звание Младшего Пионера. Что подумают о нашем патруле? 
Дрог поежился. 
— Это не только моя вина, — сказал он. — Да, конечно, я не выдержал экзаменов по плаванию и изготовлению бомб, но это мне просто не дано! Несправедливо требовать, чтобы я знал все! Даже среди пионеров были узкие специалисты. Никто и не требовал, чтобы каждый... 
— А что ты умеешь делать? — перебил командир. 
— Я владею лесным и горным ремеслом, — горячо выпалил Дрог, выслеживанием и охотой. 
Командир изучающе посмотрел на него, а затем медленно произнес: 
— Слушай, Дрог, а что если тебе предоставят еще один, последний шанс получить первый класс и заработать к тому же знак отличия? 
— Я готов на все! — вскричал Дрог. 
— Хорошо, — сказал командир. — Как называется наш патруль? 
— "Атакующий мираш", сэр. 
— А кто такой мираш? 
— Огромный свирепый зверь, — быстро ответил Дрог. — Когда-то они водились на Элбонае почти всюду и наши предки сражались с ними не на жизнь, а на смерть. Ныне мираши вымерли. 
— Не совсем, — возразил командир. — Один разведчик, исследуя леса в пятистах милях к северу отсюда, обнаружил в квадрате с координатами Ю-233 и З-482 стаю из трех мирашей. Все они самцы, и, следовательно, на них можно охотиться. Я хочу, чтобы ты, Дрог, выследил их и подкрался поближе, применив свое искусство в лесном и горном ремеслах. Затем, используя лишь методы и орудия пионеров, ты должен добыть и принести шкуру одного мираша. Ну как, справишься? 
— Уверен, сэр! 
— Приступай немедленно, — велел командир. — Мы прикрепим шкуру к нашему флагштоку и безусловно заслужим похвалу на слете. 
— Есть, сэр! Дрог торопливо сложил вещи, наполнил флягу жидкостью, упаковал твердую пищу и отправился в путь. 
Через несколько минут он левитировал к квадрату Ю-233 — З-482. Перед ним расстилалась дикая романтическая местность — изрезанные скалы и низкорослые деревья, покрытые густыми зарослями долины и заснеженные горные пики. Дрог огляделся с некоторой опаской. 
Докладывая командиру, он погрешил против истины. 
Дело в том, что он был не особенно искушен ни в лесном и горном ремеслах, ни в выслеживании и охоте. По-правде говоря, он вообще ни в чем не был искушен — разве что любил часами мечтательно витать в облаках на высоте пять тысяч футов. Что если ему не удастся обнаружить мираша? Что если мираш обнаружит его первым? 
Нет, этого не может быть, успокоил себя Дрог. На худой конец, всегда успею жестибюлировать. Никто и не узнает. 
Через мгновение он уловил слабый запах мираша. А потом в двадцати метрах от себя заметил какое-то движение возле странной скалы, похожей на букву Т. 
Неужели все так и сойдет — просто и гладко? Что ж, прекрасно! Дрог принял надлежащие меры маскировки и потихоньку двинулся вперед. 
Солнце пекло невыносимо; горная тропа все круче ползла вверх. Пакстон взмок, несмотря на теплозащитный комбинезон. К тому же ему до тошноты надоела роль славного малого. 
— Когда, наконец, мы отсюда улетим? — не выдержал он. Герера добродушно похлопал его по плечу: 
— Ты что, не хочешь разбогатеть? 
— Мы уже богаты, — возразил Пакстон. 
— Не так чтобы уж очень, — сказал Герера, и на его продолговатом, смуглом, изборожденном морщинами лице блеснула ослепительная улыбка. 
Подошел Стелмэн, пыхтя под тяжестью анализаторов. Он осторожно опустил аппаратуру на тропу и сел рядом. 
— Как насчет передышки, джентльмены? 
— Отчего же нет? — отозвался Герера. — Времени у нас хоть отбавляй. 
Он сел и прислонился спиной к Т-образной скале. 
Стелмэн раскурил трубку, а Герера расстегнул "молнию" и извлек из кармана комбинезона сигару. Пакстон некоторое время наблюдал за ними. 
— Так когда же мы улетим с этой планеты? — наконец спросил он. — Или мы собираемся поселиться здесь навеки? 
Герера лишь усмехнулся и щелкнул зажигалкой, раскуривая сигару. 
— Мне ответит кто-нибудь?! — закричал Пакстон. 
— Успокойся. Ты в меньшинстве, — произнес Стелмэн. — В этом предприятии мы участвуем как три равноправных партнера. 
— Но деньги-то — мои! — заявил Пакстон. 
— Разумеется. Потому тебя и взяли. Герера имеет большой практический опыт работы в горах. Я хорошо подкован в теории, к тому же права пилота только у меня. А ты дал деньги. 
— Но корабль уже ломится от добычи! — воскликнул Пакстон. — Все трюмы заполнены до отказа! Самое время отправиться в какое-нибудь цивилизованное местечко и начать тратить. 
— У нас с Герерой нет твоих аристократических замашек, — с преувеличенным терпением объяснил Стелмэн. — Зато у нас с Герерой есть невинное желание набить сокровищами каждый корабельный закуток. Самородки золота — в топливные баки, изумруды — в жестянки из-под муки, а на палубу — алмазов по колено. Здесь для этого самое место. Вокруг бешеное богатство, которое так и просится, чтобы подобрали. Мы хотим быть бездонно, до отвращения богатыми, Пакстон. 
Пакстон не слушал. Он напряженно уставился на что-то у края тропы. 
— Это дерево только что шевельнулось, — низким голосом проговорил он. 
Герера разразился смехом. 
— Чудовище, надо полагать, — презрительно бросил он. 
— Спокойно, — мрачно произнес Стелмэн. — Мой мальчик, я не молод, толст и легко подвержен страху. Неужели ты думаешь, что я оставался бы здесь, существуй хоть малейшая опасность? 
— Вот! Снова шевельнулось! 
— Три месяца назад мы тщательно обследовали всю планету, — напомнил Стелмэн, — и не обнаружили ни разумных существ, ни опасных животных, ни ядовитых растений. Верно? Все, что мы нашли, — это леса и горы, и золото, и озера, и изумруды, и реки, и алмазы. Да будь здесь что-нибудь, разве оно не напало бы на нас давным-давно? 
— Говорю вам, я видел, как это дерево шевельнулось! — настаивал Пакстон. 
Герера поднялся. 
— Это дерево? — спросил он Пакстона. 
— Да. Посмотри, оно даже не похоже на остальные. Другой рисунок коры... 
Неуловимым отработанным движением Герера выхватил из кобуры бластер "Марк-2" и трижды выстрелил. Дерево и кустарник на десять метров вокруг него вспыхнули ярким пламенем и рассыпались в прах. 
— Вот уже никого и нет, — Подытожил Герера. 
— Я слышал, как оно вскрикнуло, когда ты стрелял. 
— Ага. Но теперь-то оно мертво, — успокаивающе произнес Герера. — Как заметишь, что кто-то шевелится, сразу скажи мне, и я пальну. А теперь давайте соберем еще немного изумрудиков, а? 
Пакстон и Стелмэн подняли свои ранцы и пошли вслед за Герерой по тропе. 
— Непосредственный малый, правда? — с улыбкой промолвил Стелмэн. 
Дрог медленно приходил в себя. Огненное оружие мираша застало его врасплох, когда он принял облик дерева и был совершенно не защищен. Он до сих пор не мог понять, как это случилось. Не было ни запаха страха, ни предварительного фырканья, ни рычания, вообще никакого предупреждения! Мираш напал совершенно неожиданно, со слепой, безрассудной яростью, не разбираясь, друг перед ним или враг. 
Только сейчас Дрог начал постигать натуру противостоящего ему зверя. 
Он дождался, когда стук копыт мирашей затих вдали, а затем, превозмогая боль, попытался выпростать оптический рецептор. Ничего не получилось. На миг его захлестнула волна отчаянной паники. Если повреждена центральная нервная система, это конец. 
Он снова сосредоточился. Обломок скалы сполз с его тела, и на этот раз попытка завершилась успехом: он мог воспрянуть из пепла. Дрог быстро провел внутреннее сканирование и облегченно вздохнул. Он был на волосок он смерти. Только инстинктивная квондикация в момент вспышки спасла ему жизнь. 
Дрог задумался было над своими дальнейшими действиями, но обнаружил, что потрясение от этой внезапной, непредсказуемой атаки начисто отшибло память о всех охотничьих уловках. Более того, он обнаружил, что у него вообще пропало всякое желание встречаться со столь опасными мирашами снова... 
Предположим, он вернется без этой идиотской шкуры... Командиру можно сказать, что все мираши оказались самками и, следовательно, подпадали под охрану закона об охоте. Слово Юного Разведчика ценилось высоко, так что никто не станет повергать его сомнению, а тем более перепроверять. 
Но нет, это невозможно! Как он смел даже подумать такое?! 
Что э, мрачно усмехнулся Дрог, остается только сложить с себя обязанности разведчика и покончить со всем этим нелепым занятием лагерные костры, пение, игры, товарищество... 
Никогда! — твердо решил Дрог, взяв себя в руки. Он ведет себя так, будто имеет дело с дальновидным противником. П ведь мираши — даже не разумные существа. Ни одно создание, лишенное щупалец, не может иметь развитого интеллекта. Так гласил неоспоримый закон Этлиба. 
В битве между разумом и инстинктивной хитростью всегда побеждает разум. Это неизбежно. Надо лишь придумать, каким способом. 
Дрог опять взял след мирашей и пошел по запаху. Какое бы старинное оружие ему использовать? Маленькую атомную бомбу? Вряд ли, Это может погубить шкуру. 
Вдруг он рассмеялся. На самом деле все очень просто, стоит лишь хорошенько пошевелить мозгами. Зачем вступать в непосредственный контакт с мирашем, если это так опасно? Настала пора прибегнуть к помощи разума, воспользоваться знанием психологии животных, искусством западни и приманки. 
Вместо того чтобы выслеживать мирашей, он отправится к их логову. 
И там устроит ловушку. 
Они подходили к временному лагерю, разбитому в пещере, уже на закате. Каждая скала, каждый пик бросали резкие, четко очерченные тени. Пятью милями ниже, в долине, лежал из красный отливающий серебром корабль. Ранцы были набиты изумрудами — небольшими, на идеального цвета. 
В такие предзакатные часы Пакстон мечтал о маленьком городке в Огайо, сатураторе с газированной водой и девушке со светлыми волосами. Герера улыбался про себя, представляя, как лихо он промотает миллиончик-другой, прежде чем всерьез займется скотоводством. А Стелмэн формулировал основные положения своей докторской диссертации, посвященной внеземным залежам полезных ископаемых. 
Все они пребывали в приятном умиротворенном настроении. Пакстон полностью оправился от пережитого потрясения и теперь страстно желал, чтобы кошмарное чудовище все-таки появилось — предпочтительно зеленое — и чтобы оно преследовало очаровательную полураздетую женщину. 
— Вот мы и дома, — сказал Стелмэн, когда они подошли к пещере. — Как насчет тушеной говядины? 
Сегодня была его очередь готовить. 
— С луком! — потребовал Пакстон. Он ступил в пещеру и тут же резко отпрыгнул назад. Что это? 
В нескольких футах от входа дымился небольшой ростбиф, рядом красовались четыре крупных бриллианта и бутылка виски. 
— Занятно, — сказал Стелмэн. — Что-то мне это не нравится. 
Пакстон нагнулся, чтобы подобрать бриллиант. Герера оттащил его. 
— Это может быть мина-ловушка. 
— Проводов не видно, — возразил Пакстон. 
Герера уставился на ростбиф, бриллианты и бутылку виски. Вид у него был самый разнесчастный. 
— Этой штуке я не верю ни на грош, — заявил он. 
— Может быть, здесь все-таки есть туземцы? — предположил Стелмэн. Такие, знаете, робкие, застенчивые. А этот дар — знак доброй воли. 
— Ага, — саркастически подхватил Герера. — Специально ради нас они сгоняли на Землю за бутылочкой "Старого космодесантного". 
— Что же нам делать? — спросил Пакстон. 
— Не соваться куда не надо, — отрубил Герера. — Ну-ка, осади назад. 
Он отломил от ближайшего дерева длинный сук и осторожно потыкал в бриллианты. 
— Видишь, ничего страшного, — заметил Пакстон. 
Длинный травяной стебель, на котором стоял Герера, туго обвился вокруг его лодыжек. Почва под ним заколыхалась, обрисовался аккуратный диск футов пятнадцати в диаметре и, обрывая корневища дернины, начал подниматься в воздух. Герера попытался спрыгнуть, но трава вцепилась в него тысячами зеленых щупалец. 
— Держись! — завопил Пакстон, рванулся вперед и уцепился за край поднимающегося диска. 
Диск резко накренился, замер на мгновение и стал опять подниматься. Но Герера уже выхватил нож и яростно кромсал траву вокруг своих ног. Стелмэн вышел из оцепенения, лишь когда увидел ноги Пакстона на уровне своих глаз. Он схватил Пакстона за лодыжки, снова задержав подъем диска. Тем временем Герера вырвал из пут одну ногу и переметнул тело через край диска. Крепкая трава какое-то время еще держала его за вторую ногу, но затем стебли, не выдержав тяжести, оборвались, и Герера головой вперед полетел вниз. Лишь в последний момент он вобрал голову в плечи мим умудрился приземлиться на лопатки. Пакстон отпустил край диска и рухнул на Стелмэна. 
Травяной диск, унося ростбиф, виски и бриллианты, продолжал подниматься, пока не исчез из виду. 
Солнце село. Не произнося ни слова, трое мужчин вошли в пещеру с бластерами наизготовку. 
— Ночью по очереди будем нести вахту, — отчеканил Герера. 
Пакстон и Стелмэн согласно кивнули. 
— Пожалуй, ты прав, Пакстон, — сказал Герера. — Что-то мы здесь засиделись. 
— Чересчур засиделись, — уточнил Пакстон. Герера пожал плечами. 
— Как только рассветет, возвращаемся на корабль и стартуем. 
— Если только сможем добраться до корабля, — не удержался Стелмэн. 
Дрог был совершенно обескуражен. С замиранием сердца следил он, как раньше срока сработала ловушка, как боролся мираш за свободу и как он наконец обрел ее. А какой это был великолепный мираш! Самый крупный из трех! 
Теперь он знал, в чем допустил ошибку. Он излишнего рвения он переборщил с наживкой. Одних минералов было бы вполне достаточно, ибо, как всем известно, мираши обладают повышенным тропизмом к минералам. Так нет же! Ему понадобилось улучшить методику пионеров, ему, видите ли, захотелось присовокупить еще и пищевое стимулирование. Неудивительно, что мираши ответили удвоенной подозрительностью, ведь их органы чувств подверглись колоссальной перегрузке. 
Теперь они были взбешены, насторожены и предельно опасны. 
А разъяренный мираш — это одно из самых ужасающих зрелищ в Галактике. 
Когда две луны Элбоная поднялись в западной части небосклона, Дрог почувствовал себя страшно одиноким. Он мог видеть костер, который мираши развели перед входом в пещеру, а телепатическим зрением разбирал самих мирашей, скорчившихся внутри, — органы чувств на пределе, оружие наготове. 
Неужели ради одной-единственной шкуры мираша стоило так рисковать? 
Дрог предпочел бы парить на высоте пяти тысяч футов, лепить из облаков фигуры и мечтать. Как хорошо впитывать солнечную радиацию, а не поглощать эту дрянную твердую пищу, завещанную предками. Какой прок от этих охот и выслеживаний? Явно никакого! Бесполезные навыки, с которыми его народ уже давным-давно расстался. 
Был момент, когда Дрог уже почти убедил себя. Но тут же, в озарении, с которым приходит истинное постижение природы вещей, он понял, в чем дело. 
Действительно, элбонайцам давно уже стали тесны рамки конкурентной борьбы, эволюция вывела их из-под угрозы кровавой бойни за место под солнцем. Но Вселенная велика, она таит в себе множество неожиданностей. Кому дано предвидеть будущее? Кто знает, с какими еще опасностями придется столкнуться расе элбонайцев? И смогут ли они противостоять угрозе, если утратят охотничий инстинкт? 
Нет, заветы предков незыблемы и верны, они не дают забыть, что миролюбивый разум слишком хрупок для этой неприветливой Вселенной. 
Остается добыть шкуру мираша, либо погибнуть с честью. 
Самое важное сейчас — выманить их из пещеры. Наконец-то к Дрогу вернулись охотничьи навыки. 
Быстро и умело он сотворил манок для мираша. 
— Вы слышали? — спросил Пакстон. 
— Вроде бы какие-то звуки, — сказал Стелмэн, и все прислушались. 
Звук повторился. "О-о, на помощь! Помогите!" — кричал голос. 
— Это девушка! — Пакстон вскочил на ноги. 
— Это похоже на голос девушки, — поправил Стелмэн. 
— Умоляю, помогите! — взывал девичий голос. — Я долго не продержусь. Есть здесь кто-нибудь? Помогите! 
Кровь хлынула к лицу Пакстона. Воображение тут же нарисовало трогательную картину: маленькое хрупкое существо жмется к потерпевшей крушение спортивной ракете ( какое безрассудство — пускаться в подобные путешествия!), со всех сторон на него надвигаются чудовища — зеленые, осклизлые, а за ними появляется Он — главарь чужаков, отвратительный вонючий монстр. 
Пакстон подобрал запасной бластер. 
— Я выхожу, — хладнокровно заявил он. 
— Сядь, кретин! — приказал Герера. 
— Но вы же слышали ее, разве нет? 
— Никакой девушки тут быть не может, — отрезал Герера. — Что ей делать на такой планете? 
— Вот это я и собираюсь выяснить, — заявил Пакстон, размахивая двумя бластерами. — Может, какой-нибудь там лайнер потерпел крушение, а может, она решила поразвлечься и угнала чью-то ракету... 
— Сесть! — Заорал Герера. 
— Он прав, — Стелмэн попытался урезонить Пакстона. — Даже если девушка и впрямь где-то там объявилась, в чем я сомневаюсь, то мы все равно помочь ей никак не сможем. 
— О-о, помогите, помогите, оно сейчас догонит меня! — визжал девичий голос. 
— Прочь с дороги, — угрожающим басом заявил Пакстон. 
— Ты действительно выходишь? — с недоверием поинтересовался Герера. 
— Хочешь мне помешать? 
— Да нет, валяй, — Герера махнул в сторону выхода. 
— Мы не можем позволить ему уйти! — Стелмэн ловил ртом воздух. 
— Почему же? Дело хозяйское, — безмятежно промолвил Герера. 
— Не беспокойтесь обо мне, — сказал Пакстон. — Я вернусь через пятнадцать минут — вместе с девушкой! 
Он повернулся на каблуках и направился к выходу. Герера подался вперед и рассчитанным движением опустил на голову Пакстона полено, заготовленное для костра. Стелмэн подхватил обмякшее тело. 
Они уложили Пакстона в дальнем конце пещеры и продолжили бдение. Бедствующая дама стонала и молила о помощи еще часов пять. Слишком долго даже для многосерийной мелодрамы. Это потом вынужден был признать и Пакстон. 
Наступил сумрачный дождливый рассвет. Прислушиваясь к плеску воды, Дрог все еще сидел в своем укрытии метрах в ста от пещеры. Вот мираши вышли плотной группой, держа наготове оружие. Их глаза внимательно обшаривали местность. 
Почему провалилась попытка с манком? Учебник Разведчика утверждал, что это вернейшее средство привлечь самца мираша. Может быть, сейчас не брачный сезон? 
Стая мирашей двигалась в направлении металлического яйцевидного снаряда, в котором Дрог без труда признал примитивный пространственный экипаж. Сработан он, конечно, грубо, но мираши будут в нем в безопасности. 
Разумеется, он мог парадизировать их и покончить с этим делом. Но такой поступок был бы слишком негуманным. Древних элбонайцев отличали прежде всего благородство и милосердие, и каждый Юный Разведчик старался подражать им в этом. К тому же парадизирование не входило в число истинно пионерских методов. 
Оставалось безграмоция. Это был старейший трюк, описанный в книге, но чтобы он удался, следовало подобраться к мирашам как можно ближе. Впрочем, Дрогу уже нечего было терять. 
И, к счастью, погодные условия были самые благоприятные. 
Все началось с туманной дымки, стелющейся над землей. Но по мере того как расплывчатое солнце взбиралось по серому небосклону, туман поднимался и густел. 
Обнаружив это, Герера в сердцах выругался. 
— Давайте держаться ближе друг к другу! Вот несчастье-то! 
Вскоре они уже шли, положив левую руку на плечо впереди идущего. Правая рука сжимала бластер. Туман вокруг был непроницаемым. 
— Герера? 
— Да. 
— Ты уверен, что мы идем в правильном направлении? 
— Конечно. Я взял азимут по компасу еще до того, как туман сгустился. 
— А если компас вышел из строя? 
— Не смей и думать об этом! 
Они продолжали двигаться, осторожно нащупывая дорогу между скальными обломками. 
— По-моему, я вижу корабль, — сказал Пакстон. 
— Нет, еще рано, — возразил Герера. 
Стелмэн, споткнувшись о камень, выронил бластер, наощупь подобрал его и стал шарить рукой в поисках плеча Гереры. Наконец он нащупал его и двинулся дальше. 
— Кажется, мы почти дошли, — сказал Герера. 
— От души надеюсь, — выдохнул Пакстон. — С меня хватит. 
— Думаешь, та девочка ждет тебя на корабле? 
— Не береди душу! 
— Ладно, — смирился Герера. — Эй, Стелмэн, лучше по-прежнему держись за мое плечо. Не стоит нам разделятся. 
— А я и так держусь, — отозвался Стелмэн. 
— Нет, не держишься! 
— Да держусь, тебе говорят! 
— Слушай, кажется мне лучше знать, держится кто-нибудь за мое плечо или нет. 
— Это твое плечо, Пакстон? 
— Нет, — ответил Пакстон. 
— Плохо, — сказал Стелмэн очень медленно. — Это совсем плохо. 
— Почему? 
— Потому что я определенно держусь за чье-то плечо. 
— Ложись! — заорал Герера. — Немедленно ложитесь оба! Дайте мне возможность стрелять! 
Но было уже поздно. В воздухе разлился кисло-сладкий аромат. Стелмэн и Пакстон вдохнули его и потеряли сознание. Герера слепо рванулся вперед, стараясь задержать дыхание, споткнулся, перелетел через камень, попытался подняться на ноги и... 
И все провалилось в черноту. 
Туман внезапно растаял. На равнине стоял один лишь Дрог. Он триумфально улыбался. Вытащив разделочный нож с длинным узким лезвием, он склонился над ближайшим мирашем... 
Космический корабль несся к Земле с такой скоростью, что подпространственный двигатель того и гляди мог полететь ко всем чертям. Сгорбившийся над пультом управления Герера наконец взял себя в руки и убавил скорость. Его лицо, с которого обычно не сходил красивый ровный загар, все еще сохраняло пепельный оттенок, а пальцы дрожали над пультом. 
Из спального отсека вышел Стелмэн и устало плюхнулся в кресло второго пилота. 
— Как там Пакстон? — спросил Герера. 
— Я накачал его дроном-3, — ответил Стелмэн. — С ним все будет в порядке. 
— Хороший малый, — заметил Герера. 
— Думаю, это просто шок, — сказал Стелмэн. — Когда придет в себя, я усажу его пересчитывать алмазы. Это, насколько я понимаю, будет для него лучше всякой другой терапии. 
Герера усмехнулся, лицо его стало обретать обычный цвет. 
— Теперь, когда все позади, пожалуй, и мне стоит подзаняться алмазной бухгалтерией. 
Внезапно его удлиненное лицо посерьезнело. 
— Но все-таки, Стелмэн, кто мог нас выручить? Никак этого не пойму! 
Слет Разведчиков удался на славу. Патруль 22 — "Парящий сокол" разыграл короткую пантомиму, символизирующую освобождение Элбоная. Патруль 31 — "Отважные бизоны" облачились в настоящие пионерские одежды. 
А во главе патруля 19 — "Атакующий мираш" — двигался Дрог, теперь уже Разведчик первого класса, удостоенный особого знака отличия. Он нес флаг своего патруля (высокая честь для разведчика!), и все, завидя Дрога, громко приветствовали его. 
Ведь на древке гордо развевалась прочная, отлично выделанная, ни с чем не сравнимая шкура взрослого мираша — ее молнии, пряжки, циферблаты, пуговицы весело сверкали на солнце. 

Земля, воздух, огонь и вода

Радио на космическом корабле никогда не бывает в порядке, и радиостанция на борту "Элгонквина" не составляла исключения. Джим Раделл разговаривал с находящейся на Земле Объединенной Электрической Компанией, когда связь вдруг прекратилась и в маленькую кабину пилота ворвались чужие голоса. 
— Я не нуждаюсь в крючьях! — гремело радио. — Мне нужны конфеты. 
— Это станция Марса ? — спрашивал кто-то. 
— Нет, это Луна. Убирайтесь к черту с моей волны! 
— А что мне делать с тремя сотнями крюков? 
— Проденьте их себе в нос! Алло, Луна! 
Какое-то время Рэделл слушал обрывки чужих разговоров. Радио успокаивало его, давало ему ощущение, что космос так и кишит людьми. Ему приходилось напоминать себе, что все эти звуки производят не более полусотни людей, какие-то пылинки, затерявшиеся в пространстве поблизости от Земли. 
Радио громыхало несколько мгновений, затем начался непрерывный гул. Рэделл выключил приемник и пристегнулся ремнями к креслу. "Элгонквин" пошел на снижение, скользя сквозь облака к поверхности Венеры. Теперь, пока корабль не закончит спуск, он мог заняться чтением или вздремнуть. 
Перед Рэделлом стояли две задачи. Первая была разыскать корабль автомат, который Объединенная Электрическая послала сюда лет пять назад. На нем была установлена записывающая аппаратура. Рэделл должен был ее снять и доставить на Землю. 
"Элгонквин" шел по спирали к холодной, овеянной ураганами поверхности Венеры, автоматически настраиваясь на локаторную установку корабля автомата. Корма корабля раскалилась докрасна, когда "Элгонквин", теряя скорость, пробился через плотную атмосферу. Вихри снега окутали корабль, когда он, работая хвостовыми дюзами, переворачивался для посадки. И наконец, он мягко опустился на поверхность планеты. 
— Совсем неплохо, малыш, — похвалил Рэделл корабль. Он отстегнулся и подключил радио к своему космическому костюму. Приборы показывали, что корабль— автомат находился в двух с половиной милях, так что отягощать себя провизией не стоило. Он просто прогуляется, заберет приборы и тут же вернется обратно. 
— Наверно, еще успею послушать спортивную передачу, — сказал Рэделл вслух. Он последний раз проверил космический костюм и отвернул первую крышку люка. 
Испытание космического костюма и было второй и главной задачей Рэделла. 
Человек пробивался в космос. Конечно, в масштабах все ленной это были первые шаги. И все же вчерашние пещерные жители и созерцатели звезд покидали Землю. Вчера человек был наг, до жалости слаб, безнадежно уязвим. Сегодня, закованный в сталь, на добела раскаленных ракетах, он достиг Луны, Марса, Венеры. 
Космические костюмы были звеном в технологической цепи, которая протягивалась от планеты к планете. Первые образцы костюма, который был на Рэделле, прошли различные испытания в условиях лаборатории. И выдержали их достойно. Теперь оставалось последнее — испытание в естественной обстановке. 
— Подожди здесь, малыш, — сказал Рэделл кораблю. Он выбрался через последний люк и спустился по трапу "Элгонквина", облаченный в самый лучший и самый дорогой космический костюм, когда-либо изобретенный человеком. 
Рэделл пошел путем, которым его вел радиокомпас, шагать было легко по неглубокому снегу. Вокруг почти ничего нельзя было разглядеть: все тонуло в серых венерианских сумерках. 
Кое-где сквозь снег пробивались тонкие упругие ветки каких-то растений. Больше он не заметил никакой жизни. 
Рэделл включил радио — думал услышать, как сыграла главная бейсбольная команда, но поймал лишь конец сводки погоды на Марсе. 
Пошел снег. Было холодно, во всяком случае, так показывал прибор на запястье — в костюм холодный воздух проникнуть не мог. Хотя в атмосфере Венеры кислорода было достаточно, Рэделл не должен был дышать воздухом планеты. Пластиковый шлем укрыл его в крошечном, созданным человеком собственном мире. Поэтому он и не чувствовал холодного резкого ветра, упорно бившего в лицо. 
По мере продвижения вперед, снег становился все глубже. Рэделл оглянулся. Корабля уже почти не было видно в серых сумерках, идти было очень трудно. 
— Если здесь будет колония, — сказал он себе, — ни за что не поселюсь. -Он усилил подачу кислорода и полез через сугробы. 
Потом включил радио и поймал какую-то музыку, но слышно было так плохо, что нельзя было разобрать, музыка ли это вообще. Он с трудом брел в снегу часа два, мурлыкая песенку, которую, как ему казалось, он слушал, мысли у него были о чем угодно, только не о Венере, — и прошел так больше мили. 
Вдруг он по колено провалился в рыхлый снег. 
Он встал, отряхнулся и заметил, что вокруг разгулялась настоящая вьюга, а он ничего и не почувствовал в своем костюме. Причин для беспокойства не было. В чудодейственном костюме ему ничего не грозило. Вой ветра доходил до него слабыми отголосками. Ледяная крупа в бессильной злобе билась о пластиковый шлем, стучала, как дождь по железной крыше. 
Он брел, проламывая наст на поверхности глубокого снега. 
За следующий час снег стал еще глубже, и Рэделл заметил, что скорость ветра необычайно возросла. Вокруг него росли сугробы и тут же покрывались тонкой коркой льда. 
Ему и в голову не пришло повернуть назад. 
— Черта с два, — Успокаивал себя Рэделл, — костюм ничего не пропустит. 
Потом он провалился в снег по пояс. Усмехнувшись, он выбрался, но со следующим шагом снова проломил тонкий наст. 
Он попытался идти напролом, но снега стали перед ним непреодолимой преградой. Через десять минут он выдохся, и ему пришлось усилить подачу кислорода. И все-таки Рэделл не испытывал страха. Он твердо знал, что на Венере ничего опасного нет: ни ядовитых растений, ни животных, ни людей. Ему нужно было лишь совершить прогулку в самом усовершенствованном и дорогом костюме, когда-либо созданном людьми. 
Все больше хотелось пить. Теперь ему казалось, что он просто застрял на одном месте. Снег теперь доходил до груди, и все труднее и труднее стало выбираться на поверхность, а выбравшись, он тут же проваливался снова. Но он упрямо шел вперед еще с полчаса. 
Потом остановился. Ничего вокруг не было видно — плотная снеговая завеса падала с тускло-серого неба. За полчаса он прошел ярдов десять. 
Рэделл застрял. 
Межпланетная связь никогда особой надежностью не отличалась. Видно, Рэделлу так и не удастся передать на Землю свое сообщение. 
— Говорит "Элгонквин", — повторял он, -вызываю Обьединенную Электрическую. 
— Отлично, овощи купил, возвращаюсь. 
— Стану я врать? Он сломал руку... 
— ... И четыре корзины спаржи. Да не забудьте написать на них мое имя. 
— Конечно, мы находимся в состоянии невесомости. И все-таки руку он сломал. 
— Говорит " Элгонквин"... 
— Эй, контроль, пропустите меня — я с овощами 
— Срочно, вне очереди, — взывал Рэделл. — Нужна Объединенная Электрическая. Я застрял в снегу. Не могу вернуться на корабль. Что делать? 
Радио ровно загудело. 
Рэделл опустился на снег и стал ждать инструкции. Еще и снегопад на голову! Он что им, эскимос, такое терпеть? Обьединенная Электрическая впутала его в эту историю, пусть теперь и вызволяет отсюда. 
Костюм окутывал теплом, и Рэделл старался не вспоминать о пище и воде. А сугробы вокруг все росли, и вскоре он задремал. 
Проснувшись через несколько часов, Рэделл почувствовал невыносимую жажду. Радио жужжало. Он понял, что придется самому выбираться из беды. Если он не доберется до корабля как можно скорее, то у него иссякнут последние силы и тогда уже ничего не сделать. Тогда не помогут и удивительные свойства космического костюма. 
Он поднялся, в горле у него пересохло: жаль, что не додумался взять с собой чего-нибудь поесть. Но кто мог подумать, что такое может случиться, ведь и пройтито было нужно всего пять миль, да еще в таком замечательном костюме! Надо что-то такое придумать, чтобы двигаться по этому тонкому насту. Лыжи! Из чего делают лыжи на Земле? Он внимательно осмотрел один из гибких кустиков, что торчали из снега. Пожалуй они подойдут. 
Рэделл попытался сломать один из них, твердый и маслянистый. Перчатки скользили по ветвям, невозможно было ухватиться. Ему бы сейчас нож! Но ножи ни к чему на космическом корабле, они там так же бесполезны, как копье или рыболовный крючок. 
Он снова изо всех сил потянул растение, потом снял перчатки и стал шарить в карманах — может найдется что-нибудь режущее. В карманах ничего не было, кроме потрепанного экземпляра "Правил посадки на планеты коммерческих кораблей грузоподъемностью более 500 гросс-тонн". Он сунул книжку в карман. Руки онемели от холода, и Рэделл снова натянул перчатки. 
Потом его осенило. Расстегнув на груди костюм, Рэделл нагнулся и стал орудовать одной стороной застежки — "молнии", как пилкой. На растении появился надрез, а внутрь костюма ворвался морозный воздух. Рэделл включил обогреватель и продолжал пилить. 
Так он перепилил три куста, а потом зубцы "молнии" затупились и пилить стало невозможно. Надо делать эти штуки из твердых сплавов, подумал Рэделл. Он расстегнул "молнию" на рукаве и продолжал работать. В конце концов он напилил себе сколько нужно стеблей подходящей длины. Оставалось застегнуть костюм, но это оказалось совсем непростым делом! Опилки и вязкий сок набились меж зубцов. Рэделл с трудом застегнулся и пустил обогреватель на полную силу. Теперь — за лыжи. Стебли гнулись легко, но с такой же легкостью и разгинались, а связать их было нечем. 
— Дурацкое положение, — сказал он вслух. У него не было ни шнурка, ни веревки — ничего такого. 
"Что-же делать?"— спросил он себя. 
— Никогда еще нигде так не принимали, — сказал кто-то по радио. 
— "Элгонквин" вызывает Землю, — яростно в тысячный раз прохрипел Рэделл. 
— Алло, Марс? 
— Объединенная Электрическая вызывает "Элгонквин"... 
— Может быть, это солнечная корона. 
— Скорее похоже на космическое излучение. Кто это? 
— Объединенная Электрическая. Наш корабль задержался... 
— Говорит "Элгонквин"!— Надрывался Рэделл. 
— Рэделл? Что вы там делаете? Вы не первооткрыватель, и вы не на экскурсии. Забирайте аппаратуру и немедленно назад. 
— Говорит Луна — 2... 
— Придержите язык хоть на минуту, Луна!— Взмолился Рэделл. 
— Послушайте, я влип. Застрял. Увяз в снегу. Нужны лыжи. Лыжи! Вы слышите меня? 
Радио размеренно урчало. Рэделл снова взялся за лыжи. Стебли нужно связать. Оставался один выход — использовать провода радио или обогревательной аппаратуры. Чем пожертвовать? 
Да, выбор не из легких. Радио необходимо. Но с другой стороны, даже сейчас, когда обогреватели работали непрерывно, он мерз. Повредить обогреватель — значит остаться один на один с холодом Венеры. 
Да, придется пожертвовать радио, решил он. 
— Вы ведь скажете ей, правда? — внезапно проговорило радио. 
— В мой следующий отпуск... — И снова умолкло. 
Рэделл понял, что не сможет без радио, без его голосов, в своем одиноком кусочке цивилизованного мира. 
Голова кружилась, одолевала усталость, горло пылало от жажды, но Рэделл не чувствовал себя одиноким, пока успокаивающе гудело из приемника. К тому же, если с лыжами у него ничего не получится, без радио он действительно будет отрезан от всего мира. 
Стремительно, боясь передумать, он сорвал провода обогревателей, снял перчатки и взялся за дело. 
Это было не так просто, как он предполагал. Он почти ничего не видел, потому что пластиковый шлем покрылся изморозью. Узлы на скользкой пластиковой проволоке не держались. Он стал вязать узлы посложнее, но все было бесполезно. После долгих неудач и ошибок ему удалось связать узел, который держался. Но теперь стебли выскальзывали из узлов. Ему пришлось исцарапать их застежками костюма, тогда они стали держаться. 
Когда одна лыжа была почти готова, приступ головокружения заставил его прекратить работу. Нужен хоть глоток воды. Он отвинтил шлем и сунул в рот пригоршню снега. Это немного утолило его жажду. 
Без шлема он видел получше. Пальцы рук и ног одеревенели от холода, руки и ступни занемели. Но больно не было. По правде говоря, это было приятное ощущение. Он почувствовал, что ему смертельно хочется спать. Никогда в жизни так не хотелось. И Рэделл решил хоть немного вздремнуть, а потом опять взяться за работу. 

* * *

— Крайне срочно! Крайне срочно! Объединенная Электрическая вызывает "Элгонквин". Отвечайте, "Элгонквин". Что случилось? 
— Не могу добраться до корабля, — бормотал Рэделл в полусне. 
— Что стряслось, Рэделл? Что-нибудь вышло из строя? Корабль? 
— Корабль в порядке. 
— Костры! Костюм подвел? 
— Нет ... — вяло бормотал Рэделл сквозь сон. Он и сам не понимал, что же произошло. Каким-то образом он был вырван из цивилизованного мира и отброшен на миллионы лет назад, к тем временам, когда человек в одиночку противостоял силам природы. Еще недавно Рэделл был облачен в сталь и мог метать молнии. Сейчас же он повержен наземь и сражается с силами огня, воздуха и воды. 
— Не могу объяснить. Только заберите меня отсюда, — сказал Рэделл. 
Он встряхнулся, прогоняя сон, и с трудом поднялся на ноги, уверенный, что сделал важное открытие. Он только теперь понял, что борется за свою жизнь точно так же, как миллиарды других людей боролись во все времена, как будут вечно бороться, хоть им и даны небывалые космические корабли. 
Он не собирается умирать. Так просто он не сдастся. 
Прежде всего нужно разжечь огонь. В кармане брюк, кажется, была коробка спичек. 
Он быстро стащил с себя космический костюм и теперь стоял на снегу лишь в штанах и рубашке. Потом он протоптал снег до земли — и получилась защита от ветра. Он аккуратно сложил стебли для костра и насовал между ними листков из потрепанных "Правил". Поднес горящую спичку. 
Если не загорится... 
Но костер загорелся! Маслянистые ветки занялись сразу же и запылали, растопив снег. 
Рэделл набрал снегу в шлем и поднес его поближе к огню. Теперь у него будет и вода! Он так низко наклонился над пылающими стеблями, что у него затлела рубашка. Но огонь не угасал. Рэделл швырнул в костер все оставшиеся стебли. 
Их было немного. Даже если бросить в огонь наполовину готовую лыжу, то и этого хватит ненадолго. 

* * *

— Вы знаете, что она мне сказала? Нет, правда, хотите знать, что она мне сказала? Она сказала... 
— Срочно! Крайне срочно! Всем долой из эфира! Послушайте, Рэделл, это Объединенная Электрическая. За вами послан корабль с Луны. Вы слышите нас? 
— Слышу. Когда он будет здесь? — спросил Рэделл. 
— Вы нас слышите, Рэделл? У вас все в порядке? Отвечайте, если можете. 
— Я слышу вас. Когда придет корабль?... 
— Мы вас не слышим. Считаем, что вы еще живы. Корабль будет у вас через десять часов. Держитесь, Рэделл! 
Десять часов! Огонь почти угас. Рэделл принялся пилить стебли. Но он не успевал напилить новых, как костер угасал. Снег в шлеме расстаял. Он выпил воду залпом и еще глубже протоптал снег вокруг огня. Закутался в костюм и приник к затухающему костру. 
Десять часов! 
Ему хотелось сказать им, что костюм замечательный. Да только вся беда в том, что Венера заставила его вылезти из костюма. 
Ветер продолжал реветь над головой, не касаясь Рэделла в его укрытии. От костра оставался лишь крошечный язычок пламени. Рэделл в тревоге озирался: хоть бы что-нибудь отыскать для костра на этой равнине. 

* * *

— Держись, старина. Мы ближе. Всего семь с половиной часов! Сожгли все горючее. Да не беда. Они послали к нам специальный корабль с горючим. Ну, вот мы и здесь. 
— Яркое пламя полыхнуло на сером небе Венеры и понеслось к молчащей громаде "Элгонквина". 
Корабль сел совсем рядом с "Элгонквином". Трое выбрались из него и спрыгнули в глубокий снег. Четвертый сбросил вниз несколько пар лыж. 
Да, он был прав насчет лыж, верно? — Они стояли все вместе и внимательно вглядывались в прибор, который был прикреплен у одного из них на запястье. 
— Радио у него не работает. Пошли! 
Они помчались по снегу, в спешке толкая друг друга. Через милю пошли медленнее, но курс держали верный — их вел радиокомпас. 
Потом они увидели Рэделла, скорчившегося над крохотным костром. Радио валялось в нескольких ярдах от него, видно, там он его и бросил. 
Они подошли вплотную к Рэделлу, и он поднял голову и взглянул на них, пытаясь им улыбнуться. 
Их внимание привлек разодранный космический костюм на снегу. 
Рэделл поддерживал огонь в костре кусками подкладки самого лучшего и самого дорогого космического костюма из всех когда-либо созданных человеком. 

Похмелье

Пирсон медленно и неохотно приходил в себя. Он лежал на спине, крепко зажмурившись, и старался оттянуть неизбежное пробуждение. Но соанание вернулось, и он тут же обрел способность чувствовать. Глаза пронзили тонкие иголочки боли, и в затылке что-то забухало, как огромное сердце. Все суставы горели огнем, а внутренности так и выворачивало на изнанку. 
Пирсен уныло констатировал, что похмелье, которое его скрутило, несомненно, было королем и повелителем всех похмелий. 
Он недурно разбирался в таких вещах. В свое время изведал чуть ли не все разновидности: его мутило от спиртного, снедала тоска после минискаретте, терзала утроенная боль в суставах после склити. Но то, что он испытывал сейчас, включало в себя все эти прелести в усиленном виде и было сдобрено к тому же чувством отрешенности, знакомым любителям героина. 
Что же такое он пил вчера? И где? Пирсен попытался вспомнить, но минувший вечер был не отличим от множества других подобных вечеров. Что ж, придется, как обычно, восстанавливать все по кусочкам. 
Но прежде нужно взять себя в руки и сделать то, что полагается. Открыть глаза, встать с постели и мужественно добраться до аптечки. Там на средней полке лежит гипосульфит дихлорала, который поможет ему очухаться. 
Пирсен открыл глаза и начал слезать с кровати. Тут вдруг он понял, что лежит не на кровати. 
Вокруг была высокая трава, над ним сверкало ослепительно светлое небо, и в воздухе пахло прелой листвой. 
Пирсен со стоном закрыл глаза. Только этого ему не хватало. Здорово же, видно, нагрузился он вчера. Даже до дому не дошел. А возвращался, должно быть, через Центральный парк. Похоже что придется взять такси и уж как-нибудь доскрипеть, пока его не доставят на квартиру. 
Сделав мощное усилие, Пирсен открыл глаза и поднялся. 
Он стоял в высокой траве. Вокруг насколько глаз хватало высились исполинские деревья с оранжевыми стволами, оплетенные зелеными и пурпурными лианами, иные из которых в поперечнике были не тоньше человеческого туловища. Под деревьями буйно разрослись, образуя непроходимую чащобу, папоротники, кустарник, ядовитые зеленые орхидеи, ползучие черные стебли и множество неведомых растений зловещего вида и цвета. В зарослях попискивала и стрекотала разная мелкая живность, а издали доносился грозный рык какого-то большого зверя. 
— Нет, это не Центральный парк, — смекнул Пирсен. 
Он огляделся, прикрыв глаза от нестерпимого блеска солнечного неба. 
— Пожалуй я даже не на Земле, — добавил он. 
Пирсен был удивлен и восхищен собственным хладнокровием. Неторопливо опустившись на траву, он попытался оценить обстановку. 
Итак, его имя Уолтер Хилл Пирсен. Возраст — 32 года, место жительства — город Нью-Йорк. Он полномочный избиратель, нигде не работает, ибо в этом нет необходимости, и сравнительно недурно обеспечен. Накануне вечером в четверть восьмого он вышел из дому, собираясь повеселиться. Это намерение он, несомненно, осуществил. 
Да, повеселился он как следует. А вот когда, в какой момент он впал в беспамятство, этого он, хоть убей, не помнил. Но очнулся он почему-то не дома в постели и даже не в Центральном парке, а в густых зловонных джунглях. Мало того, он был убежден, что находится не на Земле. 
Пожалуй, все именно так. Пирсен обвел взглядом огромные оранжевые деревья, увитые зелеными и пурпурными лианами и залитые ослепительно белым потоком света. Истина постепенно вырисовывалась в его затуманенном мозгу. 
Вскрикнув от ужаса, он закрыл лицо руками и потерял сознание. 
Когда он очнулся вторично, он чувствовал себя гораздо лучше, только во рту остался неприятный вкус да голова соображала туго. Пирсен тут же окончательно решил прекратить все пьянки; хватит — ему и так уже мерещатся оранжевые деревья и пурпурные лианы. 
Полностью протрезвившийся, он открыл глаза и снова увидел все те же странные джунгли. 
— Ну! — крикнул он. — Что за чертовня? 
Немедленного ответа не последовало. Потом за деревьями вовсю загомонили невидимые обитатели джунглей и постепенно стихли. 
Пирсон неуверенно встал и прислонился к дереву. Он как-то сразу выдохся, даже удивляться не было сил. Значит, он в джунглях. Ладно. А зачем он здесь? 
— Совершенно непонятно. Должно быть, накануне вечером случилось нечто необыкновенное. Но что? Пирсен старательно стал вспоминать. 
Из дома он вышел в четверть восьмого и направился... 
Вдруг он резко обернулся. Кто-то тихонько двигался через подлесок, приближаясь к нему. Пирсен замер. Сердце гулко стучало у него в груди. Неведомое существо подкрадывалось все ближе, сопя и чуть слышно постанывая. Но вот кусты раздвинулись, и Пирсен увидел его. 
Это было черное с синим отливом животное, очертаниями похожее на торпеду или акулу. Его обтекаемое туловище имело около десяти футов в длину и передвигалось на четырех рядах коротких толстых ножек. Ни глаз, ни ушей на голове у него не было, только длинные усики колыхались над покатым лбом. Существо разинуло широкую пасть, где рядами торчали желтые зубы. 
Негромко подвывая, оно направлялось к Пирсону. И хотя тому никогда и не снилось, что на свете могут быть такие твари, он не стал раздумывать, не померещилась ли она ему. Повернувшись, Пирсен бросился в подлесок. Минут пятнадцать он мчался во весь дух и только вконец запыхавшись, остановился. 
Черно-синяя тварь стонала где-то далеко позади, пробираясь в след за ним. 
Пирсен двинулся дальше, теперь уже шагом. Судя по стонам тварюга не отличалась проворством. Бежать было совсем не обязательно. Но что произойдет, когда он остановится? Что она там замышляет? Умеет ли она взбираться на деревья? 
Пирсен решил пока не думать о таких вещах. 
Прежде всего было необходимо вспомнить главное: как он попал сюда? Что с ним произошло накануне вечером? 
Он стал припоминать. 
Прошвырнуться он вышел в четверть восьмого. Было пасмурно, слегка моросил реденький дождик, разумеется нисколько не тревоживший нью-йоркцев, которые очень любили гулять в такую погоду и специально заказали ее на вечер городскому климатологу. 
Пирсен продефилировал по Пятой авеню, разглядывая витрины и отмечая про себя дни бесплатных распродаж. Так, так, значит, в универсальном магазине Бэмлера бесплатная распродажа состоится в ближайшую среду, с шести и до девяти пополудни. Обязательно надо взять у своего олдермена специальный пропуск. Вставать и с пропуском придется спозаранку, а потом торчать в очереди для пользующихся льготами. Но все же это лучше, чем выкладывать наличные. 
За полчаса он нагулял приятный аппетит. Поблизости было несколько хороших коммерческих ресторанов, но вспомнив, что он, кажется, не при деньгах, Пирсен свернул на Пятьдесят четвертую к бесплатному ресторану Котрея. 
У входа он предъявил карточку избирателя и специальный пропуск, подписанный третьим секретарем-заместителем Котрея. Пирсена впустили. Он заказал себе на обед простое филеминьон, которое запивал слабым красным вином, ибо более крепких напитков тут не подавали. Официант принес ему вечернюю газету. Пирсен изучил перечень бесплатных развлечений, но не обнаружил ничего подходящего. 
Когда он выходил из зала к нему поспешно подошел управляющий рестораном. 
— Прошу прощения, сэр, — сказал он. — Вы остались довольны, сэр? 
— Обслуживают у вас медленно, — ответил Пирсен. — филе было съедобное, но не лучшего качества. Вино — так себе. 
— Да, сэр... благодарю вас, сэр,...,примите наши извинения, сэр, — говорил управляющий, торопливо записывая в свой блокнотик замечания Пирсена. — Мы учтем ваши пожелания, сэр. Вас угощал обедом достопочтенный Блейк Котрей, старший советник по водоснабжению Нью-Йорка. Мистер Котрей вновь выдвигает свою кандидатуру на выборах двадцать второго ноября. 
Столбец Джей-три в вашей кабине для голосования. Мы смиреннейше рассчитываем на ваш голос, сэр. 
— Там видно будет, — ответил Пирсен и вышел из ресторана. 
На улице он взял иачку сигарет из автомата, который услаждал прохожих музыкой и снабжал их сигаретами в качестве памятного подарка от Элмера Бейна, мелкого политического деятеля из Бруклина. Выйдя на Пятую авеню, он возобновил свою неторопливую прогулку, по пути раздумывая, есть ли смысл голосовать за Котрея. 
Как все полномочные граждане, Пирсен высоко ценил свой голос и одарял им какого— либо кандидата только по зрелом размышлении. Прежде чем проголосовать "за" или "против", он, подобно каждому избирателю, тщательнейшим образом взвешивал достоинства и недостатки того или иного кандидата. 
К достоинствам Котрея относилось то, что он уже около года содержал весьма приличный ресторан. Но что он сделал кроме этого? Где обещанный им бесплатный развлекательный центр, где джазовые концерты? 
Ограниченность общественных фондов — всего лишь пустая отговорка. 
Не будет ли щедрее новый кандидат? Или переизбрать еще разок Котрея? В таких делах рубить сплеча не следует. Тут надо очень даже подумать, и, конечно, не сейчас, а в более подходящее время. Ночи созданы для наслаждений, кутежей, веселья. 
Чем же заняться сегодня? Он пересмотрел почти все бесплатные представления. Спорт мало его интересует. Кое-где устраиваются вечеринки, но там едва ли будет весело. В общедоступном доме мэра можно выбрать какую-нибудь сговорчивую девицу, однако Пирсена в последнее время к ним не тянет. 
Самый верный способ избавиться от вечерней скуки — вино или наркотик. Но какой? Минискаретте? Какой-нибудь контактный возбудитель? Склити? 
— Эй, Уолт! 
Он обернулся. С широкой ухмылкой к нему направлялся Билли Бенц, уже довольно тепленький. — Эй, погоди, Уолт, дружище! — сказал Бенц. — Ты куда сегодня? 
— Да никуда вообще-то, — ответил Пирсен. — А что? 
— Тут одно роскошное местечко появилось. Новенькое, шик-блеск. Зайдем? 
Пирсен насупился. Он не любил Бенца. Этот высокий, шумливый, краснолиций детина был законченным бездельником. Совершенно никчемная личность. То, что он не работает, как раз неважно. Теперь мало кто работает. К чему это, если можно голосовать? Но Бенц был так ленив, что даже не ходил на выборы. А это уже чересчур. Голосование — хлеб насущный и святая обязанность каждого гражданина. 
Однако у Бенца был прямо-таки сверхъестественный нюх на новые злачные заведения, о которых еще никто не проведал. 
Пирсен поколебался, потом спросил: 
— А там бесплатно? 
— Бесплатней супа, — ответил склонный к избитым сравнениям Бенц. 
— А что там делают? 
— Пойдем со мной, дружище, я тебе все расскажу... 
Пирсен вытер потное лицо. Стояла мертвая тишина. Стоны черно-синего зверя уже не доносились из зарослей. Возможно, ему надоела погоня. 
Вечерний костюм Пирсона был изорван в клочья. Он сбросил пиджак и до пояса расстегнул сорочку. Где-то за мертвенно-белым небом пылало невидимое солнце. У Пирсона пересохло во рту, пот ручьями струился по телу. Без воды он долго не продержится. 
Да, он, кажется, серьезно влип. Но Пирсен упорно гнал от себя все мысли, кроме одной. Он должен выяснить, как он здесь очутился и только после этого думать над тем, как спастись. 
Что же это был за шик блеск, которым прельстил его Билли Бенц? 
Пирсен прислонился к дереву и закрыл глаза. Воспоминания пробуждались смутно, не сразу. Билли повел его в восточную часть города, на Шестьдесят вторую улицу, и там... 
Он вдруг услышал в кустах шорох и быстро поднял голову. Из зарослей тихо выползла черно-синяя тварь. Ее длинные усики затрепыхались и нацелились в его сторону. В тот же миг эта зверюга вся подобралась и прыгнула на него, растопырив когти. 
Пирсен инстинктивно отскочил. Зверюга грохнулась на землю, но проворно повернулась и снова ринулась к нему. На этот раз Пирсен не успел уклониться. Он вытянул вперед руки, и акулообразная тварь обрушилась на него. 
Пирсен ударился спиной о дерево. Он отчаянно вцепился в широченную глотку зверя и изо всех сил старался оттолкнуть его от себя. Зверюга щелкала зубами около самого его лица. Пирсен напрягся что есть мочи, стараясь задушить ее, но его пальцы были слишком слабы. 
Зверюга ерзала и извивалась, скребла землю. Руки Пирсона мало-помалу слабели и начинали сгибаться в локтях. Челюсти щелкали всего лишь в дюйме от его лица. Вот выполз длинный испещренный черными пятнами язык... 
Охваченный омерзением, Пирсен отшвырнул от себя стонущую гадину. Не дав ей опомниться, он ухватился за лианы, влез на дерево и вне себя от ужаса стал карабкаться по скользкому стволу от ветки к ветке. Лишь в тридцати футах над землей он впервые взглянул вниз. 
Черно-синяя лезла следом с такой легкостью, словно всю жизнь провела на деревьях. 
Пирсен взбирался выше, дрожа всем телом от усталости. Ствол дерева постепенно сужался, все реже попадались ветки, достаточно крепкие, чтобы за них ухватиться. Возле самой вершины, в пятидесяти футах над землей, дерево закачалось под его тяжестью. 
Пирсен снова взглянул вниз: упорная тварь была в десяти футах от него и продолжала лезть выше. Пирсен вскрикнул; ему показалось, что спасения нет. Но страх придал ему силы. Он взобрался на последнюю большую ветку, ухватился покрепче и поджал ноги. Когда зверюга добралась до него, он вдруг лягнул ее обеими ногами. 
Удар был точен. Когти зверя с пронзительным скрежетом ободрали кору с дерева. Зверюга, визжа и ломая ветки, полетела вниз и звонко плюхнулась на землю. 
Стало тихо. 
"Наверное, она расшиблась", — подумал Пирсен. Но проверять свою догадку у него и в мыслях не было. Никакая сила на Земле или любой другой планете Галактики не принудила бы его самостоятельно слезть с дерева. Нет уж, дудки, пока он не придет в себя да как следует не соберется с силами, он отсюда не двинется. 
Пирсон сполз немного ниже, к толстой раздвоенной ветке. На таком насесте можно было чувствовать себя спокойно. Лишь окончательно устроившись, Пирсон понял, как мало у него осталось сил. Если вчерашний сабантуй иссушил его, то сегодняшние приключения выжали досуха. Напади на него сейчас зверек чуть-чуть побольше белки, и он погиб. 
Он прислонился к стволу, вытянул отяжелевшие ноги и руки, закрыл глаза и снова принялся восстанавливать в памяти события минувшего вечера. 
— Пойдем со мной, дружище, — сказал Билли Бенц. — Я тебе все расскажу. А вернее — сам увидишь. 
Они направились в восточную часть города, вышли на Шестьдесят вторую улицу, а тем временем густо-синие сумерки сменились ночной темнотой. Манхэттен зажег огни, над горизонтом замерцали звезды, и серп месяца блеснул сквозь прозрачный туман. 
— Куда мы идем? — спросил Пирсен. 
— А мы уже пришли, голуба, — ответил Бенц. 
Они стояли перед невысоким особняком, сложенным из коричневого песчаника. Скромная медная дощечка на дверях гласила: 
НАРКОТИК 
— Новый бесплатный наркотический салон, — пояснил Бенц. — Открыт сегодня вечером Томасом Мориарти, кандидатом от реформистской партии на пост мэра. Об этом заведении еще никто не знает. 
— Отлично, — сказал Пирсен. 
В городе было немало бесплатных увеселительных заведений. Но каждый стремился разыскать что-нибудь неизвестное другим и опробовать новинку, прежде чем к ней ринутся толпы любителей свежих впечатлений. 
Вот уже многие годы Верховный евгенический комитет, созданный при Объединенном международном правительстве удерживал численность населения мира в стабильных и разумных пределах. Людям снова стало так просторно на Земле, как не было в течение последнего тысячелетия, а внимания им уделяли куда больше, чем когда— либо в прошлом. Благодаря успехам подводной экологии и гидропоники, а также всестороннему использованию земной поверхности еды и одежды хватало на всех и даже с избытком. При автоматических методах строительства и изобилии стройматериалов жилищная проблема перестала существовать, тем более что человечество было сравнительно невелико и впредь не собиралось увеличиваться. Даже предметы роскоши ни для кого не были роскошью. 
Сформировалась благополучная, устойчивая, неизменная цивилизация. Те немногие, кто проектировал, строил и обслуживал машины, получали щедрое вознаграждение. Большинство же вовсе не работало. Ни нужды, ни желания у них не было. 
Находились, конечно, и честолюбцы, которые жаждали богатств, власти, высоких постов. Эти занимались политикой. Используя обильные общественные фонды, каждый из них кормил, одевал, развлекал население своего округа, чтобы обеспечить себе большинство голосов, и проклинал вероломных избирателей, всегда готовых переметнуться на сторону того, кто посулит больше. 
Это была утопия своего рода. О нужде все позабыли, войны давно прекратились, каждого ждала безбедная долгая жизнь. 
И чем же, кроме врожденной человеческой неблагодарности, можно было объяснить, что число самоубийств возросло до поистине страшных размеров? 
Дверь отворилась сразу же, и Беиц предъявил пропуска. Они прошли по коридору в большую уютную гостиную. Четверо посетителей, из них одна женщина, ранние пташки, прослышавшие о новом заведении прежде других, полулежали на кушетках, дымя бледио-зслскыми сигаретами. В воздухе стоял резкий, непривычный, но в то же время приятный запах. 
Подошел служитель и подвел их к свободному дивану. 
— Располагайтесь как дома, джентльмены, — сказал он. Закурив нарколик, вы отдохнете от всех забот. 
Он протянул каждому по пачке бледно-зеленых сигареток. 
— Что это за штуковина? — спросил Пирсен. 
— Нарколические сигареты, — ответил служитель. Приготовлены из отборной смеси турецкого и вирджииского табака, в которую добавлена тщательно отмеренная доза нарколы, хмельной травки, произрастающей в экваториальном поясе Венеры. 
— Венеры? — удивился Бенц. — А мы разве добрались до Венеры? 
— Четыре года назад, сэр, — ответил служитель. — Первой высадилась экспедиция Йельского университета и основала там базу. 
— По-моему, я что-то такое уже читал, — заметил Пирсон. — Или видел в киножурнале. Венера... Там вроде бы сплошные неосвоенные джунгли, да? 
— Совершенно не освоенные, сэр, — подтвердил служитель. 
— А, помню, значит, — сказал Пирсен. — Трудно за всем уследить. А что, эта наркола входит потом в привычку? 
— Ни в коем случае, сэр, — успокоил его служитель. Наркола действует как, согласно теории, должен бы влиять алкоголь. Вы испытываете небывалый подъем, чувство удовлетворенности, довольства. Похмелья не бывает. Это вам предлагает Томас Мориарти, кандидат от реформистской партии на пост мэра. Столбец Эй-два в ваших кабинах, джентльмены. Мы смиреннейше рассчитываем на ваши голоса. 
Посетители кивнули и закурили. 
Нарколик начал действовать почти сразу. Уже после первой сигареты Пирсен ощутил раскованность, легкость, и его захлестнуло предвкушение чего-то приятного. Вторая сигарета усилила действие первой и кое-что добавила. Все чувства необыкновенно обострились. Пирсену казалось теперь, что мир восхитителен, полон неизведанных радостей и чудес. И сам он почувствовал себя важным и незаменимым. 
Бенц толкнул его локтем в бок: 
— Что, недурна штучка? 
— Очень здорово, — ответил Пирсен. — Этот Мориарти, наверное, хороший человек. Миру нужны хорошие люди. 
— Точно, — согласился Бенц. — Нужны толковые люди. 
— Смелые, мужественные, дальновидные, — с жаром продолжал Пирсен, — такие орлы, как мы с тобой, которые перевернут весь мир, так что... 
Он вдруг умолк. 
— Чего ты? — спросил Бенц. 
Пирсен не отвечал. В нем произошла неуловимая перемена, знакомая всем наркоманам, и нарколик теперь вызывал у него обратный эффект. Только что он казался себе богом. И вдруг с обостренной чувствительностью одурманенного увидел себя таким, как он есть. 
Он, Уолтер Хилл Пирсен, тридцати двух лет, неженатый, неработающий и никому не нужный. Когда ему было восемнадцать, он поступил на службу, чтобы доставить удовольствие родителям. Но уже через неделю бросил работу, потому что она нагоняла на него тоску и мешала высыпаться. Потом как-то ему вздумалось жениться, но его отпугнула ответственность, которую накладывает семейная жизнь. Ему скоро тридцать три, он тощий, хилый, у него дряблые мускулы и нездоровый цвет лица. Ни разу в жизни не сделал он ничего хоть мало-мальски важного ни для себя, ни для других и впредь не сделает. 
— Ну, давай, давай выкладывай все как есть, дружище, сказал Бенц. 
— Ж-желаю совершить подвиг, — промямлил Пирсен, делая новую затяжку. 
— Да ну? 
— Чтоб я пропал! Приключений хочу! 
— Так чего же ты молчал? Я тебе мигом все устрою. Бенц вскочил и потащил за собой Пирсона. — Айда! 
— Ты к-куда меня ведешь? 
Пирсен попробовал оттолкнуть Бенца. Ему хотелось, не вставая с дивана, упиваться своим горем. Но Бенц рывком заставил его встать. 
— Я понял, что тебе нужно, — говорил Бенц. Приключение... такое, чтоб дух захватывало. Пошли, голуба, я тебя отведу. Покачиваясь, Пирсен задумчиво насупил брови. 
— Пойди сюда, — обратился он к Бенцу. — Я тебе на ухо скажу. Бенц наклонился к нему, и Пирсен прошептал: 
— Хочу, чтобы было приключение, но чтобы я остался цел и невредим. Понял? 
— Само собой! — ответил Бенц. — Я же знаю, что тебе нужно. Вали за мной. Сейчас будет приключение. Безопасное! 
Сжимая в кулаках пачки нарколика, приятели взялись за руки и нетвердым шагом вышли из салона, основанного кандидатом реформистов. 
Поднялся ветер, и дерево, на котором сидел Пирсен, закачалось. Порыв ветра так внезапно охладил его разгоряченное, потное тело, что Пирсона вдруг начала бить дрожь. Зубы громко застучали, руки до боли вцепились в скользкую ветку. В горле нестерпимо жгло, как будто бы туда насыпали мелкого раскаленного песку. 
Нет, он не мог больше терпеть такую жажду. За глоток воды он был готов сейчас сразиться с целым десятком черно-синих тварей. 
Пирсен принялся медленно спускаться с дерева, решив не думать до поры до времени о том, что случилось вчера вечером. Сперва он должен найти воду. 
Под деревом, не шевелясь, лежала черно-синяя зверюга с переломленным хребтом. Пирсен прошел мимо лее и нырнул в заросли. 
Он брел по джунглям долгие часы, а может быть, и дни, ибо утратил представление о времени в мучительном зное, который источало сверкающее, неизменно белое небо. Колючие ветки рвали его одежду, какие-то птицы пронзительно вскрикивали каждый раз, когда он раздвигал кусты. Он ничего не замечал, он продолжал идти, с трудом передвигая одеревеневшими ногами и устремив вперед невидящий взгляд. Он упал, но снова встал и побрел, потом падал еще раз и еще. Так брел он, словно робот, покуда не наткнулся на скудный, грязный ручеек. 
Пирсен растянулся и припал к воде губами, совсем не думая о том, что в ней могут оказаться болезнетворные бактерии. 
Немного придя в себя, он огляделся. Вокруг сплошной стеной стояли непроходимые, ядовито-зеленые, чужие джунгли. Над ним сияло небо, точь-в-точь такое же белое, каким он увидел его в первый раз. А в кустах попискивала и чирикала невидимая мелкая живность. 
"Какое глухое и жуткое место, — подумал Пирсен. Поскорей бы отсюда выбраться". 
Но как? Он не знал, есть ли здесь города или какие-нибудь поселения. И если даже есть, то как их разыскать в такой пустынной, дикой местности? 
Каким же образом он все-таки попал сюда? 
Он потер небритый подбородок и снова попытался вспомнить. Казалось, вчерашние события происходили миллион лет назад, в какой-то совершенно иной жизни. Нью— Йорк представлялся ему смутно, словно привиделся во сне. Реальностью были лишь джунгли, голод, который вгрызался ему в желудок, и недавно начавшееся странное гудение. 
Он поглядел вокруг себя, пытаясь определить, откуда доносится звук. Гудело со всех сторон, ниоткуда и отовсюду. Сжав кулаки, Пирсен до боли в глазах всматривался в заросли, пытаясь разглядеть, где же притаилась новая опасность. 
Внезапно недалеко от него шевельнулся куст, покрытый блестящими зелеными листьями. Пирсен отпрыгнул, дрожа как в лихорадке. Куст весь затрясся, и его тонкие изогнутые листья загудели. 
И тут... 
Куст посмотрел на него. Глаз у куста не было. Но Пирсен чувствовал, что куст знает о нем, сосредоточился на нем, что-то решил. Куст загудел громче. Его ветки потянулись к Пирсону, коснулись земли, пустили корни, тотчас же выбросили подвижные усики, те вытянулись, вновь пустили корни и снова выбросили усики. 
Куст разрастался в его сторону со скоростью спокойно идущего пешехода. 
Пирсен глядел как зачарованный на остренькие крючковатые листочки, которые, поблескивая, тянулись к нему. Он не верил собственным глазам. 
И в этот миг он вспомнил, что случилось с ним в конце минувшего вечера. 
— Ну, вот мы и пришли, дружище, сказал Бенц возле входа в ярко освещенный особняк на Мэдисон-авеню. 
Он подвел Пирсена к лифту. Приятели поднялись на двадцать четвертый этаж и вошли в просторную светлую комнату. 
Небольшая табличка на стене лаконично извещала: 
НЕЛИМИТИРОВАННЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ 
— Слышал я об этом заведении, — Пирсен сделал глубокую затяжку. — Здесь, говорят, дорого. 
— Об этом не тревожься, — успокоил его Бенц. 
Блондинка секретарша записала их фамилии и повела в кабинет доктора Шринагара Джонса, консультанта по активным действиям. 
— Добрый вечер, джентльмены, — сказал Джонс. 
При виде этого очкастого заморыша Пирсен не удержался и фыркнул. Нечего сказать, хорош консультант по активным действиям. 
— Итак, джентльмены, вам желательно испытать приключение? — учтиво осведомился Джонс. 
— Это ему хочется приключений, — сказал Бенц. — Я просто его приятель. 
— Да, да, понимаю. Так вот, сэр, — Джонс повернулся к Пирсену, — какого рода приключение вы себе мыслите? 
— Приключение на свежем воздухе, — ответил Пирсен слегка осипшим, но твердым голосом. 
— О, у нас есть нечто весьма подходящее! — воскликнул Джонс. — Обычно мы взимаем с клиентов плату. Однако сегодня все приключения — даровые. Счета оплачивает президент Мэйн, столбец Си-один в вашей кабине. Пожалуйте за мной, сэр. 
— Стойте. Я ведь не хочу, чтобы меня убили. Опасное это приключение? 
— Совершенно безопасное. В наш век и в наши дни только такие и допустимы. А теперь послушайте. Сейчас вы пройдете в нашу Искательскую комнату, ляжете там на кровать, и вам будет сделана безболезненная инъекция. Вы тотчас потеряете сознание. Затем, должным образом применяя слуховые, осязательные и прочие возбудители, мы сформируем в вашем восприятии приключение. 
— Как во сне? — спросил Пирсен. 
— Это наиболее близкая из аналогий. Пригрезившееся вам приключение по своему существу будет абсолютно реалистично. Вы испытаете подлинные эмоции. Оно ничем не будет отличаться от реальной действительности. Кроме, конечно, одного: все это произойдет не наяву и, следовательно, будет вполне безопасно. 
— А что случится, если во время приключения погибну? 
— В точности то же самое, что бывает с вами в таких случаях во сне. Вы проснетесь. Однако во время вашего ультрареалистического яркоцветового сна вы сможете совершенно сознательно управлять своими действиями, чего во сне не бывает. 
— А я буду все это знать, пока длится приключение? 
— Разумеется. Все время, пока вы спите, вы будете полностью осведомлены о том, что находитесь в состоянии сна. 
— Тогда пошли! — гаркнул Пирсен. — Даешь приключение! 
Ярко-зеленый куст продолжал медленно разрастаться в его сторону. Пирсен захохотал. Да ведь это же сон! Конечно, сон! Ему ничто не угрожает. Зловещий куст — всего лишь плод его воображения, точно так же, как и черно-синяя тварь. Даже если бы она тогда перегрызла ему горло, он не умер бы. Он сразу бы проснулся в Искательской комнате на Мэдисон-авеню. 
Сейчас ему было просто смешно. Как же он не догадался раньше? Ведь этакая черно— синяя только во сне и может привидеться. И разве бывают на свете ходячие кусты? Все это, конечно, явный бред, нагромождение нелепостей. 
Пирсен громко сказал: 
— Хватит. Можете меня разбудить. 
Никаких перемен. Вдруг Пирсен вспомнил, что он не может проснуться по своему желанию. Приключение тогда утратило бы всякий смысл, и исчезло бы целительное воздействие волнения в страха на истощенную нервную систему спящего. 
Да, теперь он вспомнил. Приключение окончится только тогда, когда он, Пирсен, преодолеет все преграды. Или погибнет. 
Куст добрался почти до его ног. Пирсен во все глаза разглядывал его, дивясь его натуральному виду. 
Крючковатый листочек зацепился за ботинок. Пирсен самодовольно усмехнулся: он был горд, что так здорово держит себя в руках. Чего уж там бояться, когда знаешь, что все равно останешься целехонек. 
"Постой-ка, — вдруг подумал он, — а как же я могу переживать всерьез, если мне известно, что все это понарошку? Тут они чего-то не додумали". 
И тогда ему вспомнилось окончание их разговора с Джонсом. 
Пирсен лежал уже на белой кушетке, когда над ним склонился Джонс, держа в руке шприц. 
— А скажи-ка, друг любезный, — спросил Пирсен, — что мне за прок от приключения, если я буду знать, что оно не настоящее? 
— Мы и это предусмотрели, — ответил Джонс. — Видите ли, сэр, на долю некоторых наших клиентов выпадают вполне реальные приключения. 
— Э? 
— Реальные, самые настоящие, они не снятся, а происходят в действительности. В таких случаях (они чрезвычайно редки) мы не даем клиенту возбудителей, а ограничиваемся вливанием сильной дозы снотворного. Когда человек уснет, его переносят на космический корабль и отправляют на Венеру. Очнувшись там, он наяву переживает то, с чем другие сталкиваются лишь в воображении. Если сумеет выйти победителем, то останется в живых. 
— А если нет? 
Джонс, который терпеливо ждал, держа шприц наготове, молча пожал плечами. 
— Но это бесчеловечно! — крикнул Пирсен. 
— Мы другого мнения. Представляете ли вы себе, мистер Пирсен, как остро нуждается в приключениях современный мир? Облегченность нашего бытия ослабила натуру человека, и противодействовать этому может только одно: встреча с опасностью. Наши воображаемые приключения — самый безобидный и приятный из возможных вариантов. Но приключение утратит всякий смысл, если клиент не будет принимать его всерьез. Иное дело, когда остается вероятность, пусть даже самая малейшая, что над тобой действительно нависла смертельная угроза. 
— Но те, кого увозят на Венеру... 
— Их процент ничтожен, — успокоил его Джонс. — Меньше одной десятитысячной. Мы это делаем лишь для того, чтобы взбодрить остальных. 
— Но это противозаконно, — не унимался Пирсен. 
— Ничуть. Вы больше рискуете жизнью, когда пьете мииискаретте или курите нарколик... 
— Право, не знаю, — сказал Пирсен, — хочется ли мне. 
Острие шприца вдруг вонзилось ему в руку. 
— Все будет отлично, — ласково произнес Джонс, устройтесь поудобней, мистер Пирсен. 
И с этой минуты он уже не помнил ничего до самого пробуждения в джунглях. 
Зеленая ветка доползла ему до щиколотки. Изогнутый тонкий листик очень медленно и нежно ткнулся в мякоть ноги. На миг стало щекотно, но не больно. Почти тотчас листик сделался красноватым. 
Растение-кровопийца, подумал Пирсен, ишь ты! Ему вдруг надоело приключение. Глупая, пьяная затея. Хорошенького понемножку. Пора кончать, да поскорей. 
Ветка поднялась повыше, и еще два изогнутых листка вонзились ему в ногу. Теперь уже весь куст стал грязно-бурым. 
Пирсона потянуло в Нью-Йорк, туда, где вечеринки, где тебя бесплатно кормят, даром развлекают и можно спать сколько угодно. Ну, допустим, он справится и с этой напастью, так ведь подоспеет новая. Сколько дней — или недель — ему еще тут мыкаться? 
Самый верный способ поскорей попасть домой — не сопротивляться. Куст убьет его, и он сразу проснется. 
Пирсен почувствовал, что начинает слабеть. Он сел и увидел, что еще несколько кустов подбираются к нему, привлеченные запахом крови. 
— Конечно, это бред, — произнес он громко. — Кто поверит, что есть растения, пьющие кровь? Пусть даже на Венере. 
Высоко в небе парили огромные чернокрылые птицы, терпеливо ожидая, когда наступит их пора слетаться к трупу. Сон или явь? 
Десять тысяч против одного, что это сон. Только сон. Яркий и правдоподобный, но тем не менее всего лишь сон. 
А если нет? У него начала кружиться голова, и он все больше слабел от потери крови. Я хочу домой, думал Пирсен. Чтобы попасть домой, я должен умереть. Правда, я могу умереть по-настоящему, но практически это исключено... 
И вдруг его осенило. Да кто же это осмелится в наши дни рисковать жизнью избирателя? Нет, эти Нелимитированные Приключения не могут подвергать человека настоящим опасностям. 
Джонс сказал ему об этом одном из десяти тысяч, чтобы приключение выглядело более реальным. 
Вот это больше похоже на правду. Пирсен лег, закрыл глаза и приготовился умереть. 
Он умирал, а мысли роем клубились у него в голове, давно забытые мечты, надежды, опасения. Пирсен вспомнил свою единственную службу и то смешанное чувство облегчения и сожаления, с которым он оставил ее. Вспомнились ему чудаковатые трудяги родители, которые упорно не желали пользоваться незаслуженными, как они говорили, благами цивилизации. Никогда в жизни Пирсону не приходилось столько думать, и вдруг оказалось, что существует еще один Пирсен, о котором он прежде не подозревал. 
Новый Пирсен был на редкость примитивен. Он хотел жить, и больше ничего. Жить во что бы то ни стало. Этот Пирсен не желал умирать ни при каких обстоятельствах... пусть даже воображаемых. 
Два Пирсона — один, движимый гордостью, а другой стремлением выжить — вступили в единоборство. Померившись силами, которые у обоих были на исходе, они пошли на компромисс. 
— Стервец Джонс небось думает, что я умру, — сказал Пирсен. — Умру, для того чтобы проснуться. Так пропади я пропадом, если он этого дождется. 
Лишь в такой форме он был способен признать, что хочет жить. 
Качаясь от слабости, он кое-как встал и попробовал освободиться от куста— кровопийцы. Тот присосался крепко. 
С криком ярости Пирсен ухватился за куст и отодрал его от себя. Выдернутые листья полоснули его по ногам, а в это время другие вонзились в правую руку. 
Но зато он освободил ноги. Отшвырнув пинками еще два куста, Пирсен бросился в джунгли с веткой, обвившейся вокруг руки. 
Он долго брел, спотыкаясь; и только когда растения-кровососы остались далеко позади, начал освобождаться от последнего куста. 
Тот завладел уже обеими руками. Плача от боли и злости, Пирсен поднял руки над головой и с размаху ударил ими о ствол дерева. 
Крючочки слегка отпустили. Пирсен снова ударил руками о дерево и зажмурился от боли. Потом еще, еще раз, и, наконец, куст перестал цепляться за него. 
Пирсен тут же побрел дальше. 
Но он слишком долго мешкал, пока раздумывал, умирать ему или не умирать. Кровь ручьями струилась из сотни ранок, и запах крови оглашал джунгли, как набат. Что— то черное стремительно метнулось к нему сверху. Пирсен бросился ничком на землю и, едва успев увернуться, услышал совсем рядом хлопанье крыльев и злобный пронзительный крик. 
Он проворно вскочил и хотел спрятаться в колючем кустарнике, но не успел. Большая чернокрылая птица с малиновой грудью вторично ринулась на него с высоты. 
Острые когти ухватили его за плечо, и он упал. Неистово хлопая крыльями птица уселась ему на грудь. Она клюнула его в глаз, промахнулась, опять нацелилась. 
Пирсен наотмашь взмахнул рукой. Его кулак угодил птице прямо по зобу и свалил ее. 
Тогда он на четвереньках уполз в кусты. С пронзительными криками птица кружила над ним, высматривая какую-нибудь лазейку. Но Пирсен уползал все глубже в спасительную колючую чащу. 
Вдруг он услышал рядом тихий вой, похожий на стон. Да, видно, напрасно он так долго колебался. Джунгли обрекли его на смерть, вцепились в него мертвой хваткой. Похожая на акулу, продолговатая черно-синяя тварь, чуть поменьше той, с которой он дрался, проворно ползла к нему сквозь колючую чащу. 
Одна смерть вопила в воздухе, другая стонала на земле, и бежать от них было некуда. Пирсен встал. С громким криком, в котором перемешались страх, злость и вызов, он, не колеблясь, бросился на черно-синего зверя. 
Лязгнули огромные челюсти. Пирсен рухнул на землю. Последнее, что уловило его угасающее сознание, была разинутая над ним смертоносная пасть. 
Неужели наяву? — с внезапным ужасом подумал он, и все исчезло. 
Он очнулся на белой койке, в белой, неярко освещенной комнате. Пирсен медленно собрался с мыслями и вспомнил... свою смерть. 
Ничего себе приключеньице, подумал он. Надо ребятам рассказать. Только сначала выпить. Сходить куда-нибудь поразвлечься и опрокинуть рюмочку... а то и все десять. 
Он повернул голову. Сидевшая на стуле возле койки девушка в белом халате встала и наклонилась над ним. 
— Как вы себя чувствуете, мистер Пирсен? — спросила девушка. 
— Нормально, — ответил он. — А где Джонс? 
— О ком вы? 
— Шринагар Джонс. Здешнее начальство. 
— Вы, очевидно, перепутали, сэр, — сказала девушка. Нашей колонией руководит доктор Бейнтри. 
— Чем?! — крикнул Пирсен. 
В комнату вошел высокий бородатый человек. 
— Вы свободны, сестра, — сказал он девушке и повернулся к Пирсону. — Добро пожаловать на Венеру, мистер Пирсен. Я доктор Бейнтри, директор пятой базы. 
Пирсен недоверчиво на него уставился. Потом, кряхтя, сполз с кровати и наверняка упал бы, если бы Бейнтри его не подхватил. 
Пирсен с изумлением обнаружил, что забинтован чуть ли не с головы до пят. 
— Так это было наяву? — спросил он. 
Бейнтри помог ему добраться до окна. Пирсен увидел расчищенный участок, изгороди и зеленеющую вдали опушку джунглей. 
— Один на десять тысяч, — с горечью произнес он. — Вот уж действительно везет как утопленнику. Я ведь мог погибнуть. 
— Вы чуть было не погибли, — подтвердил Бейнтри. Однако в том, что вы попали на Венеру, неповинны ни статистика, ни случай. 
— Как вас понять? 
— Выслушайте меня, мистер Пирсен. На Земле жить легко. Людям больше не приходится бороться за свое существование; однако, боюсь, они добились этого слишком дорогой ценой. Человечество остановилось в своем развитии. Рождаемость непрерывно падает, а количество самоубийц растет. Границы наших владений в космосе продолжают расширяться, но туда никого не заманишь. А их ведь нужно заселить, если мы хотим выжить. 
— Слышал я уже в точности такие слова, — сказал Пирсен. — И в киножурнале, и по солидо, и в газете читал... 
— Они, я вяжу, не произвели на вас впечатления. 
— Я этому нс верю. 
— Верите или нет, — твердо ответил Бейнтри, — но все равно это правда. 
— Вы фанатик, — сказал Пирсен. — Я не намерен с вами спорить. Пусть даже это правда — мне-то что? 
— Нам катастрофически не хватает людей, — сказал Бейнтри. — Чего мы только не придумывали, как ни старались найти желающих. Никто не хочет уезжать с Земли. 
— Еще бы. Дальше что? 
— Лишь один-единствениьш способ оправдал себя. Мы основали агенство Нелимитированных Приключений. Всех подходящих кандидатов отвозят сюда и оставляют в джунглях. Мы наблюдаем за их поведением. Это отличный тест, полезный и для испытуемого и для нас. 
— Ну, а что бы со мной случилось, если бы я не удрал тогда от тех кустов? 
Бейнтри пожал плечами. 
— Так, значит, вы меня завербовали, — сказал Пирсен. Сперва погоняли по кругу с препятствиями, потом увидели, какой я молодец, и в самую последнюю секунду спасли. Я, наверно, должен быть польщен таким вниманием. И тотчас же осознаю, что я не какой-нибудь неженка, а крепкий, неприхотливый парень. И конечно, я полон отваги, мечтаю о славе первооткрывателя? 
Бейнтри молча глядел на него. 
— И разумеется, тут же запишусь в колонисты? Да что я, псих, по-вашему, или кто? Неужто вы всерьез считаете, что я брошу шикарную жизнь на Земле, чтобы вкалывать у вас тут в джунглях или на ферме? Да провалитесь вы хоть к черту в пекло вместе с вашими душеспасительными планами. 
— Я прекрасно понимаю ваши чувства, — заметил Бейнтри. С вами обошлись довольно бесцеремонно, но этого требуют обстоятельства. Когда вы успокоитесь... 
— Я и так спокоен! — взвизгнул Пирсен. — Хватит с меня проповедей о спасении мира! Я хочу домой, хочу в Дворец развлечений. 
— Мы можем отправить вас с вечерним рейсом, — сказал Бейнтри. 
— Что? Нет, вы это серьезно? 
— Вполне. 
— Ни черта не понимаю. Вы что, на сознательность решили бить? Так этот номер не пройдет — я еду, и конец. Удивляюсь, как это у вас хоть кто-то остается. 
— Здесь никто не остается, — сказал Бейнтри. 
— Что?! 
— Почти никто, исключения очень редки. Большинство поступает так же, как вы. Это только в романах герой вдруг обнаруживает, что он обожает сельское хозяйство и жаждет покорять неведомые планеты. В реальной жизни все хотят домой. Многие, правда, соглашаются помогать нам на Земле. 
— Каким образом? 
— Они становятся вербовщиками, — ответил Бейнтри. — Это и в самом деле занятно. Ты ешь, пьешь и наслаждаешься жизнью, как обычно. Но когда встречается подходящий кандидат, ты уговариваешь его испытать воображаемое приключение и ведешь в агентство... Вот как Бенц привел вас. 
— Бенц? — изумился Пирсен. — Этот подонок — вербовщик? 
— Конечно. А вы думали, что вербовщиками у нас служат ясноглазые идеалисты? Все они такие же люди, как вы, Пирсен, так же любят повеселиться, ищут легкой жизни и, пожалуй, даже не прочь оказать помощь человечеству, если это не очень хлопотно. Я думаю, такая работа вам понравится. 
— Что ж, попробовать можно, — согласился Пирсен. Забавы рядом. 
— Мы большего не просим. 
— Но откуда же вы тогда берете новых колонистов? 
— О, это любопытная история. Представьте себе, мистер Пирсен, что многим из наших вербовщиков через несколько лет вдруг делается интересно, что же здесь происходит? И они возвращаются. 
— Ну ладно, — сказал Пирсен. — Так и быть, я поработаю на вас. Но только временно, пока не надоест. 
— Конечно, — сказал Бейнтри. — Вам пора собираться в дорогу. 
— И назад меня не ждите. Ваш душеспасительный рэкет — на любителя. А я человек городской. Мне нужен комфорт. 
— Да, конечно. Кстати, вы отлично вели себя в джунглях. 
— Правда? 
Бейнтри молча кивнул. 
Пирсен не отрываясь глядел на поля, постройки, изгороди; глядел он и на дальнюю опушку джунглей, с которыми только что сразился и едва не вышел победителем. 
— Нам пора, — сказал Бейнтри. 
— А? Ладно, иду, — ответил Пирсен. 
Он медленно отошел от окна, чувствуя легкую досаду, причину которой так и не смог определить. 

Вторжение на рассвете

Эта система насчитывала одиннадцать планет, но Дилон уже выяснил, что на планетах внешнего кольца вообще не было жизни, на четвертой от солнца она только зарождалась, на третьей, вероятно, вскоре появится. И лишь на второй голубом шарике с единственной луной — он наконец обнаружил разумных существ. Туда-то Дилон и направил свой корабль. 
Он подобрался к планете, под покровом темноты проскользнул сквозь атмосферу, прошил плотный слой дождевых туч, сам больше похожий на облачко, и совершил посадку с той лихорадочной суетой, которая с головой выдает землянина. 
Когда корабль наконец приземлился, до рассвета оставался еще целый час, тот самый час, когда жизнь — неважно, какая планета ее породила, — замирает, и создания теряют бдительность. Примерно так говорил ему отец перед тем, как Дилон покинул Землю, Вторжение на рассвете являлось главной тактической уловкой землян, досконально разработанной для того, чтобы с наибольшим успехом захватывать иные миры. 
— Однако все знания не гарантируют от ошибок, — напомнил ему отец, — когда имеешь дело с таким непредсказуемым явлением, как разум. 
Сделав это заявление, старик назидательно кивнул и продолжил: 
— Помни, ты можешь перехитрить метеорит, предугадать ледниковый период, предсказать рождение новой звезды. Но что, собственно, ты знаешь об этих непостижимых и переменчивых существах, которые обладают разумом? 
Не очень многое, сознался Дилон. Но он верил в свою молодость, напор и ловкость и доверял уникальной технике нападения, разработанной на Земле, С помощью искусства вторжения землянин мог пробить себе путь к самой вершине — в любой обстановке, чуждой и враждебной. 
Дилона с пеленок учили, что жизнь — это непрерывная борьба. Он уяснил, что Галактика огромна и опасна и состоит в основном из пустоты и раскаленных звезд. Но временами встречаются и планеты, а на планетах — разумные существа, весьма различные по облику и размерам, но равно ненавидящие все, что не похоже на них. Всякое сотрудничество между расами исключено. И жизнь среди них требовала от землянина предельного мастерства, выдержки и находчивости. Но даже имея все это, выживание невозможно без разрушительной техники, созданной земными учеными. 
Дилон был способным учеником, готовым на все. Он был ярым сторонником Исхода и, наконец, подобно миллионам молодых людей до него, получил собственный космический корабль и отправился в поиск, навсегда покинув маленькую перенаселенную Землю. И вот наконец он встретил свою судьбу. 
Корабль сел в джунглях, неподалеку от деревни с хижинами, крытыми тростником, и скрылся в густых зарослях. Дилон нетерпеливо ждал, пока рассвет не выкрасил небо в белый цвет с едва заметным розовым оттенком. Никто не объявил на него охоту, не посыпались бомбы, не понеслись ракеты. Надо полагать, его прибытия не заметили. 
До того как солнце планеты появилось над горизонтом, Дилон провел необходимые анализы. Он определил состав атмосферы, силу тяжести, оценил энергию и спектр солнечного излучения и тоскливо покачал головой. Планета, подобно большинству планет в Галактике, была вряд ли пригодна для земной формы жизни. У него в запасе примерно час, за который он и должен завершить вторжение. 
Дилон нажал на кнопку самоликвидации и быстро покинул кабину. Через минуту корабль за его спиной превратился в пепел, подхваченный утренним ветерком и развеянный по всем джунглям. Отрезав путь назад, Дилон направился к деревне чужаков. 
Подойдя ближе, он увидел, что хижины местных жителей сложены из дерева, тростника и обтесанных вручную камней. Строения казались довольно прочными и явно подходили для здешнего климата. Дорог не было и в помине; только тропинки, петляющие сквозь джунгли. Ни силовых установок, ни фабрик. Цивилизация раннего периода, решил Дилон, завоевать такую — ничего не стоит. 
Дилон уверенно двинулся вперед и тут же наткнулся на туземца. 
Оба уставились друг на друга. Житель планеты оказался двуногим, но ростом значительно превосходил землянина и имел хорошо развитый череп. Носил он лишь простую, набедренную повязку. Из-под серой шерсти виднелась светло-коричневая кожа. Чужак не выказал ни малейшего испуга. 
— Ир-тай! — произнесло существо, что Дилон определил как возглас удивления. 
Торопливо оглянувшись по сторонам, Дилон никого больше не заметил и решил, что этот абориген обнаружил его случайно. Он слегка напрягся и согнул ноги в коленях. 
— К' тал тай а... 
Дилон прыгнул. Чужак попытался увернуться, но Дилон, как кошка, изогнулся в полете и крепко вцепился в руку туземца. 
Большего не требовалось. Физический контакт установлен, а остальное уже пустяк. 
Несколько столетий назад взлет рождаемости резко увеличил население Земли. Но ни одна из тысячи планет не годилась для человека. Предлагались возможные варианты: например, изменение чуждой среды и создание земных условий. Или биологические изменения самого человека, его "подгонка" под новые условия. Возобладал третий путь. Он заключался в огромной пластичности психики, свойственной всем разумным расам. 
Землян с детства обучали искусству вторжения в чужое сознание. С такой способностью землянин мог жить на любой планете, просто занимая мозг одного из ее обитателей, содержащий вдобавок еще и нужную информацию. Врожденная привычка к соперничеству, отшлифованная учебой агрессивность были надежным гарантом того, что в схватке за тело с чужим разумом землянин окажется победителем. 
В первый момент Дилон испытал глубокое сожаление по поводу гибели собственного тела, которое следовало уничтожить немедленно, чтобы не оставалось никаких следов. Только он и его "носитель" должны знать, что место занято захватчиком. 
А в конечном итоге знать об этом будет лишь кто-то один. 
И теперь, внедрившись в разум чужака, Дилон всецело сосредоточился на предстоящей схватке. Барьеры рушились один за другим по мере продвижения к центру, в котором обитало "Я-есть-Я". Когда он возьмет и эту цитадель, вытеснив обитающую там личность, тело будет полностью принадлежать ему. 
Поспешно воздвигаемые заграждения рушились под стремительным натиском Дилона Какое-то время он думал, что уже первый штурм приведет к победе. И вдруг потерял направление, заблудившись в неясной, бесформенной мгле, окутавшей нечеловеческое сознание чужака. Туземец оправился после шока. Дилон ощутил медленно растущую силу сопротивления. 
Кажется; ему предстоит настоящая битва. 
На территории сознания чужака начались переговоры. 
— Кто ты? 
— Эдвард Дилон с планеты Земля, А ты? 
— Арек. Мы зовем наш мир K'eгpa. Что тебе нужно здесь, Дилон? 
— Немножко жизненного пространства, Арек. — усмехаясь, сказал Дилон. — И ты можешь мне его дать. 
— Будь я проклят... Проваливай из моего мозга! 
— Не могу, — возразил Дилон. — Теперь уже некуда. 
— Понимаю, — задумался Арек. — Плохо дело, но тебя сюда не приглашали. И что-то подсказывает мне, что ты хочешь куда больше, чем немного жизненного пространства. Тебе нужно все, не так ли? 
— Да, — согласился Дилон. — Я должен иметь контроль над всем, иного выхода нет. Но если ты не станешь сопротивляться, я, возможно, оставлю местечко и для тебя, хотя это и не принято. 
— Не принято? 
— Конечно, — подтвердил Дилон. — Разные расы не могут сосуществовать. Таков закон природы. Сильнейший выживает слабейшего. Но я могу попробовать, хотя бы какое-то время. 
— Не делай мне поблажек, — сказал Арек и разорвал контакт. 
Серая мгла обернулась густой чернотой. И Дилон в ожидании предстоящей схватки ощутил первые признаки сомнений по поводу собственного безусловного успеха. 
Арек казался существом на низком уровне развития, но овладел ситуацией с ходу, приспособился к ней и теперь был готов к борьбе. Возможно, он не так уж и опасен, но все может быть... 
Что же это за существо? 
Дилон стоял на каменистом холме в окружении зазубренных скал. Вдали в дымке виднелась цепь высоких голубых гор. В глаза било солнце, ослепительное и горячее. По склону холма в направлении Дилона ползло черное пятно. 
Дилон отпихнул ногой камень с дороги и стал ждать, пока пятно не примет какие-то более-менее конкретные очертания. 
Так создавался образ ментальной битвы, где мысли обретают материальные формы, а идеи воплощаются в осязаемые предметы. 
Пятно превратилось в кегранина. Он внезапно навис над Дилоном, огромный, с напружиненными мускулами, вооруженный мечом и кинжалом. 
Дилон отступил, избежав первого удара. Схватка происходила в узнаваемом, а следовательно, в подконтрольном образе. Чужаки обычно вызывали образ идеального представителя своей расы с преувеличенными атрибутами мощи. Образ создавался неизменно грозным, пугающим, непобедимым, но обычно именно здесь и крылся внутренний изъян. Дилон решил рискнуть, сыграв на нем. 
Кегранин сделал выпад. Дилон увернулся, упав на землю, и неожиданно ударил кегранина обеими ногами. Кегранин попытался отпрыгнуть, но оказался слишком медлительным: ботинки Дилона с силой врезались ему в живот. 
Торжествующий Дилон бросился вперед. Он понял, что сделал правильный ход. 
Увернувшись от меча, Дилон сделал ложный выпад, кегранин попался на удочку, на мгновение раскрывшись, и Дилон двумя точными ударами ребром ладони сломал противнику шею. 
Кегранин рухнул, сотрясая землю. Дилон наблюдал за его агонией с некоторой долей сочувствия. Идеальный образ бойца у всех рас был внушительнее реального прототипа — сильнее, отважнее, искуснее, и в этом была его слабость: он оказывался слишком громоздким и неповоротливым в своем грандиозном величии. Для "картинки" это, конечно, великолепно, однако для "боевой машины" ахиллесова пята. 
Мертвый гигант исчез. Дилон уже решил, что победа осталась за ним, как вдруг услышал за спиной рычание. Обернувшись, он увидел длинное, похожее на пантеру, черное приземистое животное с прижатыми ушами и оскаленными клыками. 
Значит, у Арека еще остались резервы. Однако Дилон знал, сколько энергии отнимает психологическая битва. Через некоторое время силы чужака окончательно иссякнут, и тогда... 
Дилон, подняв с земли меч гиганта, начал отступать, пока не уперся спиной в высокий валун. Пантера шла прямо на Дилона, однако его позиция предлагала зверю сначала перемахнуть ограду, образованную валунами в половину человеческого роста. Солнце светило Дилону прямо в глаза, легкий ветерок швырял горсти песка в лицо. Когда пантера прыгнула. Дилон наотмашь рубанул ее мечом, и зверь рухнул на камни. 
Несколько долгих часов подряд Дилон раз за разом уничтожал пеструю компанию кегранских тварей, расправляясь с ними так, как сражался бы с земными животными. 
С носорогом — или, по крайней мере, очень похожим зверем — он справился легко, несмотря на внушительные размеры и быстроту животного. Дилон заманил зверя к краю скалы, и тот рухнул в пропасть. "Кобра" оказалась куда опасней и едва не плюнула ему ядом в глаза, прежде чем Далон разрубил ее надвое. "Горилла" была сильна и чрезвычайно подвижна. Но ей так и не удалось наложить свои мохнатые лапы на человека — Дилон, ловко увертываясь и делая выпады, как фехтовальщик, буквально истыкал ее мечом. Бронированный тиранозавр вел себя весьма настойчиво, и Дилону пришлось устроить целый камнепад, похоронивший ящера. 

* * *

Дилон давно потерял счет схваткам. Однако в конце концов с кружившейся от усталости головой и зазубренным осколком меча он остался один. 
— Довольно, Дилон? — послышался голос Арека. 
— Ну уж нет, — сквозь пересохшие до черноты губы просипел Дилон. — Ты не сможешь продолжать бесконечно, Арек. Есть предел даже твоей жизнеспособности. 
— Ты думаешь? — переспросил Арек. 

* * *

— Тебе недолго осталось. — заявил Дилон, пытаясь продемонстрировать уверенность в себе, которую, однако, уже не испытывал. — Почему бы не проявить благоразумие? Я оставлю тебе немного места, обещаю. Я... знаешь, я даже испытываю к тебе некоторое уважение. 
— Благодарю, Дилон, — ответил Арек. — Это взаимно. Так что если ты признаешь поражение... 
— Нет, — заявил Дилон. — Условия ставлю я! 
— Ну ладно, — произнес Арек. — Ты сам напросился на неприятности! 
— Так давай их сюда, — пробормотал Дилон. Каменистый холм мгновенно исчез. 
Дилон стоял по колено в сером болоте. Из мха и стоячей воды поднимались ряды гигантских сучковатых деревьев; белесые, как рыбье брюхо, лилии раскачивались и трепетали, несмотря на полное безветрие. Над водой, цепляясь за грубую кору деревьев, висел плотный белый туман. Вокруг не раздавалось ни звука, хотя Дилон и ощущал кипевшую в болоте жизнь, Медленно осматриваясь, он выжидал, вдыхая затхлый воздух, вонь разложившихся растений и переставлял ноги в клейкой жиже. И тут до него дошло... 
Ведь на K'eгpe нет болот! 
Он чувствовал это с той внутренней уверенностью, которую каждый землянин ощущал в чужих мирах. К тому же сейчас и сила тяжести иная, и состав атмосферы другой. Даже грязь под ногами не такая, как на K'eгpe. 
Мысли мелькали так быстро, что он не успевал их как следует проанализировать. Неужели кегряне освоили космические перелеты? Невозможно! Тогда как же Арек мог так хорошо знать чужую планету? Слышал о ней? Или это плод его фантазии? Такой реальный? 
Ему в затылок уперся чей-то тяжелый взгляд. Атака застала задумавшегося Дилона врасплох. 
Он попытался сдвинуться с места, но ноги увязли в жиже. С одного из нависших над водой деревьев свалилась тяжелая ветка. Дилон вдруг заметил, что деревья раскачиваются и трещат. Ветви гнулись книзу, скрипели и, отламываясь, дождем сыпались на него. 
А ведь было полное безветрие. 
Обескураженный, Дилон продирался сквозь топь, стремясь отыскать твердую почву и место, где не было деревьев. Но огромные стволы поднимались из воды повсюду, да и островка земли в болоте тоже не находилось. Ураган из ветвей усилился, и Дилон брел, закрыв голову руками. Он жаждал сразиться хоть с кем-то живым, но вокруг было лишь одно стоячее болото. 
— Выходи! — закричал Дилон. 
Что-то ударило его под колени, и он шлепнулся в тину. С трудом поднялся и свалился опять. И тут едва не потерявший сознание Дилон увидел укрытие. Он дотащился до огромного дерева и вцепился в мшистые корни. Ветви злобно раскачивались и трещали, но дерево не могло дотянуться до него. Наконец он в безопасности! 
Он еще не успел обрадоваться, как с ужасом заметил, что растущие у основания дерева лилии длинными стеблями обвили его лодыжки. Он попытался вырваться из гибких сетей, однако стебли, обвившие ноги, словно белые змеи, затягивались все туже. Резким движением Дилон оборвал их и побрел прочь от обманчивого укрытия. 
— Сразись со мной! — требовал Дилон, Никакого ответа. Длинные стебли лилий; подрагивая, словно от вожделения, вновь потянулись к нему, над головой захлопали крылья болотной нечисти, почуявшей близкую развязку. Дилон покачнулся и вдруг ощутил, как что-то теплое и скользкое коснулось его лодыжки. 
А вот теперь он знал, что делать. 
Понадобилось лишь мгновение, чтобы к нему вернулась былая уверенность. Головой вперед Дилон нырнул в мутную зеленую воду... 
И тут же болото успокоилось. Огромные стволы замерли на фоне грифельного неба, лилии поблекли, белый туман неподвижно завис над болотом, окутав шероховатые стволы деревьев, а птицы беззвучно ушли ввысь. 
Какое-то время на поверхности воды лопались пузыри, но затем исчезли и они. 
С глубокими царапинами на шее и спине Дилон вынырнул на поверхность, сжимая в руках бесформенное полупрозрачное существо — хозяина болота. 
С трудом добравшись до дерева, Дилон с размаху шмякнул ослабевшее существо о ствол, добивая его. И устало сел на корни, Никогда прежде он не был столь измотан схваткой и не чувствовал себя так скверно. И никогда раньше он не сомневался в необходимости бесконечной борьбы. Зачем все это, если жизнь занимает лишь ничтожную клетку на огромной карте бытия. Разве можно сопоставить краткий миг его существования с ходом планет или величественным сиянием солнц? Дилон был поражен собственным бесстыдством — ну можно ли с таким упрямством цепляться за жизнь? 
Теплая уютная вода достигла груди. Жизнь, сонно сказал себе Дилон, есть не что иное, как просто зуд на шкуре не-жизни, паразит материи. Оценивая количественно, говорил он себе, когда вода достигла шеи, что значит ничтожество жизни по сравнению с неизмеримостью не-жизни? Если не-жизнь естественна, думал он, погружаясь в воду по подбородок, то жизнь — своего рода болезнь, самое здравое в ней — это ожидание смерти. 
Мысль о смерти казалась приятной в тот момент, когда вода ласкала его губы. Борьба сменяется отдыхом, болезнь — исцелением. Так легко погрузиться вниз, где ждет забвение... 
— Вот и славно, — прошептал Дилон, подтягивая голову к коленям. — Ты хорошо потрудился, Арек. Может, и ты устал? Может, от тебя не осталось ничего, кроме слабой эмоции? 
Стало темно, и в темноте нечто, напоминавшее Дилона в миниатюре, обняло его за плечи и принялось нашептывать прямо в ухо. 
— Есть вещи и похуже смерти, — сказало его подобие. — Есть вещи, с которыми ни одно живое существо не может жить. Это знание вины, утаенное в самых глубинах сознания, отвратительное и ненавистное, но знание, от которого никуда не деться. 
Смерть предпочтительнее этого знания, Дилон. Она становится даром, последней надеждой, к ней взывают, а иные пройдохи специально укладываются на смертное ложе, чтобы привлечь ее... когда возникает нужда заглянуть поглубже в самого себя. 
Дилон не желал слушать советчика, так похожего на него самого, однако миниатюре вцепилась ему в плечи и указующе ткнула пальцем. И Дилон увидел. как в темноте, сгущаясь, рождается что-то странно знакомое... 
— Только не это, Дилон, — умолял двойник. — Пожалуйста, только не это! Выбери смерть! Будь отважен! Главное — умереть в нужное время! 
Дилон, все более узнавая приближающийся образ, содрогался от дикого, невообразимого ужаса. В кошмарном образе крылось знание, выплывающее из темных глубин, тайное знание своей вины за все, о чем он когда-либо думал и что делал. 
— Скорее, Дилон! — кричал его двойник. — Будь тверд, будь смел, будь правдив! Умри, пока еще не знаешь, кто ты на самом деле! 
И Дилону действительно захотелось умереть. Со вздохом огромного облегчения он начал высвобождаться из объятий двойника, чтобы позволить своей сущности ускользнуть в небытие... 
И не смог. 
— Помоги мне! — закричал он. 
— Не могу! — ответила копия. — Ты должен сделать это сам. 
Дилон попытался снова. Знание было уже рядом. Дилон просил смерти, умолял о ней, но не мог позволить себе умереть. 
Оставалось одно. Собрав остаток сил, Дилон отчаянно бросился навстречу надвигающемуся образу. 
И тот исчез. 
А спустя мгновение Дилон осознал, что битва окончена. Он в одиночестве стоял на завоеванной территории. Несмотря ни на что, он победил! У его ног лежала покинутая цитадель, ждущая нового властителя. Дилон ощутил прилив уважения к Ареку. Славный был соперник, стоящий противник. Возможно, он и уступит Ареку немного жизненного пространства, если тот не попытается... 
— Очень любезно с твоей стороны, Дилон, — загремел голос. 
Дилон не успел отреагировать. Он попал в такой могучий захват, что всякая мысль о сопротивлении казалась бессмысленной. Только теперь Дилон осознал истинную мощь разума кегранина. 
— Ты все делал просто здорово, Дилон, — сказал Арек. — Тебе не следует стыдиться борьбы, которую ты проиграл. 
— Так у меня не было ни единого шанса? — спросил Дилон. 
— Не было, — мягко ответил Арек. — Ты, как и большинство представителей юных рас, считаешь свой земной метод вторжения уникальным. Однако K'eгpa древний мир, и за время своего существования мы подвергались вторжению множество раз как физическому, так и ментальному. Поэтому нам это не в новинку. 
— Ты играл со мной! — воскликнул Дилон. 
— Я хотел выяснить, что вы из себя представляете, — пояснил Арек. 
— Ты, должно быть, сейчас лопнешь от самодовольства! Для тебя это была всего-навсего игра. Ладно, теперь давай ее завершим. 
— Что ты имеешь в виду? 
— Убей меня! 
— Зачем? — поинтересовался Арек. 
— Затем... а что, собственно, тебе остается? Почему у меня должна быть иная участь, чем у остальных? 
— Ты встретился кое с кем из остальных, Дилон. Ты сражался с Эйтаном, обитавшим на своей болотистой планете до того, как отправиться в путешествие. А твой вкрадчивый двойник — это Оолемрик, прибывший сюда совсем недавно. И все они поначалу очень походили на тебя — так же рвались в бой. 
— И?.. 
— Мы приняли их, освободив место, и стали гораздо богаче. Вместе мы нечто гораздо большее, чем те слабые создания, что существовали поодиночке. 
— Вы живете все вместе? — прошептал Дилон. — В твоем теле? 
— Конечно. Хорошие тела в Галактике редкость, да и подходящих мест для житья не так уж много. Дилон, познакомься с моими партнерами. 
И Дилон снова увидел аморфное существо, и покрытого чешуей Оолемрика, и еще дюжину других. 
— Но такого просто не может быть! — воскликнул Дилон. — Чуждые друг другу расы не могут жить вместе! Жизнь — это вечная борьба. В этом основной закон природы! 
— Добавь: свойственный юным расам, — пояснил Арек. — Мы давно открыли, что сотрудничество означает выживание для всех, причем гораздо успешнее. Скоро ты сам в этом убедишься. Добро пожаловать в нашу конфедерацию, Дилон. 
И Дилон, все еще ошеломленный, вступил в цитадель.